16
В Риме только что подал в отставку глава правительства. Завершив пресс-конференцию, он в последний раз согласился позировать фоторепортерам. Яркие вспышки залили светом возвышение, где он стоял. Тем временем человек в глубине зала, возле радиатора, укладывал в специальную сумку свое репортерское хозяйство.
— Не желаешь увековечить эту сцену? — спросила молодая женщина, стоявшая рядом с ним.
— Нет, Марина, не желаю: делать такие же банальные снимки, как делают полсотни других типов, совсем неинтересно. Это я не считаю настоящим репортажем.
— До чего же у тебя противный характер; твое счастье, что его компенсирует твоя чарующая внешность, — все же хоть какое-то разнообразие!
— Иными словами, ты признаёшь мою правоту! Давай-ка я приглашу тебя обедать вместо того, чтобы слушать твои нравоучения.
— А ты знаешь какое-нибудь подходящее место?
— Я-то нет, но уверен, что ты знаешь!
Какой-то журналист из РАИ, проходивший мимо них, поцеловал Марине руку и скрылся.
— Это еще кто?
— Так, один дурень, — ответила Марина.
— Во всяком случае, дурень, который к тебе, кажется, весьма неравнодушен.
— Вот это я и имела в виду. Ну что, вперед?
— Погоди, нужно еще забрать наши документы на входе, и прочь отсюда.
Они вышли под руку из зала, где проходила пресс-конференция, и зашагали по коридору к выходу.
— Какие у тебя планы? — спросила Марина, предъявляя свою карточку аккредитации охраннику.
— Жду вестей из редакции. Вот уже три недели болтаюсь по всяким дурацким тусовкам вроде сегодняшней и каждое утро надеюсь получить «зеленый свет», чтобы рвануть в Сомали.
— Очень мило с твоей стороны! Дождавшись своей очереди, репортер предъявил охраннику карточку журналиста, чтобы забрать паспорт; каждый посетитель, чтобы попасть во внутренние помещения Палаццо Монтечиторио, обязан был оставлять паспорт на контроле.
— Господин Ульман? — спросил охранник.
— Да-да, я знаю, что в моей карточке и в паспорте стоят разные фамилии, но вы посмотрите внимательно — фотографии и имя одинаковые и там и тут.
Охранник сравнил изображения и без лишних вопросов вернул паспорт его владельцу.
— Скажи, с какой стати ты решил подписывать свои статьи псевдонимом? Это что — кокетство звезды прессы?
— Да нет, тут дело посложней, — ответил репортер, обнимая Марину за талию.
Они пересекли под жгучим солнцем площадь Колонна, где толпы туристов освежались, поедая мороженое.
— Хорошо хоть, ты имя свое сохранил.
— А что бы это изменило?
— Мне нравится имя Томас, оно тебе очень идет, у тебя лицо типичного Томаса.
— Ага, значит, у каждого имени имеется свое лицо? Оригинальная мысль!
— Да, только так! — продолжала Марина. — У тебя не могло быть другого имени — я совершенно не представляю себе, как ты мог бы зваться Массимо, или Альфредо, или Карлом. Томас — вот единственное, что тебе подходит.
— Что за чепуха! Так куда мы идем?
— В такую жару, да еще среди всех этих людей, поглощающих мороженое, сразу возникает желание попробовать granita. Так что: давай-ка я отведу тебя в «Tazza d'oro», это недалеко, на площади Пантеона.
Томас остановился у подножия колонны Антонина. Он расстегнул сумку, достал один из фотоаппаратов, прикрутил объектив, опустился на колено и сфотографировал Марину, которая разглядывала барельефы, выбитые на колонне во славу Марка Аврелия.
— А это разве не снимок, похожий на снимки пятидесяти других типов? — со смехом спросила она.
— О, я не знал, что у тебя столько воздыхателей, — улыбнулся Томас и снял Марину крупным планом.
— Но я имела в виду колонну! Неужели ты снимал меня?
— Она похожа на колонну Победы в Берлине, зато ты — уникальна!
— Ну вот, я же говорила, что все дело в твоей чарующей внешности; ты патетический ухажер, Томас, и в Италии у тебя нет никаких шансов на успех! Пошли отсюда, жара невыносимая.
