На грани (Дженни)
Я не могу понять, что происходит. Неожиданно загудели тормоза, начали разбиваться стекла, резко сработала подушка безопасности, и я полностью утонула в ней. Сейчас я слышу лишь как колеса счесывают асфальт, и как я кричу, пытаясь остановить это кругообразное движение, из-за которого меня кидает в разные стороны. Но, почувствовав теплую ладонь, что крепко сжимает мою руку, я немного успокаиваюсь, пытаясь прийти в себя, как раз в тот момент, когда машина полностью останавливается.
— Дженни! — он повторяет мое имя снова и снова, но я не вижу его, не могу понять, все ли с ним в порядке. Внутри паника, я больше не чувствую его руки, не вижу его лица. Я пытаюсь выбраться из машины, но не могу, так как полностью прижата к сидению, движения сковывает подушка безопасности.
Некоторое время я кричу, пытаясь унять панику, что накопилась внутри. Но тут, неожиданно, подушка начинает сдуваться, давая мне свободно вдохнуть грудью и разглядеть происходящее. Я нервно дышу, пытаясь найти глазами Юнги, который исчез со своего водительского кресла. Через разбитое стекло проникают лучики солнца, что слепят мне глаза, на которых опять появляются слезы.
Неожиданно с моей стороны открывается дверь, и оттуда показывается растрепанный брюнет в белой майке, что местами залилась кровью. В его глазах чувствуется настоящее облегчение, а на белоснежной коже на щеке из небольшой царапины текла кровь.
Я выбегаю из машины и притягиваю его к себе, прижавшись как можно сильнее к его теплому телу, что всегда успокаивало меня. Почувствовав его аромат, я понимаю, что так давно хотела его обнять, так давно хотела прижаться поближе, почувствовать тепло крепких рук на моей талии и нежные поглаживания по волосам.
— И снова ты плачешь. — Его голос так тих и сладок, словно он шепчет что-то ласковое мне на ушко, кладя мою кучерявую голову себе на плечо.
— Я не плачу, это просто солнце ярко светит в глаза. — Я еще сильнее смыкаю руку вокруг его груди, утопая в долгожданных объятиях.
Юнги лишь усмехается мне в ответ, не переставая поглаживать мои лохматые волосы. Я чувствую, как он часто дышит, и как громко стучит его сердце. Не знаю почему, но я невероятно счастлива увидеть его живым прямо здесь и прямо сейчас, хотя буквально десять минут назад сама лично была готова убить его.
Весь этот месяц я копила в себе боль, что он причинил мне, чтобы вот как потом утопать в его объятиях. Я не хочу его прощать, я до сих пор злюсь на него, но, вместе с тем, не понимаю, почему не могу сейчас отпустить его, почему так крепко к нему прижимаюсь. И почему он сейчас так ласков и нежен со мной, хотя месяц назад называл гнилью?
— Как я рад, что ты в порядке. — Я таю от его нежных и таких необходимых мне сейчас слов.
Я не понимала его, не понимала его поведения, что каждый раз менялось, превращая его из милого медвежонка в ужасного негодяя. Но вместе с тем за период этих страданий я поняла одно. Он мне не безразличен. Я без конца думаю о нем и могу успокоиться только в его крепких руках.
Я ненадолго отодвигаюсь от него, убрав свое заплаканное лицо с его плеча, чтобы рассмотреть поближе раны, что рассекают его лицо. Я аккуратно касаюсь одной, в которой еще остался кусочек стекла, от чего парень морщит лицо, видимо, ему действительно больно. Видя его в таком состоянии, все внутри меня изнывает, желая хоть как-то уменьшить его боль.
— Зато ты пострадал. — Я провожу тоненькими пальцами по его шершавой щеке, спускаюсь к шее и кладу свои руки к нему на плечи. При этом не отрываю взгляд от его глубоких загадочных глаз, что все время манили меня в свои сети.
— Знаешь, шрамы красят мужчину. — Он лукаво произносит это, потом притягивает меня к себе, и нежно, еле прикасаясь к моей коже, целует в лоб своими чуть шершавыми губами. А я в этот момент заливаюсь краской уже в который раз за время проведенное с ним.
