Волейбол Реакции

Кагеяма

Ты качаешься, сжимая в руке почти пустую бутылку. Подходишь к Тобио с явной претензией:

— Ты всегда такой идеальный, да?! Думаешь, лучше всех, просто потому что играешь в волейбол, как будто это что-то значит! — выплёвываешь ты, ткнув пальцем ему в грудь.

Он вздрагивает, но не двигается. Его лицо — замершее, как будто он держит внутри целую бурю.

Кагеяма стоит, чуть нахмурившись.

Он не привык к чужой агрессии, особенно — твоей. Губы сжаты в тонкую линию, кулаки напряжены, но он... сдерживается.

— Ты не в себе... — говорит он низким голосом. — Если бы ты была в порядке, ты бы не говорила это. Я не обижаюсь. Просто... не хочу, чтобы ты так себя чувствовала.

Он отходит на шаг, давая тебе пространство, но не уходит. Готов ждать, пока ты успокоишься. В его взгляде — забота, которую он сам не до конца понимает.

Хината

Ты налетаешь на него слишком резко, едва не спотыкаясь:

— Ты просто ребёнок! Вечно скачешь, улыбаешься! Это раздражает, понимаешь?!

Он растерян. Твоя рука почти толкает его, и он чуть пятится назад. Смущён, но не злится.

Хината смотрит на тебя широко раскрытыми глазами. Он беспокоится, но больше — за тебя, чем за себя.

— Эй, Т/и, я... Я не знаю, что случилось, но ты явно не в порядке. И даже если ты сейчас злишься на меня — это нормально. Просто... не причиняй себе боль, ладно?

Он подходит ближе, осторожно. Его голос мягкий, почти шёпот.

— Я рядом. Даже если ты сейчас не хочешь, чтобы я был

Он улыбается — но это уже не та яркая улыбка. Она полна грусти и принятия.

Ямагучи

Ты бросаешь на него злобный взгляд, вскидываешь руки:

— А ты?! Всегда молчишь, тихий такой! Думаешь, это делает тебя хорошим? Нет! Это бесит!

Ты почти кричишь. В груди — пульсирует что-то, похожее на боль.

Ямагучи сначала молчит, немного побледнев. Он вздрагивает от твоего тона, но не уходит. Его голос дрожит, но он говорит.

— Я... знаю, что ты не это имела в виду. Просто тебе плохо. Это нормально...

Он не отводит взгляда, хотя ему тяжело. Кажется, он боится, но не тебя — боится, что ты так страдаешь и он не может помочь.

— Пожалуйста, не злись на себя потом. Я всё ещё здесь, Т/и.

Он остаётся рядом, несмотря на твои слова. Сидит рядом, чуть опустив голову — но держит тебя за руку.

Тсукишима

Ты приближаешься к нему медленно, с тяжёлым шагом. Глаза мутные, голос злой:

— Ты... ты всегда смотришь на всех сверху! Думаешь, ты такой умный? Презираешь всех, а сам что? Ты ничем не лучше!

Тсукишима медленно поднимает взгляд на тебя. Его лицо — маска равнодушия. Почти. Только глаза выдают напряжение.

Он делает шаг назад, скрестив руки на груди. Его голос сухой, как будто безэмоциональный:

— Угу. Конечно. Давай, расскажи мне ещё, какой я ужасный. Видимо, сегодня ты решила сказать всё, что обычно держишь при себе.

Он делает паузу. Потом, неожиданно мягко:

— Я бы ответил тебе... но в таком состоянии это всё равно не имеет смысла. И ты всё забудешь. Поэтому просто... сиди. Я прослежу, чтобы ты не упала.

Он садится рядом, не прикасаясь, не глядя — но не уходит. Его терпение — это не забота, показанная явно. Это молчаливое: Мне не всё равно, хотя я никогда не скажу первым.

Сугавара

— Ты, как всегда, добрый, да?! Идеальный! Всех утешаешь, всех понимаешь... это фальшь, правда?!

Ты кричишь это, будто хочешь, чтобы он сорвался. Чтобы он подтвердил, что тоже человек.

Сугавара молчит несколько секунд. Потом делает то, чего ты совсем не ждала: подходит и обнимает тебя.

— Ты имеешь право быть злой. Даже на меня. Даже если это несправедливо — его голос тёплый, тихий.

Он прижимает ладонь к твоей спине, медленно успокаивая.

— Я знаю, ты не это чувствуешь на самом деле. Просто тебе больно. И я не позволю этой боли сделать тебе хуже.