Марина взяла Томаса за руку, и они ушли, оставив позади колонну Антонина.
* * *
Взгляд Джулии обежал сверху донизу колонну Победы, взметнувшуюся в небо Берлина. Энтони, присевший на цоколь, пожал плечами.
— Трудно было рассчитывать на успех в первый же день, — со вздохом сказал он. — Признай, что, если бы тот тип в кафе оказался Томасом, такое совпадение выглядело бы более чем подозрительно.
— Я знаю... мне просто почудилось, что это он, вот и все.
— Может, потому, что тебе очень уж хотелось, чтобы это оказался он?
— Со спины у него была та же фигура, та же стрижка, та же манера просматривать газету с конца.
— А почему хозяин состроил такую мину, когда ты спросила, помнит ли он его? Ведь когда ты напомнила ему, как вам здесь было хорошо, он держался вполне любезно.
— Не знаю, но все равно с его стороны было очень мило сказать, что я совсем не изменилась; я ведь и представить себе не могла, что он меня узнает.
— Ну кто бы мог тебя забыть, дочь моя?! Вместо благодарности Джулия шутливо подтолкнула отца локтем в бок.
— Я уверен, что он нам солгал и прекрасно помнит твоего Томаса: едва ты произнесла его имя, как этот тип сразу весь напрягся.
— Не смей называть Томаса моим. Я уже перестала понимать, что мы здесь делаем, и вообще, к чему это все...
— Как это «к чему»? К тому, чтобы лишний раз напомнить мне о том, как удачно я выбрал дату, умерев на прошлой неделе.
— Ну хватит! Если ты думаешь, что я брошу Адама, чтобы бегать в поисках призрака, то ты глубоко заблуждаешься!
— Девочка моя, не хотелось бы тебя раздражать, но позволь заметить, что единственный призрак в твоей жизни — это я. Ты слишком часто напоминала мне об этом, так не отнимай же у меня эту привилегию в нынешних обстоятельствах!
— Сейчас не время для шуток...
— Какие уж тут шутки — едва я открываю рот, как ты мне его затыкаешь... Ладно, согласен, сейчас не время шутить и ты не в настроении меня слушать, однако, судя по твоей реакции в том кафе — когда тебе показалось, что ты нашла Томаса, — я бы не хотел оказаться на месте Адама. И попробуй только сказать, что я заблуждаюсь!
— Ты заблуждаешься!
— Ну что ж, вот еще одна привычка, которой я останусь верен! — возразил Энтони, скрестив руки на груди.
Джулия усмехнулась.
— Что я опять сделал не так?
— Ничего, ничего, — ответила Джулия.
— Ну прошу тебя, скажи!
— В тебе все-таки осталось что-то старомодное, я до сих пор этого не замечала.
— Пожалуйста, не старайся меня уязвить! — воскликнул Энтони, вставая с цоколя. — И пойдем-ка пообедаем, уже три часа, а у тебя с утра маковой росинки во рту не было.
* * *
По дороге в офис Адам зашел в винный магазин. Хозяин предложил ему калифорнийский ликер с превосходным содержанием танина и чудесной «одеждой» — сочетанием цвета и прозрачности, разве только чуточку крепковатый. Адам было соблазнился им, но он искал нечто более изысканное, более соответствующее имиджу особы, для которой сей подарок предназначался. Поняв, чего желает клиент, торговец скрылся в заднем помещении и вскоре вынес оттуда бутылку старого бордо. Вино такого года изготовления, разумеется, стоило во много раз дороже обычных вин, но разве совершенство имеет цену?! И разве Джулия не говорила ему, Адаму, что ее лучший друг не устоит перед искушением, и если вино и впрямь прекрасно, Стенли тут же «отпускает тормоза»? Пары бутылок будет вполне достаточно, чтобы он захмелел и, вольно или невольно, раскололся, открыв ему, куда подевалась Джулия.
* * *
— Итак, вернемся на исходную позицию, — сказал Энтони, сидя на террасе бутербродной. — Мы сунулись в профсоюз и выяснили, что он в их списках не значится. Но ты твердо убеждена, что он все-таки стал журналистом; хорошо, доверимся твоей интуиции, даже если все говорит об обратном. Мы наведались туда, где он жил, и выяснили, что этот дом снесен. Можно без всякого преувеличения сказать, что Томас порвал с прошлым. До того решительно, что даже возникает вопрос: не сделано ли это намеренно?
