Глава V
Шум столовой истфака — вечный гул голодных голосов, звон вилок и шарканье сотен ног — сегодня казался Мише невыносимо фальшивым.
В столовой он по инерции взял два стакана компота. Поставил их на поднос, прошёл к столу и только там замер, глядя на второй стакан. Ярко-красная жидкость в гранёном стекле казалась насмешкой. Раньше это было знаком их братства, теперь — лишним рублём в чеке и лишним весом на подносе.
Миша выпил оба стакана один за другим, чувствуя, как кислый напиток раздувает желудок, но не заполняет пустоту внутри.
Он сидел один за их привычным столом у окна, и два пустых гранёных стакана перед ним поблескивали на солнце, как два немых свидетеля его поражения. Кислый привкус дешевого компота навязчиво стоял в горле, вызывая легкую тошноту.
Миша смотрел на часы. Вторая пара закончилась десять минут назад, третья уже должна была начаться, но места напротив него всё еще пустовали.
«Прогуляли. Оба», — констатировал он про себя.
Раньше Юра никогда не прогуливал без веской причины. Они могли вместе проспать, могли вместе сбежать с пар или просто бродить по набережной, обсуждая планы. Но чтобы Юра исчез сам, растворился в чужом графике, не предупредив, не кинув короткое «задержусь» в мессенджер... Это было сродни предательству основ физики.
Миша попытался вызвать в себе привычную злость, ту самую «искру», которая всегда заставляла его действовать, спорить или хотя бы громко смеяться назло обстоятельствам. Но внутри было сыро и глухо. Огонь не разгорался.
Он резко встал, отодвинув стул с неприятным скрежетом. Оставив поднос на столе, Миша быстро пошел к выходу мимо объявления «СТУДЕНТЫ! УБИРАЙТЕ ЗА СОБОЙ РАЗНОСЫ!». Он миновал холл, где студенты кучками обсуждали предстоящие лекционные и семинарские занятия, проскочил мимо массивных колонн главного входа и почти выбежал на свежий воздух.
Воронеж встретил его порывистым ветром. Миша отошел подальше от территории университета, к старым чугунным воротам, и дрожащими пальцами достал пачку сигарет.
Чиркнула зажигалка.
Первая затяжка была глубокой и горькой. Он стоял, прислонившись плечом к холодному металлу, и смотрел на проезжающие мимо машины. Город жил своим ритмом, люди спешили по делам, а он, Миша Искоркин, вдруг почувствовал себя лишним зрителем на празднике, к которому он так долго готовился вместе с другом.
Где они сейчас? Спят? Или завтракают, глядя друг на друга тем самым взглядом, от которого Мише становилось физически тошно?
Он выпустил густую струю дыма. Сизый туман на мгновение скрыл от него улицу, и в этом тумане Мише почудилось, что он видит не Юру и Аню, а просто двух чужих людей, которые случайно заняли место в его жизни.
— Ну и чёрт с вами, — тихо произнес он, стряхивая пепел на серый асфальт.
Но голос его прозвучал совсем не так уверенно, как ему хотелось бы. Грусть не уходила — она осела на дно желудка вместе с тем компотом, тяжелая, кислая и совершенно невыносимая.
Сизый дым от сигареты медленно таял в холодном и влажном октябрьском воздухе, когда Миша почувствовал, как спину обдало ледяным сквозняком. В то же мгновение, словно соткавшись из серости осеннего дня, прямо перед ним выросла Аня.
Миша вздрогнул, едва не выронив сигарету. Её появление было настолько внезапным и беззвучным, что на мгновение ему показалось, будто это галлюцинация, порожденная его собственной тоской. Она стояла слишком близко, и от неё разило тем самым приторным, удушливым запахом лилий, который теперь преследовал его повсюду.
— Ты! — Миша сделал полшага назад, стряхивая оцепенение. — Ты откуда взялась? Где... где Юрка?
Аня молчала, разглядывая его своим пустым, гипнотическим взглядом. На её бледном лице не отразилось ни единой эмоции.
— Вы... вы вместе были? — Миша накинулся на неё с расспросами, его голос сорвался на фальцет от бурлящей внутри смеси страха и обиды. — Две пары прогуляли! Ты что с ним сделала? Где он сейчас, отвечай!
