И даже алкоголь не спасает (Юнги)
— Эй, Юнги, — окликает меня Чонгук, но я его не слушаю. В ушах какой-то звон, а руки сжаты в кулаки, что так и желают врезать в ближайшую стенку, — Так что Джин с нами?
— Завались, — кричу я, сам не понимая почему так зол на друга. Я чуть ли не бегу, пытаясь унять ярость, что бушует сейчас во мне.
А перед глазами все та же отвратительная картина. Джин держит ее маленькое лицо в своих руках и впивается в ее алые губы, что совершенно не принадлежат ему. А она же спокойно подчиняется, совершенно не предпринимая попыток оттолкнуть друга. Ее миндалевидные глаза распахнуты, а сама она словно замерла, сжав подол короткой школьной юбки.
— Ненавижу! — снова кричу я, когда мы с Чонгуком выходим из здания больницы и направляемся к машине. Я очень часто дышу, пытаясь забыть о том, что видел буквально несколько минут назад. Мои и от того узкие губы поджаты в тонкую трубочку, а по телу разливается такое знакомое мне чувство, от которого хочется напиться или подраться.
— Давай, поведу я, — спрашивает Чон, но, а я же перевожу свой скверный взгляд на него, и друг сразу же замолкает, подняв две руки на голвой, — Я все понял.
— Ну и отлично, — отвечаю я, заводя машину и желая как можно быстрее уехать из это места, что еще больше напоминает мне об их отвратительном поцелуе.
***
Я делаю еще один глоток спиртного в моем бокале, от чего глотку приятно обжигает. Я чувствую, как этот чуть сладковатый вкус растекается по горлу и отдает легким замутнением в голове.
В этом огромном помещении, что ярко освещается стеклянной люстрой, собралось не так мало светского народу, что тихо перещептываются, поглядывая друг на друга и элегантно попивая дорогое вино из своих бокалов.
Я смотрю на отца, что стоит недалеко от меня рядом с небольшой компанией мужчин, что любезно согласовывают с ним новые сделки. Все они словно под копирку, огромные животы от чрезмерного богатства, очки на толстых носах и идеальные строгие костюмы, что совершенно не идут их толстому телосложению. Отец находится в центре этого вечера, натянув маску идеального мужчины. Он наигранно улыбается, от чего его и от природы узкие глаза становятся еще уже, на секунду он переводит взгляд на меня, но я сразу же отворачиваюсь, поднося к губам очередной бокал красного напитка.
— Эй, Юнги, хватит, — брат забирает у меня из рук бокал, содержимое которого я собирался пустить внутрь. Шихен смотрит на меня и с трудом вздыхает, а я все еще зол и не собираюсь успокаиваться. Я уже даже не знаю на что именно, на то, что произошло в больнице или на то, что меня все-таки вынудили прийти на эту конференцию, где я совершенно не нужная фигура. Но только если для имиджа отца, что являлся настоящим семьянином, предметом для подражания. Невероятный, успешный, умный. Наверняка дети пойдут по его стопам, унаследую дело уже немолодого отца. Ха, но это точно не про меня.
— Шихен, ты же знаешь, что я тебя люблю? — выдавливаю я, стоя рядом с небольшим столиком, уставленного невероятной красоты цветами, возле которого, кроме нас с братом, собралось еще пару такиже богатеньких детишек, что любезно болтают о своих новых приобретениях и достижениях, поднимая свои и так заостренные носы еще выше. А я же, смотря на их эгоистичные лица, по которым так и хочется треснуть, понимаю, что видимо восьмой бокал был лишним, так как чувствую, что мой мозг совершенно не слушает мои команды, а тело раслабилось, еле держа меня на ногах.
— Я, конечно, удивлен твоему неожиданному заявлению, — Шихен, как обычно, мило мне улыбается, но вместе с тем в его глазах я читаю какую-то настороженность, — Пойдем, я отвезу тебя домой?