— Я поняла твою мысль. И какой же вывод ты делаешь? Хочешь сказать, что Томас сжег все мосты между собой и тем временем, когда мы были вместе? И тогда что мы здесь ищем и не лучше ли нам вернуться домой — ты ведь это хочешь сказать? — гневно воскликнула Джулия, отмахнувшись от капучино, принесенного официантом.
Однако Энтони дал ему знак поставить чашку на стол.
— Я знаю, что ты равнодушна к кофе, но здешнее капучино великолепно.
— А я вот предпочитаю чай, и что ты на это скажешь?
— Ничего, просто мне хотелось бы, чтобы ты сделала над собой усилие, я ведь прошу не так уж много.
Джулия отпила глоток, сопроводив его презрительной гримасой.
— Не трудись изображать отвращение; я понял, что оно тебе не нравится, но, как я уже говорил, однажды ты вдруг перестанешь ощущать горечь, которая мешает наслаждаться подлинным вкусом вещей. Кстати, если ты полагаешь, что твой друг намеренно обрубил все концы, связанные с вашим романом, то явно переоцениваешь себя. Вполне вероятно, что он порвал со своим прошлым, а не с вашим общим. Мне кажется, ты плохо понимала, насколько трудно ему было адаптироваться к миру, чьи устои в корне противоречили тому, что он знал до встречи с тобой. Ибо это была система, в которой каждый глоток свободы достигался ценой отречения от ценностей его детства...
— Я гляжу, ты теперь взялся его защищать?
— Только глупцы никогда не меняют своего мнения. Аэропорт находится в получасе езды отсюда; мы можем вернуться в отель, взять вещи и успеть на последний рейс. И уже этой ночью ты будешь спать в своей очаровательной нью-йоркской квартирке. Не хотелось бы повторяться, но знай, что одни только дураки никогда не меняют своего мнения, — тебе стоило бы поразмыслить над этим, пока не поздно. Так ты хочешь лететь домой или предпочтешь продолжить поиски?
Джулия встала, выпила залпом, не поморщившись, свое капучино, обтерла ладонью рот и грохнула чашку на стол.
— Ну-с, мистер Шерлок, можете ли вы предложить нам какой-нибудь новый след?
Энтони бросил несколько монет на блюдечко и тоже встал.
— По-моему, ты как-то рассказывала мне об одном близком приятеле Томаса, который постоянно проводил время вместе с вами?
— Кнапп? Это был его лучший друг, вот только не припомню, чтобы я говорила о нем при тебе.
— Значит, моя память надежней твоей. А чем он тогда занимался, этот Кнапп? Конечно, тоже журналистикой?
— Конечно.
— И тебе даже в голову не пришло назвать его имя сегодня утром, в тот момент, когда нам показали списки профессиональных журналистов?
— Ох, я как-то упустила из виду...
— Ну вот, именно это я и говорил: ты глупеешь на глазах! Ладно, пошли!
— Мы что, вернемся в профсоюз?
— Нет, ты совсем выжила из ума! — воскликнул Энтони, подняв глаза к небу. — Мне почему-то кажется, что нас там совсем не ждут.
— Так куда же?
— Неужели человек моего возраста должен посвящать в чудеса Интернета молодую женщину, которая проводит свою жизнь, уткнувшись в экран компьютера?! Просто беда с тобой!.. Давай-ка поищем в окрестностях интернет-кафе, только, очень прошу, заколи ты наконец свои волосы — при таком ветре твоего лица вообще не видно!
* * *
Марина настояла на том, чтобы Томас был ее гостем. В конце концов, они находились на ее территории — ведь когда она приезжала в Берлин, именно он всегда платил по счету. Томас уступил: два кофе с мороженым стоили не так уж дорого.
— У тебя есть на сегодня какая-нибудь работа? — спросил он.
— Да ты посмотри на часы — день уже почти прошел, и потом, моя работа — это ты. Без снимков нет статьи.
— Тогда что ты намерена делать?
— До вечера я бы охотно прогулялась; погода приятная, мы в старом городе, так давай воспользуемся этим.