***
Все происходит как-то чересчур быстро. Приезжает полиция, начиная составлять какие-то акты, забирая машину. Я прошу отвезти нас в больницу, так как Юнги срочно требуется обработать раны, но никто меня не слушает, поэтому мы едем в участок, где очень долго подаем показания и заполняем какие-то документы.
Я смотрю на часы, там показывает, что уже десять минут одиннадцатого. Чонгук уже должен был приехать и увидеть наш «сюрприз», на который мы с Юнги, к сожалению, не попали. Я проверяю телефон там двадцать шесть сообщений от Джина и четырнадцать пропущенных звонков от Рози, не знаю даже стоит ли им отвечать.
Решаясь все-таки ответить другу, я пишу:
«Извини, что не привезла паприку. Машина сломалась, пришлось вызывать эвакуатор: (Не ждите нас, приехать сможем только завтра.»
Не знаю, выглядит ли это правдоподобно, но надеюсь, они и без нас отлично справят день рождение. Не хочу им портить настроение, лучше потом узнают правду.
— Госпожа Ким, не подскажите номер ваших родителей или опекуна? — доносится вопрос со стороны госслужащего, что до этого активно задавал мне вопросы. — Вы не сможете покинуть участок без родителя или опекуна, так как вы еще несовершеннолетняя.
— Извините, но моя мама не сможет меня забрать, она работает всю ночь.
— Тогда вам придется ночевать у нас до того момента, пока вас не заберут. — Я возмущенно открываю рот, только этого не хватало — ночевать в обезьянике.
— Извините, господин офицер, она под моей опекой, так что можете ее спокойно отпустить. — Я чувствую тяжелую руку Юнги у себя на плече, а потом вижу, как эта же рука кладет на стол госсужащему причную сумму. Я снова открываю рот, заметив, сколько там бумажек.
— Ааа, хорошо. — Офицер незаметно подбирает деньги и прячет в папку с нашими документами, после чего, мило улыбнувшись, провожает нас:
— Хорошей дороги домой, будьте аккуратны!
— Спасибо, господин офицер, — отвечает Юнги и, схватив меня за руку, выводит из помещения, где нас продержали больше четырех часов.
Я до сих пор в шоке. Я, конечно, всегда знала, что все в нашей жизни и стране решается деньгами и ничем другим. Но увидев, как все происходит на моих глазах, я просто не могу так оставить это!
— И где мое спасибо? — спрашивает меня Юнги, таща все это время за собой, словно собачонку. Я не знаю, куда мы идем, причем чуть-ли не бежим, а, точнее, почти бежим.
— Ха, я еще спасибо должна говорить. — Я отдергиваю руку парня и с возмущением смотрю на него. Он что, не понимает, что деньгами нельзя решать абсолютно все вопросы, а, тем более, подкупать госслужащих.
— Ну, как бы, если ты хочешь ночевать в обезьяннике, а потом еще объяснять маме то, каким странным образом оказалась там, то я, конечно, не против, могу тебя вернуть. — Парень разводит руками, как бы ставя меня перед выбором: идти домой или оставаться.
Я все еще не могу спокойно воспринять то, что он сделал. Это против закона, против правил. Но, вместе с тем, он это сделал для меня, так бы я осталась там, и не пойми с кем за решеточкой провела эту ночь.
— Можно было по-другому решить это вопрос. — Я уже чуть-ли не кричу Юнги, но тот даже не обращает внимание на мои слова, он уходит далеко вперед.
Во мне, как обычно, борются два «я». Дженни, что всегда была за честность, правильность и послушания, и та, что шла на зов сердца. Видимо, в этот раз снова побеждает вторая, так как я подбегаю за уже скрывающимся Юнги, который успевает скрыться за очередным поворотом.
— Куда ты идешь? — спрашиваю я впопыхах, догнав парня, что идет, закинув руки в карманы. Он смотрит на ночное небо, что уже полностью покрылось звездами. Они светят так ярко, словно светлячки, только без крылышек.
— Ну так как машину у меня забрали, а денег на такси у меня больше нет, я иду пешком домой.