Аня медленно, почти лениво, обвела взглядом территорию университета за его спиной, а затем снова посмотрела на Мишу. В её глазах промелькнуло что-то похожее на презрение.
— Тебе-то какая разница, Искоркин? — её голос прозвучал жёстко, как удар хлыста. — Ревнуешь? Да, мы были вместе. Всю ночь и всё утро. И что?
Слова Ани ударили Мишу под дых. Картины, которые он так усердно гнал от себя ночью, вспыхнули в голове с новой силой, принося с собой ту самую тошнотворную брезгливость.
— Ревновать? — Миша криво усмехнулся, пытаясь скрыть дрожь в руках. — К чему? К тому, что он превратился в твою ручную собачку? Просто он... он ни слова, ни полслова мне не сказал. Мы десять лет... а он просто исчез.
Аня сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Миша оказался прижатым к холодным чугунным воротам. Он чувствовал её ледяное дыхание на своём лице, и запах лилий стал невыносимым, забивая лёгкие.
— Ну конечно, — прошептала она, и в её голосе зазвучали вкрадчивые, змеиные нотки. — Десять лет... А теперь он рядом со мной. Знаешь почему, Миша? Потому что в отличие от тебя, у меня есть то, что ты не можешь ему дать. То, ради чего он готов забыть и твою дружбу, и ваши дурацкие планы, и самого себя.
Миша смотрел в её расширенные зрачки, чувствуя, как внутри него закипает бешеная, неконтролируемая ярость. Это была уже не просто обида, это был инстинкт самосохранения.
— Ну конечно, — выплюнул он ей в лицо, игнорируя опасную близость. — Дать ему я то не могу. Окрутила, опоила своим зельем пацана...
— А я могу, — перебила она его, и её голос вдруг стал низким, вибрирующим от какой-то чужеродной, пугающей страсти.
Она резко прижалась к нему всем телом. Миша почувствовал твердость её груди через куртку, холод её ладоней, которые молниеносно скользнули ему под одежду, впиваясь ногтями в кожу на пояснице. Это не было соблазнением в привычном смысле слова. Это было агрессивное, хищное вторжение, попытка подавить его волю, пометить его, как свою территорию. Она потянулась к его губам, и её рот показался Мише бездонной, черной пропастью.
В этот момент «искра» внутри Миши наконец-то разгорелась. Но это был не огонь созидания, а пламя яростной, первобытной защиты.
Он с силой уперся ладонями ей в плечи и резко оттолкнул от себя. Аня, не ожидавшая такого отпора, пошатнулась и едва не упала на асфальт. Сигарета, которую Миша всё еще держал в пальцах, отлетела в сторону, рассыпая искры.
— Ты что, совсем сдурела, сука? — выкрикнул Миша, и его голос громом раскатился по пустынной улице. Он тяжело дышал, его лицо пошло красными пятнами, а в глазах горел такой праведный гнев, что Аня на мгновение замерла.
Он сделал шаг к ней, нависая над её хрупкой фигуркой.
— Ты думаешь, если Юрку сломала, то и ко мне подберешься? — цедил он сквозь зубы. — Ты мне противная! Ты не женщина, ты тварь какая-то неживая...
Аня стояла неподвижно, поправляя сбившийся шарф. На её лице снова застыла маска безразличия, но в глубине глаз промелькнула тень замешательства. Она не привыкла к такому отпору.
Миша сплюнул на асфальт, прямо к её ногам.
— Пошла вон, — бросил он жестко, с ненавистью глядя ей в глаза. — И чтобы я тебя рядом с собой больше не видел. Слышишь? Пошла нахуй! Оба вы пошли!
Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь от университета, в сторону шумного проспекта Революции. Ему нужно было движение, шум машин, запах бензина — всё то, что напоминало о реальном мире, где нет места ледяным пальцам, приторным лилиям и предательству. Грусть внутри него выгорела, оставив после себя лишь пепел и твердое, как гранит, решение: он, Миша Искоркин, больше не позволит этому туману забрать у него ни единой частички его собственной жизни.
***
Миша вошел в аудиторию, когда гул перед началом третьей пары был в самом разгаре. Его все еще потряхивало — адреналин после стычки у ворот не ушел, а лишь загустел, превратившись в глухое раздражение. Он намеренно громко грохнул сумкой по парте, ожидая, что Юра хотя бы вздрогнет, обернется, спросит, где он был.