— Ха, — я широко улыбаюсь, подзывая брата указательным пальцем к себе поближе, — Еще же не было шоу, как мы поедем домой?
Шихен удивленно вскидывает брови, не понимая что имеет ввиду его младший братик. Но, а я же глажу старшего по лохматой темной макушке и воспользовавшись его замешательством, начинаю то самое шоу.
Не знаю, что именно мне помогает действовать. То ли алкоголь в крови, который обычно так сильно не дурманит мне голову, то ли вся та злость, что накопилась во мне за этот день. Я понимаю, что за этим шоу пойдет невероятно много последствий, после которых мне придется немало пострадать. Но мне сейчас все равно, я просто хочу испортить вечер не только себе, но и отцу.
Я подхожу к столику, на который мне не позволено даже смотреть. Вокруг одни известный фигуры: справа глава нефтяной биржи Корее, слева министр иностранных дел, ну, а прям передо мной самый ужасный человек в этом мире, что полностью испоганил мне детство. Я перехватываю бокал у официанта в белых перчатках, что до этого предлагал напитки моему отцу и натянуто улыбаюсь, так же как и он, понимая что сейчас все затихли, смотря только на нас.
Только взглянув в это уже немолодое лицо, что полностью покрылось мелкими морщинками, я замечаю, как губы отца сворачиваются в тонкую линию, а глаза уже так и полыхают яростью, хотя я еще ничего не сделал.
— Юнги, что ты хотел? — отец говорит невероятно спокойно, в его голосе не чувствуется ни злости, ни дискомфорта, и только лишь я вижу все это в его невероятно узких глазах, которые уже испепелили меня.
— Да-а, — тяну я, задумчиво чеша подбородок и опираясь на бортики стула в бархатной обивке, — Просто хотел узнать, как у тебя дела? — я смотрю на него, а он на меня, и мы убиваем друг друга только лишь взглядом, — А то после того, как ты меня выгнал из дому и оставил без денег, я даже не могу связаться с тобой. Ты же у нас вечно занятой.
Я чувствую на себе странные взгляды, слышу тихие перешептывания со всех сторон, но мне все равно на них, меня интересует только лишь один человек, что сейчас сжал руки в кулаки, желая так же как и в детстве хорошенько ударить меня. Вены на его шеи взбухли, лицо покраснело, а с губ слетают странные звуки, но он не может ничего сказать.
— Ну давай, ударь, — говорю я громко, так чтобы услышал каждый человек в этом помещении. Все замерли, некоторые прикрыли рты ладонью, округлив удивленные глаза, но, а я получаю от этого удовольствие. Хочу, чтобы он страдал!
— Эй, Юнги, пошли, хватит с тебя шоу, — я чувствую, как Шихен тянет меня за руках элегантного пиджака, который мне совершенно не подходит, но я стою на месте, не желая двигаться и получая удовольствие от бешенства отца.
— Охрана, уведите его! — кричит отец, стукнув по мраморному столу кулаком, от чего его костяшки белеют. Он в ярости, я только что нарушил имидж его идеального мужчины, какой же я плохой. Но мне все равно, что обо мне сейчас думают, я сделал то, что хотел, взбесил отца, выложил несколько скрытых карт на стол и подкинул новую работку журналистам.
— Я рад, что у тебя все хорошо, папочка, — говорю я, делая низкий поклон и покорно подчиняясь охране, которая неспеша тащит меня к выходу. Это второе шоу за мою жизнь, и в этот раз оно получилось более грандиозным, чему я не сказано счастлив. Но не успеваю я насладиться своим триумфом, как слова отца заставляют меня замереть.
— Не смей называть меня папой, ты мне не родной сын, — молвит он, а я на секунду замираю, не понимая, что этот мужчина имеет ввиду. Неожиданно для меня же самого все внутри переворачивается, пытаясь осмыслить слова, сказанные им. Я пытаюсь, что-то крикнуть в ответ, но быстро оказываюсь на улице, за закрытыми дверьми. Неужели все восемнадцать лет я жил во лжи?