Эпизод 2
- Хей, вот это урод! Кто его сюда воткнул?
Анджело вздрогнул, когда резкий ломающийся голос выдернул его на морозную улицу оттуда, где он только что пребывал. Он видел этих мальчишек в школе – они учились в пятом или в шестом и вечно трясли малышей на пути в буфет, набивая карманы отобранными монетками. У длинного, в полосатом шарфе, висели через плечо хоккейные коньки – наверное, ребята катались на площади. Анджело хотел было развернуться и быстро шмыгнуть в ближайший магазин, но приятель Шарфа уже оказался у него за спиной и ткнул между лопаток рукавицей:
- Чо, нравится искусство?
Мальчик молча кивнул. Он никогда раньше не видел ледяных скульптур, и уж тем более –ангелов. Крылатый был ростом с отца Анджело, если не выше, и в середке у него все просвечивало и переливалось голубыми искрами, а в огромных глазах намерзли невыплаканные слезы. Солнце подтопило лед, и ангел поник плечами, чуть склонившись вперед, будто желал поведать Анжело какую-то страшную тайну.
- А ты знаешь, что за погляд надо платить? – снова ткнула в спину твердая рукавица.
Мальчик съежился, заозирался по сторонам, робко пробормотал:
- Так не платит же никто...
- Дык никто ж и не смотрит, - гыкнул Шарф, ухмыляясь обветренным ртом. – А ты уже битый час перед этой сосулькой торчишь, мы видели.
- Короче, гони монету, шкет! – тычок больнее, чем два предыдущих, швырнул Анджело в сторону Длинного. Тот ухватил мальчика под локоть и оттащил к глухой стене магазина, за спину скульптуры:
- Давай, что у тебя есть! А то этот ангел тебе надгробием станет!
Мальчик сунул дрожащую руку в карман, судорожно сжимая потрепанную бумажку:
- Нету у меня ничего! Пустите...
Через тело между прозрачными крыльями он видел спешащих мимо людей – смеющихся, озабоченных, высматривающих нужное в ярко разукрашенных витринах. Только его никто не видел. Будто между ним и взрослыми был арктический ледник – вечный и непреодолимый. Но тут все заслонил зеленый пуховик – приятель Шарфа, широкий, как бабушкин комод, схватил его за вторую руку и принялся выворачивать из кармана:
- Лучше сам отдай, чмо! Хуже будет...
Было больно, но заплакал Анджело от беспомощности:
- Не надо, пожалуйста... Это на подарки деньги. Я сам заработал.
- Так значит, есть все-таки бабло, - Пуховик заломил руку ему за спину и принялся разжимать скрюченный кулак. – А врать нехорошо.
Анджело не врал. Он три месяца собирал бутылки и банки из-под пива, чтобы хватило на подарок отцу. Даже решил, что купит – замечательную зажигалку с раздвоенным пламенем, меняющим цвет, и зеркальцем в сверкающей металлической крышечке. Маме он мог сам что-нибудь смастерить – она всем была довольна. Но в прошлом году он склеил из цветного картона футляр для очков – отец все жаловался, что старый совсем изорвался, и очки для чтения валяются, как попало. Анджело с гордостью положил запакованное изделие под елку, предвкушая, как обрадуется папа, когда разорвет блестящую обертку. Самому мальчику творение его рук казалось положительно прекрасным.
Он до сих пор помнил лицо отца, когда тот вытряхнул из пакетика красно-белый футляр, размер и форму которого Анджело в строжайшей тайне скопировал со старого.
- Что это? – губы под редкими усами презрительно скривились. – Ловушка для тараканов? Лапоть? Или может, лапоть, которым можно давить тараканов?
Гости, сидевшие вокруг стола, пьяно заржали, и отец смеялся вместе с ними, широко разевая рот, так что Анджело видел застрявшую у него между зубов укропину из рассола.
- Это... это очечник, - пробормотал пунцовый от стыда мальчик. – Для тебя.
Но его уже никто не слушал. Разговор пошел дальше, а злосчастный футляр был небрежно брошен на скатерть между тарелкой с холодцом и пустой бутылкой.
Воспоминание вызвало у Анджело новый прилив стыда, внезапно набухший на гребне пеной ярости. Сцепив зубы, он извернулся и лягнул Шарфа в коленку. Подросток взвыл, хватка его ослабла.