Но Юра даже не повел бровью.
Он сидел вполоборота к проходу, полностью поглощенный Аней. Она сидела на краю стола, покачивая ногой в тяжелом ботинке, и в лучах бледного октябрьского солнца, пробивавшегося сквозь немытые окна ВГУ, казалась почти прозрачной. Юра смотрел на нее снизу вверх — преданно, ловя каждое движение губ. Миша для него сейчас был не другом, а просто деталью интерьера, вроде старого шкафа с пособиями.
— Давай сегодня сходим куда-нибудь? — голос Юры звучал непривычно мягко, с заискивающими нотками. — Не хочу в общагу. Там... тесно.
Аня лениво накрутила прядь волос на палец, скользнув коротким, ледяным взглядом по Мише, сидевшему в метре от них. В её глазах не было ни тени смущения после того, что произошло на улице — только холодное торжество.
— Не знаю, — протянула она. — Давай куда-то в центре.
— А куда? — Юра оживился, подавшись вперед. — Это же ты местная, я тут только по карте ориентируюсь.
Аня на мгновение задумалась, прикусив губу.
— Есть одно место... на Пушкинской, — сказала она, и в её голосе прорезалась странная усмешка. — Там полуподвал, кирпичные своды и старые пластинки. По вечерам там зажигают свечи в бутылках из-под вина. Очень... атмосферно. Как раз для таких, как ты, Морозов. Там время застывает.
Юра на секунду замялся. Он прикинул в уме остаток своей стипендии и те гроши, что прислали родители на прошлой неделе. После вчерашней поездки в Северный и ночных посиделок в кармане было негусто.
— Блин, — он неловко кашлянул, — у меня не так много денег сейчас. До следующей недели точно.
Миша, сидевший рядом, до хруста сжал в руке шариковую ручку. Ему хотелось заорать: «Юрка, очнись! Какие свечи? Какая...? У нас на завтрак пачка роллтона на двоих осталась!» Но он молчал, чувствуя себя лишним свидетелем в чужой, дурной пьесе.
Аня вдруг подалась вперед и почти невесомо коснулась щеки Юры.
— Глупый, — прошептала она так, что Миша всё равно услышал. — Разве это проблема? Да я займу, мне для тебя ничего не жалко. Ты же знаешь.
Она обняла его за шею, притягивая к себе. Юра уткнулся лицом в её плечо, закрыв глаза, и на его лице разлилось выражение такого абсолютного, рабского счастья, что Мишу снова накрыла волна той самой утренней брезгливости.
Они сидели, обнявшись, посреди шумной аудитории, и вокруг них словно выросла невидимая стена. Миша смотрел на затылок своего лучшего друга и понимал: тот Юра, который считал каждую копейку и гордился своей самостоятельностью, исчез. Остался кто-то другой, готовый брать деньги у девушки с «глазами-безднами», лишь бы еще на пару часов продлить свой сладкий, пахнущий лилиями кошмар.
Миша резко отвернулся к окну. Ему вдруг стало невыносимо тошно от этого «ничего не жалко». Он знал: за каждый рубль, за каждый вечер в полуподвале Аня заберет у Юры гораздо больше, чем тот может себе представить.
***
Комната 214 тонула в тусклом желтом свете настольной лампы. На подоконнике, среди стопок учебников по латыни, сиротливо стоял заваренный «Роллтон». Пар от лапши поднимался к потолку, смешиваясь с запахом дешевых специй и холодным воздухом из приоткрытой форточки.
Миша сидел на табурете, методично помешивая пластмассовой вилкой желтоватый бульон. Время на часах ползло к одиннадцати. В коридоре общаги затихли последние крики, стих гул в умывальнике. Тишина давила на уши.
«Ну и что это? — думал Миша, злобно втыкая вилку в разбухшую лапшу. — Всё? Развод и девичья фамилия? Десять лет коту под хвост из-за бледной немочи?»
Он перевел взгляд на тумбочку Юры. Там, в стакане с отбитым краем, одиноко торчала синяя зубная щетка. Рядом лежал нетронутый тюбик пасты «Лесной бальзам». Миша криво усмехнулся, и эта усмешка больше походила на оскал.