Он остаётся рядом, даже если ты отталкиваешь. Даже если снова кричишь. Он — тот, кто терпит, потому что его забота — не в словах, а в устойчивости.

Нишиноя

Ты поворачиваешься к нему резко, чуть не упав, но он успевает поймать тебя.

— Хватит! Перестань быть вечно весёлым! Ты орёшь, скачешь... ты утомляешь!

Ты пинаешь воздух в его сторону, злишься не на него, а на что-то внутри себя. Но он ведь не знает об этом.

Нишиноя сначала выглядит потрясённо. Он будто замер. Но потом — улыбается. Не из издёвки, а потому что знает, как бывает тяжело.

— Ого... крепко ты набралась, Т/и. Прям как я в свой первый раз — шутит он, но голос звучит мягко.

Он подходит ближе и садится рядом на пол, скрестив ноги.

— Знаешь что? Ты можешь злиться. Можешь даже на меня. Только не злись на себя. Ты сильная... просто иногда слишком много всего накапливается.

Он немного шумный, немного неуклюжий, но в этот момент — тихий и настоящий.

— Я останусь. Пока не станет легче. Окей?

Ойкава

Ты подходишь к нему, заплетающимся голосом:

— Ты... ты просто притворяешься милым, Ойкава! Всегда с этой своей фальшивой улыбкой. Ты же на самом деле всех ненавидишь, да?! Меня тоже, наверное!

Тебя трясёт, в голосе дрожит не только злость, но и страх — быть отвергнутой им.

Ойкава выдыхает. Медленно, осторожно. Его глаза — не блестят игриво, как обычно. Он смотрит на тебя по-другому: глубже, без притворства.

Он подходит и ставит руку на твоё плечо.

— Ты правда думаешь, что я бы остался рядом, если бы ненавидел тебя?

Он наклоняет голову чуть вбок, и теперь его голос тихий, почти убаюкивающий:

— Я умею притворяться. Но не с тобой. С тобой — никогда.

Кенма

Ты стоишь над ним, покачиваясь. В голосе — раздражение, почти обвинение:

— Ты... ты всё время прячешься за экраном! Молчишь, отстраняешься... может, ты просто не хочешь быть с нами вообще?!

Кенма медленно поднимает взгляд с телефона. Он не испуган, но видно, как ему тяжело. Он не любит конфликты. Не выносит повышенных голосов. Но он не уходит.

Кенма сидит молча, прежде чем заговорить:

— Я... не умею справляться с эмоциями. С чужими. Даже с твоими. Но это не значит, что мне всё равно.

Он кладёт телефон рядом, делает усилие над собой и добавляет:

— Я не ухожу, потому что хочу остаться. Даже если сейчас тяжело.

Он не тронет тебя, не скажет ни лишнего слова — но рядом с ним ты почему-то чувствуешь: он всё слышал. И понял. По-своему, по-тихому, по-настоящему.

Ринтаро

Ты, шатаясь, указываешь на него:

— Ты... тебе просто всё пофиг, да? Ни эмоций, ни слов. Как будто ты вообще не человек!

В твоих словах — отчаяние. Может быть, ты хотела реакции. Хотела, чтобы он тоже сломался. Но он — не тот, кто ломается.

Ринтаро смотрит на тебя с полузакрытыми глазами. Он потягивается, медленно, как будто всё происходящее — это обычная сцена из его жизни.

— Ты сегодня агрессивная. Но это не ты, — произносит он лениво, но в голосе слышится что-то глубже — забота, спрятанная под слоем апатии.

Он смотрит тебе в глаза и добавляет:

— Я могу тебя слушать. Даже когда ты злишься. Даже если ты не знаешь, почему. Я не испугаюсь.

Куроо

 - Ты думаешь, ты такой умный, да?! Всё контролируешь! Всех вокруг читаешь, как книжку... А меня ты тоже так "анализируешь", Куроо?! Мне не нужна твоя псевдозабота!

Ты злишься громко, почти крик. В тебе кипит что-то, что просится наружу. И Куроо ловит это.

Куроо не смеётся. Не усмехается. Не говорит, как обычно, с ухмылкой.

Он становится абсолютно серьёзным. Подходит ближе, говорит негромко:

— Знаешь... я не читаю тебя. Я смотрю на тебя. Просто как ты есть.

Он смотрит внимательно, глаза цепляются за твою дрожь, за горечь в голосе, за неуверенность под агрессией.

— Если хочешь, бей. Словами. Просто... потом не вини себя. Потому что я тебя не оставлю, даже когда ты такая.