- Ах ты, гнида мелкая! – рукавица Пуховика воткнулась в живот мальчика.
Анджело понял, что не может вдохнуть, и, обмякнув, повалился на колени. Кулак разжался. Чужие пальцы подхватили выскользнувшую бумажку. Раздался топот ботинок, и сквозь мокрые ресницы мальчик разглядел, что остался один. Только ангел распростер над ним прозрачные крылья, через которые в лицо Анджело заглядывала обманутая фонарями ночь.
Домой он пришел поздно. На автобус денег не осталось, и мальчик долго брел по залитым призрачным оранжевым светом улочкам, засунув руки глубоко в карманы пальто и жалея, что не надел шапку.
Его отсутствия не заметили. Из кухни доносились чужие пронзительные голоса, какие всегда становились у родителей, когда они ссорились. У мамы в горле будто вырастала железная флейта и выла, выла на все более высоких тонах, злая и непреклонная, пока на самой верхней ноте не захлебывалась мокрыми всхлипами. Отцов же бас наоборот уходил вниз, совсем в живот, где и гудел, рявкая, как приближающийся к станции поезд: «Уйди-и! Задавлю-у!»
Анджело тенью просочился в гостиную, в уголок за шкафом. Своей комнаты у него не было, единственную спальню занимали родители. Он свернулся клубочком на диване, одновременно служившем ему кроватью, медленно согреваясь. Через стенку доносились особенно восклицательные ноты дуэта. Отцовское, паровозное: «Я же не виноват... Сволочи! Перед самым рождеством уволили...» И мамино тонкое, флейтное: «Жить-то на что... А ребенок... Хоть не пил бы, урод!»
Рука друга свесилась со спинки, заботливо легла на плечо. Анджело сжал теплую шерстяную лапку, притянул обезьянку к себе:
- Знаешь, Жако, во всем этот ангел виноват. Если б не он... Если б я не засмотрелся, то давно бы уже был в магазине, и эти дураки-старшеклассники меня бы даже не заметили! Я ведь тогда почти дошел.
Друг слушал внимательно, склонив ушастую голову на бок. Пуговичные черные глаза понимающе поблескивали.
- А теперь до рождества всего три недели осталось. Знаешь, сколько бутылок надо насобирать? Смотри, пол-литра из-под пива стоит 17. Из-под колы маленькая – 10. Вот банка любая – уже лучше, за нее 40 дают. А за водку, поллитрашку, только 20. Выходит, чтобы успеть на зажигалку скопить, мне надо в день находить по... по... – Анджело беззвучно зашевелил губами, загибая пальцы. Друг сидел молча, стараясь не мешать расчетам, и ободряюще улыбался плюшевым розовым ртом.
За стенкой вдруг взвизгнуло особенно скрипично, что-то грохнуло и стеклянно зазвенело. По коридору загрохотали шаги. Дверь распахнулась, ударив круглой металлической ручкой в стену. Посыпалась штукатурка.
Анджело испуганно вздернул голову. В проходе стоял отец, тяжело опираясь о косяк. Одутловатое красное лицо влажно поблескивало, нижняя губа щетинисто отвисла, глаза, в которых плескалась размытая голубизна, обегали комнату, будто что-то ища. Отлепившись от стены, отец шагнул в гостиную, зашел за шкаф, нетвердой рукой зашарил в ящиках. Грязно ругнулся, выпрямился и полез на книжную полку в углу. Для этого ему пришлось встать на диван. Мальчик замер, крепко обняв мягкое тельце друга, но отец не смотрел на него, будто сыну удалось стать невидимым.
Свернув на одеяло пару потрепанных журналов, рука вынырнула наружу с клоком паутины и запыленной бутылкой. «Поллитрашка. За двадцать», - узнал мальчик. Отец ловким движением скрутил пузырю голову и приник к горлышку. Заросший щетиной кадык дернулся - один раз, второй. Губы оторвались от стекла, чтобы перевести дух. И тут чужие глаза, из которых вымыло всю голубизну, встретили взгляд Анжело.