— Я должен позвонить Кнаппу, прежде чем он уйдет из редакции.
Марина легонько погладила Томаса по щеке.
— Я знаю, ты готов на все, чтобы поскорей избавиться от меня, но не тревожься, ты обязательно поедешь в Сомали. Кнаппу там без тебя не обойтись, он мне это много раз говорил. Он спит и видит, как бы сесть в кресло главного редактора, ты его лучший репортер, и твоя работа жизненно важна для его продвижения. Дай ему время подготовить плацдарм для решительного шага.
— Господи, да он уже три недели готовит этот плацдарм!
— Ты хочешь сказать, что он действует особенно осторожно, потому что речь идет о тебе? Ну и что с того? Надеюсь, ты не собираешься ставить ему в вину, что он не только твой коллега, но и ближайший друг! Так что расслабься и будь моим спутником в этой прогулке по городу!
— А ты, случайно, не перепутала роли?
— Конечно, но с тобой я обожаю это делать.
— Смеешься надо мной, да?
— Еще как! — воскликнула Марина, разразившись хохотом.
И она потащила Томаса к лестницам на площади Испании, указывая ему на симметричные купола церкви Тринита-деи-Монте.
— Есть ли на свете более прекрасное место, чем это? — спросила она.
— Берлин! — ответил Томас, ни минуты не колеблясь.
— Чепуха! Перестань болтать глупости, и тогда я поведу тебя в кафе «Греко» и угощу капучино, а ты мне потом скажешь, подают ли в вашем Берлине такой вкусный кофе!
* * *
Впившись глазами в экран, Энтони пытался расшифровать появившиеся на нем указания.
— Я полагала, что ты бегло говоришь по-немецки, — заметила Джулия.
— Говорить-то я говорю, а вот читать и писать — это совсем другое дело, и потом язык тут не главное, я ни черта не понимаю в этих машинах.
— А ну-ка подвинься! — скомандовала Джулия, потеснив отца и заняв место перед клавиатурой.
Она бойко забарабанила по клавишам, и вскоре в меню появилось окошко «поиск». Джулия набрала в нем слово «Кнапп» и вдруг остановилась.
— Что такое?
— Не могу вспомнить его имя... Откровенно говоря, я даже не знаю, что такое «Кнапп», — имя или фамилия. Мы всегда его называли только так.
— А ну-ка подвинься! — скомандовал в свою очередь Энтони и набрал рядом со словом «Кнапп» другое — «журналист».
На экране тотчас же появился список из одиннадцати имен. Фамилию Кнапп носили семеро мужчин и четыре женщины, и все они принадлежали именно к этой профессии.
— Это он! — воскликнул Энтони, указав на третью строчку. — Юрген Кнанп.
— Почему именно он?
— Потому что слово «Chefredacteur» однозначно переводится как «главный редактор».
— Да неужели?!
— Если я правильно понял все, что ты рассказывала об этом молодом человеке, то вполне логично предположить, что ему хватило ума к сорока годам сделать карьеру, иначе он наверняка сменил бы профессию, как твой Томас. Скажи спасибо за мою проницательность, вместо того чтобы фыркать и иронизировать.
— Хоть убей, не помню, когда это я рассказывала тебе про Кнаппа, и уж точно я не могла сообщить ничего такого, что позволило бы тебе составить его психологический портрет, — изумленно сказала Джулия.
— Я гляжу, ты хочешь доказать мне, что у тебя острая память? А на какой стороне улицы находилось то самое кафе, где ты пережила в юности столько прекрасных минут? Твой Кнапп работает в редакции «Тагесшпигель», в отделе международной информации. Решай сама, нанесем ли ему визит или так и будем сидеть здесь и сотрясать воздух?
* * *
Наступил конец рабочего дня, и им понадобилось немало времени, чтобы проехать по Берлину, задыхавшемуся в безнадежных пробках. Наконец такси доставило их к Бранденбургским воротам. Теперь, когда автомобильные заторы остались позади, им пришлось прокладывать себе путь сквозь плотный поток жителей, расходившихся по домам, и полчища туристов, желавших увидеть эту достопримечательность. Ведь именно здесь в один знаменательный день американский президент обратился через Стену к своему советскому коллеге с призывом восстановить мир и снести эту бетонную преграду, возведенную позади монументальной арки. И именно здесь, один-единственный раз в истории, главы двух государств услышали друг друга и договорились объединить Восток и Запад.