— И чем он там зубы-то чистит, интересно? — пробормотал он в пустоту комнаты. — Чтоб с этой горгоной лобызаться... Щетка-то вот она, здесь. Или она его своим ядом ополаскивает?
Ему представилось, как Юра, его всегда аккуратный, почти педантичный Юрка, стоит сейчас в каком-то чужом коридоре, пропахший чужими духами, и окончательно теряет человеческий облик. От этой мысли Мише стало не просто противно — его накрыла волна брезгливой жалости.
В этот момент дверь в комнату с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о стену.
На пороге, пошатываясь, стоял Юра. Куртка расстегнута, шарф болтается где-то на уровне колен, волосы спутаны так, будто он продирался сквозь кусты. Глаза у него были шальные, блестящие, но какие-то пустые, словно из них выкачали весь свет. От него разило чем-то кислым, дешевым алкоголем и — совсем слабо, но отчетливо — лилиями.
Юра сделал шаг внутрь, зацепился за порог и едва не полетел носом в пол, вовремя ухватившись за косяк.
— О... Мих... — пробормотал он, пытаясь сфокусировать взгляд на друге. Голос у него был сорван, заплетался, как ноги. — Ты... ты чего не спишь? Роллтон... пахнет... вкусно.
Миша не шелохнулся. Он продолжал сидеть на табурете, держа вилку на весу, и смотрел на это жалкое зрелище с таким выражением лица, будто перед ним была не лучшая часть его жизни, а куча мусора, которую кто-то по ошибке занес в дом.
— Припёрся, — коротко бросил Миша, и в этом одном слове было больше ненависти, чем во всем их утреннем споре. — Зубы иди почисти, «герой-любовник». А то воняет от тебя за версту.
Юра прислонился затылком к дверному косяку, и этот глухой стук прозвучал в тишине комнаты как точка в конце предложения. Он смотрел на Мишу, но взгляд его был расфокусирован, словно он всё ещё видел перед собой свечи в бутылках и кирпичные своды, а не обшарпанные стены общежития.
— Ты где был день целый? — Миша чеканил каждое слово, не отрываясь от своей пластиковой вилки. — И ночь целую, Юр? Где ты шлялся?
Юра медленно перевёл взгляд на друга. На его губах заиграла странная, отсутствующая улыбка — не радостная, а скорее отрешённая, какая бывает у людей, вернувшихся из долгого и тяжёлого паломничества.
— Ты не поймёшь, Мих, — тихо, почти шепотом ответил Юра. Голос его был сухим, надтреснутым. — Это другое... Там время по-другому течёт. Там нет этого всего. Ни пар, ни зачётов, ни... ни этой лапши твоей. Там только она. И я.
Миша резко бросил вилку в пластиковую коробочку. Звук получился хлёстким.
— Да куда уж мне, — выплюнул Миша, поднимаясь с табурета.
Он подошёл к Юре вплотную. От друга разило перегаром, табаком и каким-то сладковато-трупным запахом тех самых лилий, от которых у Миши уже начинала болеть голова.
— Ты на себя посмотри, «непонятый» ты наш, — Миша ткнул пальцем в грудь Юры. — У тебя вид такой, будто из тебя всю кровь выпустили. Ты бледный как поганка. Она из тебя жилы тянет, а ты стоишь тут и улыбаешься как блаженный.
Юра даже не шелохнулся от толчка. Он только прикрыл глаза, будто слова Миши были назойливым шумом ветра, который мешал ему слушать внутреннюю музыку.
— Ты злишься, потому что боишься, — так же тихо произнёс Юра, не открывая глаз. — Ты боишься, что я нашёл что-то, чего нет у тебя. Что я больше не часть твоего маленького, понятного мира.
Миша отступил на шаг, и на его лице отразилась такая смесь боли и ярости, что, будь Юра в сознании, ему стало бы страшно.
— Твоего мира больше нет, Юрка, — глухо сказал Миша. — Иди чисти зубы. Если ещё помнишь, как это делается без её подсказки.
Юра ничего не ответил. Он оттолкнулся от косяка и, цепляясь за стенку, побрёл к умывальнику в конце коридора, оставляя Мишу один на один с остывающим «Роллтоном» и горьким осознанием того, что пропасть между ними стала глубиной в целую жизнь.