- А ты чего выпучился, щенок?! – прохрипел низкий голос, будто кто-то говорил у папы в животе, кто-то, кто вовсе не был папой, а только шевелил его губами, выталкивая плохие слова. – Ну?! Ты дневник сегодня показывал? Показывал, спрашиваю?!
Анджело молча затряс головой, тараща глаза, в которые заползал запоздалый ужас. Про дневник он совершенно забыл. С утра там красовалось замечание по поведению, которое он пробовал стереть резинкой так старательно, что проделал на странице уродливую дырку. Дырку, которая говорила сама за себя.
Отец тяжело шагнул на пол, покачнулся, но удержал равновесие, ухватившись за край полки:
- Где дневник?
Анджело только крепче прижал к себе друга. Что сделает папа, если увидит теперь дырку?
- Где, спрашиваю?! Да брось ты эту... – рука с траурными каемками под ногтями протянулась и ухватила друга за ухо. Дохнуло перегаром и гнилью. – Мужик уже большой, а все возишься с мартышкой этой, как сопляк!
Друга рвануло из объятий. Анджело вцепился в родное тельце, пахнущее шерстяным уютом. Но мужчина, притворявшийся отцом, был сильнее. Раздался треск. Мальчика швырнуло на спинку дивана. Перед глазами оказалось обезглавленное тело – из шеи лез ватный снег, красные нитки свисали, как разорванные артерии.
- Жако!
Анджело бросился к все еще улыбающейся голове, свисающей из толстых бесчувственных пальцев. Если действовать быстро, друга, быть может, можно еще спасти!
Пальцы разжались. Нога в грязном шлепанце поднялась, опустилась, вминая добрую мордочку в череп. Хрустнули под подошвой пуговичные глаза. Что-то жалобно пискнуло, умирая.
- Вот тебе твоя мартышка.
Не помня себя, мальчик метнулся с дивана. Вцепился в толстую, обтянутую джинсами ногу, задергал, заколотил кулаками:
- Не трогай его! Перестань! Жако, Жако!
Не ожидавший атаки отец пошатнулся, взмахнул рукой. Бутылка ударилась о шкаф, хрустнуло стекло. Анджело почувствовал на шее прохладные брызги.
- Ах тыть... – что-то рвануло его за шкирку, вздернуло в воздух. Щеку ожгло так, что голова дернулась назад, и в глазах потемнело.
- Что тут... Что ты делаешь? – влажно донеслось до Анджело сквозь шум в ушах. Мама! – Бутылка! Откуда ты взял, паразит?!
И снова про него забыли. Голоса поднимались и опускались, невидимые сквозь слезы, слова увязали в ушах, будто они были полны вывалившихся из друга ватных кишок. Мальчик тихонько сполз по стенке и сел, поджав колени к подбородку. За пеленой влаги две пары ног танцевали сложный танец, не попадая в такт. Они то и дело поддавали сморщенную коричневую тряпочку и хлопья снега – обезьяний мозг.
Наконец, кто-то запнулся и об Анжело. Его вздернули на ноги, поставили перед фланелевой рубашкой, вывалившей клетчатый язык из-под ремня брюк. Он долго не мог понять, чего от него хотели.
- Проси прощения, - наконец, просочилось через вату в ушах. Пальцы с облупившимся лаком на ногтях тряхнули его за плечи. – Извинись перед отцом.
Мальчик молчал, уставясь в пол. Разве правильно извиняться перед убийцей?
- Все! Ты сам напросился!
Воротничок рубашки врезался в горло. Анджело быстро-быстро перебирал ногами, но носки едва успевали касаться пола. Мгновение – и он уже стоял на лестнице. Знакомая дверь с именем отца на табличке захлопнулась перед носом. Анджело непонимающе смотрел на лакированное дерево. Оно скользнуло внутрь, на бетонный пол шлепнулось пальто. Один ботинок выкатился следом, второй пролетел дальше и запрыгал вниз по лестнице. Из коридора дохнуло гадко, рявкнуло паровозным нутром:
- Иди погуляй! Охладись. Как надумаешь извиниться, придешь!
Дверь захлопнулась снова. Щелкнул замок. Половицы скрипнули под тяжелыми шагами, и все стихло. Анджело немного подождал. Зачем-то надавил рукой на полированное дерево. Оно не подалось. Мальчик натянул пальто и пошел искать второй ботинок.