Джулия ускорила шаг, и Энтони с трудом поспевал за ней. Несколько раз он громко окликал дочь, убежденный, что потерял ее из виду, но в конце концов все-таки находил ее силуэт в людской массе, заполнившей Паризерплац.
Она дождалась его у здания редакции, и они вместе подошли к стойке службы приема. Энтони спросил, можно ли им увидеть Юргена Кнаппа. Служащая в это время разговаривала по телефону. Она отложила трубку и спросила, назначена ли им встреча.
— Нет, но я уверен, что он будет очень рад нас увидеть, — твердо заявил Энтони.
— Как вас представить? — спросила служащая, восхищенно глядя на шарфик, стягивающий волосы женщины, которая стояла рядом с ним, облокотившись на стойку.
— Джулия Уолш, — ответила та.
Юрген Кнапп сидел в своем кабинете на третьем этаже; он попросил портье еще раз повторить имя, которое она произнесла, затем сказал «Подождите у телефона!», плотно обхватил трубку ладонью и подошел к застекленной перегородке, сквозь которую ему был виден сверху весь холл первого этажа, а главное, стойка приема посетителей.
Там, внизу, нервно прохаживалась взад-вперед женщина, и как раз в тот миг, когда он взглянул на нее, она сдернула с головы шарф, чтобы поправить волосы, гораздо более короткие, чем в его воспоминаниях; эта женщина, отличавшаяся какой-то врожденной элегантностью, несомненно была той самой Джулией, с которой Томас познакомил его восемнадцать лет назад.
Он поднес трубку к уху:
— Скажите, что меня нет, что я всю неделю буду в отъезде... или нет, лучше скажите, что я не вернусь до конца месяца. Только прошу вас, пусть это прозвучит как можно правдоподобней!
— Хорошо, — ответила служащая, избегая произносить имя своего собеседника. — Тут вас еще спрашивают по телефону, соединить?
— Кто спрашивает?
— Я не успела выяснить.
— Ладно, соедините.
Портье переключила линию на кабинет Кнаппа, положила трубку и в высшей степени убедительно разыграла порученную роль.
* * *
— Юрген?
— Кто говорит?
— Томас говорит! Ты что, не узнал мой голос?
— Нет, узнал, конечно... извини, я просто отвлекся.
— Я звоню тебе из-за границы, и мне пришлось ждать соединения целых пять минут. Не иначе как ты беседовал с министром, если заставил меня так долго томиться у телефона.
— Да нет, ничего важного, прости, пожалуйста. Слушай, у меня для тебя хорошая новость, я как раз собирался объявить ее тебе сегодня вечером: нам дали «зеленый свет», и ты едешь в Сомали.
— Потрясающе! — воскликнул Томас. — Значит, я заскочу в Берлин и потом сразу рвану туда.
— Ну зачем такие сложности, оставайся в Риме; я организую электронный билет, и мы пришлем тебе все необходимые документы экспресс-почтой, завтра утром все и получишь.
— Ты думаешь, мне не обязательно возвращаться в редакцию и встречаться с тобой?
— Нет, поверь мне, что так будет лучше, мы и без того слишком долго ждали разрешения, не стоит терять еще один день понапрасну. Самолет в Африку вылетает из аэропорта Фьюмичино где-то к вечеру, завтра утром я тебе позвоню и уточню детали.
— Слушай, с тобой все в порядке? — спросил Томас. — У тебя какой-то странный голос.
— Нет-нет, все прекрасно, но ты же понимаешь, как мне хотелось бы отпраздновать эту удачу вместе с тобой.
— Прямо не знаю, как тебя благодарить, Юрген! Ладно, так и быть, привезу оттуда Пулитцеровскую премию для себя и пост главного редактора для тебя!
И Томас повесил трубку. Кнапп еще раз взглянул сверху на Джулию и ее спутника, проследил, как они пересекли холл и вышли из здания редакции.
Потом он вернулся к письменному столу и аккуратно поставил трубку радиотелефона на подставку.