Эпизод 4
У Анджело зуб на зуб не попадал. Он всегда знал это выражение, но только теперь понял, что оно по-настоящему значит. Если бы он решил спросить у кого-нибудь дорогу, то едва ли мог бы выдавить хоть одно внятное слово, так скакала зажившая самостоятельной жизнью челюсть. Хотя кого тут спрашивать? На улицах не было ни души.
Заблудился он уже давно. Сначала шел по знакомым улицам, слепой от злости, натыкаясь на редких прохожих. Потом грелся в каком-то супермаркете, открытом до девяти. Потом зайцем проехал в автобусе - там было тепло. Вышел в центре. Тут открыты были только бары, но туда мальчишку, конечно, не пустили бы. Переполненные урны рвало пустыми банками, теми самыми, хорошими, по сорок. Но Анжело их не взял. Он решил никогда больше не собирать бутылки.
Он ужасно устал – весь, кроме ног. Их мальчик уже почти не чувствовал. Пустая лавочка под фонарем манила присесть, но он знал, что так будет только еще холоднее. Внезапно что-то легко коснулось его щеки, будто крыло ночного мотылька. Он неуверенно тронул онемевшую кожу. На дрожащих пальцах остался мазок влаги. Следующая снежинка нагло уселась прямо на кончик носа, отказываясь таять. Анджело задрал голову.
Из черноты за головой фонаря, окруженной растрепанным оранжевым гало, выпархивали пушистые крупные хлопья, будто кто-то потрошил небо, и его ватной начинке ничего не оставалось, как сыпаться на холодный город, пока наверху не останется одна бурая пустая шкура. Снежинка спикировала Анжело на ресницы, глаз ущипнуло. Он зажмурился, тряхнул головой, смахивая снег с волос и побрел в переулок, где дома стояли теснее друг к другу. Может, там будет теплее?
Мостовая здесь была старая, булыжная. Окна низких зданий жались к земле, так что мальчик мог без труда заглянуть в окна первых этажей. На одних были задернуты жалюзи, другие закрывали толстые шторы, где-то просто было темно – только на подоконниках привидениями торчали гипсовые статуэтки и комнатные растения. Но впереди манил из мрака уютный желтый квадрат. Анжело подошел поближе и заглянул через стекло внутрь.
В большой гостиной перед камином развалилась толстая рябая собака, высунув розовый язык. На диване напротив сидели с ногами мальчик и девочка. По телевизору шли мультики, кот и мышонок гонялись друг за другом по большому экрану. На низком столике стояла вазочка, из которой дети то и дело тягали конфеты в ярких бумажках. Седая женщина вязала в кресле. С улицы Анджело были видны только тугие кудряшки на затылке и корзинка с разноцветными клубками на ковре.
Он сделал шаг к окну, надеясь разглядеть побольше. Над столом горела низко висящая лампа в оранжевом абажуре. Пламя камина клало на стены нестрашные тени, заключая сидящих в комнате людей в волшебный круг, перед которым отступали холод, зимняя ночь и одиночество, голодным волком поджидающее в городских улочках. Анджело так захотелось оказаться внутри, в тепле за оранжевой границей. Он сделал еще шажок к окну, ощущая, как идущий от него свет уже согревает онемевшие щеки.
Седая женщина поднялась из кресла и пошла ему навстречу, поправляя сползшую с плеча шаль. Мальчик улыбнулся, едва чувствуя губы, одернул натянутый по самые уши ворот пальто. Он уже видел ее глаза, большие и расплывчатые за стеклами очков, которые смотрели прямо на него. Женщина потянулась вверх и вбок от оконной рамы. Бархатная штора скользнула на место, отрезав камин, толстую собаку, вазочку с конфетами и весь тот теплый домашний мир, частью которого Анджело на мгновение так захотелось стать. Сразу две снежинки мазнули по щекам холодным поцелуем. Мальчик поднял к лицу руки и внимательно посмотрел на них. Может, он был прозрачным? Поэтому женщина в окне не увидела его? Может, ночь превратила его в призрака? Или в ледяную фигуру, вроде плачущего ангела?
Руки были как руки – посиневшие, дрожащие, но вполне плотные из себя, только вот пальцы на них плохо гнулись. Он сунул их глубоко в карманы и побрел дальше по улице. Ботинки загребали снег, оставляя в нем маленькие следы, которые начинали исчезать, как только он убирал ногу. Анджело решил думать о чем-нибудь хорошем, потому что от плохих мыслей становилось только холоднее. Интересно, какие конфеты ели дети у камина? Его любимые, с верблюдом на обертке? Или кислые с клубничной начинкой, которые часто дарила бабушка, когда приезжала на рождество, и которые он всегда вежливо надкусывал, а потом заворачивал в бумажку и прятал под стол? Сейчас он мог бы слопать их целую коробку, несмотря на противный, клеящийся к зубам вкус.
Нет, лучше думать о чем-нибудь другом, а то только еще больше есть захочется. Скажем, о толстой собаке. Потела ли она и поэтому вывалила язык? Где-то он слышал, что собаки потеют языком.
Внезапно звук, донесшийся через ватную тишину, которой обложил мир снег, заставил мальчика насторожиться. Может, ему показалось?
- Анджело!
Нет, кто-то звал его оттуда, где снег висел густо, как мохнатые шнуры, разделявшие дома коридор и кухню.
- Анджело!
На границе ночи и оранжевого спасательного круга, брошенного в нее фонарем, тьма колыхнулась и выплеснула высокую, сутулую фигуру. Сердце Анджело сильнее заколотилось в груди:
- Па... Папа?
Мальчик бросился вперед, оскальзываясь, но вдруг замер, словно стена снега перед ним стала плотной и непроницаемой, как бетон. Человек, шедший ему на встречу, не был его отцом. Точнее, он вообще не был человеком.
Метельный ангел выступал из темноты как-то частями, будто он составлял одно целое со снегом, будто это рыжий фонарь вылепил его неровно, не завершив работу, которую начала ночь. Крылатый двигался плавно, не оставляя следов, хотя край длинной одежды мел по земле. Мгновение – и он оказался прямо перед Анджело, ноги которого будто примерзли к месту. Мальчик узнал эти глаза, поплывшие слезами в уголках – слезами, превратившимися в лед.
Ангел больше не был прозрачным – метель обрядила его в белое, огромные крылья за спиной обросли нежным пухом. Только шел он, все еще наклонившись вперед, как против сильного ветра, а плечи сутулились, словно вес крыльев был слишком тяжел для стройного тела. Но тут Анджело заметил нечто, заставившего его совершенно позабыть страх. На согнутой в локте руке сидела припорошенная снегом обезьянка, улыбаясь плюшевым ртом.
- Жако!
Радостный вопль словно пробудил друга к жизни. Он помахал мальчику коричневой лапкой и нетерпеливо заерзал на своем насесте. Шерстяное тельце не носило следов недавнего несчастья, только пара красных ниток свисала на мохнатую грудь.
Анджело сделал шажок вперед и протянул руки к другу. Глаза ангела блеснули под заснеженными веками, отражая свет фонаря. Огромная фигура склонилась над мальчиком. Друг легко соскользнул с ледяного рукава прямо в распахнутые объятия. Анджело крепко прижал к себе родное тельце:
- Никому тебя больше не отдам, слышишь? – прошептал он в плюшевое ухо. Друг обхватил его длинными руками, и грудь ожгло через пальто неожиданным холодом.
- Замерз, бедняжка, - пробормотал мальчик немеющими губами и попытался расстегнуть одежду, чтобы разделить с другом оставшееся у него тепло. Но пальцы не слушались, и снова и снова соскальзывали с упрямой пуговицы. Ангел, все это время наблюдавший за Анджело мерцающими глазами, осторожно протянул белую ладонь. Длинные пальцы, подтаявшие и замерзшие на концах сосульками, острыми, как когти, отстранили детскую руку. Пуговицу за пуговицей они протолкнули сквозь петли – сначала на пальто, потом на рубашке под ним.
Холод вгрызся в грудь Анджело ледяными клыками, зацарапал когтями по ребрам. Мальчик прижал друга к голому телу, запахивая полы пальто. Но ветер вырвал ткань из негнущихся пальцев. Коричневый плюш под ладонью поседел, затвердел в обкатанный шарик. Он все еще прижимал к себе обезьянку, но белую и снежную, как ангел, чьим подарком она была.
Анджело вскрикнул. Звук вылетел облачком из его губ и, мгновенно замерзнув, осыпался ледяными кристаллами. Руки разжались, и слепленный ночью зверь-вывертыш упал к ногам мальчика, расколовшись надвое. Круглая голова откатилась и застыла оскаленной мордочкой кверху, уставившись на мальчика дырками выковырянных глаз. Сердце в груди пропустило удар. От тишины заложило уши. Впервые Анджело узнал, каково это – не слышать шепота собственной крови.
Его взгляд скользнул выше, на свою грудь между распахнутыми полами пальто. Молочно-белая кожа, давно потерявшая остатки летнего загара, стала еще белей и прозрачней. Мальчик понял, что может видеть сквозь и внутрь себя – туда, где за палочками ребер и голубыми веточками сосудов висело закованное в лед сердце. Оно совсем не было похоже на рисунки, где стрела вонзалась в алую мякоть, словно в яблоко, заставляя истекать пурпурным соком. Нет, сердце выглядело точь-в-точь как мясистый комок в кабинете биологии, с торчащими в стороны уродливыми синеватыми трубками.
Анджело хотел зажмуриться, чтобы не видеть, как пульсирующая паутина внутри превращается в хрупкие заиндевевшие прутики, как холод бежит по венам, и алое выцветает, превращаясь в ломкое серебро. Но веки стали твердыми и больше не закрывались. Он даже не мог отвернуться, когда вторая рука ангела - та, что была ближе к солнцу и стеклась в сосульку с бритвенно-острыми краями - вонзилась в грудную клетку и вскрыла ее с треском, с каким лопается праздничная хлопушка. Все еще рдеющий красным уголек выпал из дыры и был подхвачен когтистыми пальцами, которые одновременно дымились и истекали влагой, принимая совершенную первоначальную форму.
Небо опрокинулось на Анджело. Снег перестал мгновенно, как по волшебству. Ночь заглянула в остывающие глаза мальчика зрачками фонарей. Круглые и оранжевые, они мигнули и отдалились, становясь меньше, бледнее и ближе друг к другу, пока не слились в крохотное мерцающее пятно. Звезда вспыхнула с тихим электрическим треском и погасла – навсегда.