— Стой, тебе нужно в больницу. — Я обгоняю парня, закрыв ему путь своим небольшим телом, но тот лишь снова хватает меня за руку и тащит за собой.
— У меня дома есть аптечка, будешь моей медсестрой? — Юнги улыбается мне своей фирменной улыбкой, той улыбкой, перед которой я не могла устоять. Сейчас он снова открывался мне с новой стороны, показывая свою светлую натуру, а не ту, что вечно скрывалась за маской.
— Видимо, после удара у тебя и с головой что-то стало не в порядке. — Я отпускаю его руку, что держит меня за запястье и не дает убежать, хотя я и не собираюсь. Я не понимаю его, не могу предугадать, что он сделает дальше.
— Нет, это просто я настоящий. — Юнги снова берет мою руку, переплетая наши пальцы между собой и смотрит своими невероятно добрыми глазами, в которых я готова утонуть на долгие годы.
***
— Ай, — кричит Юнги, когда я вытаскиваю очередное маленькое стеклышко из его нежной кожи, что уже вся покраснела от многочисленных царапин и порезов. Мне больно смотреть на него, больно прикасаться к его коже, понимая то, что он чувствует, хоть и всячески пытается это скрыть.
— Я же говорила, что нужно в больницу, — уже более сурово говорю я, так как правда переживаю за него. Несколько царапин на лице действительно были довольно глубоки. — Могут остаться шрамы, если не зашить.
— Мне все равно, — говорит брюнет, сидя на уже знакомом мне кожаном диване, он опирается руками на спинку, чтобы мне было удобнее доставать до его лица. Между нами всего каких-то пять сантиметров, от чего я немного нервничаю, хоть уже и начинаю привыкать к этого милому и чуть приставучему Юнги. — Когда мои раны обрабатывает такая медсестра, я готов хоть каждый день калечить себя.
Юнги говорит это, глядя прям мне в глаза. Я всячески стараюсь избегать его, чтобы он не заметил мое замешательство и покрасневшие щеки. Было такое ощущение, что когда мы с ним остаемся наедине, то Юнги словно подменяют на другого человека.
— Как ты вообще умудрился так себя искалечить, когда на мне нет ни единой царапины, хотя мы находились в одной машине? — я стараюсь поменять тему разговора, так как больше не хочу попадать перед ним в неловко положение. Я до сих пор не знаю, почему разговариваю с ним, хотя обещала себе, что не допущу близости с ним, ни за что.
— Я думаю, это все подстроил отец. Наверное, в следующий раз он меня и живым-то не оставит. — Юнги отводит взгляд в сторону, сразу же изменившись в лице, что становится более грустным и одиноким, и сейчас мне становится его действительно жалко.
— Что ты имеешь ввиду? — я понимаю, что не должна спрашивать, это не мое дело, да и портить настроение Юнги не хочу, но, как обычно, мое любопытство берет верх. Иногда я ненавижу себя за это.
— Брат меня сегодня предупреждал, чтобы я был осторожен, но я не подумал, что отец пойдет на такое. — Юнги говорит это с такой злобой в голосе, что я сразу же жалею, что завязала разговор. — Хотя чего удивляться, он с детства так со мной жесток.
— Юнги, не говори так, может, это просто недоразумение и твой отец здесь не виноват. — Я верю, что это неправда. Как отец может подстроить аварию родному сыну, но Юнги уверяет меня в обратном.
— Ты просто не знаешь его таким, каким знаю его я. — Парень нервно сглатывает, от чего его кадык поднимается, а потом снова опускается вниз. Он некоторое время молчит, пока я обрабатываю его раны мазью, стараясь тоже не нарушать эту чуть печальную тишину, но после лицо брюнета снова расплывается в улыбке. — Ты впервые назвала меня по имени.
Я немного удивляюсь его словам, неожиданно то, что он замечает каждую мелочь. На моем лице проскакивает улыбка, но я стараюсь не показывать Юнги свое удивление.
Закончив обрабатывать раны на лице и руках, я смотрю на его порванную и окровавленную белую футболку и не знаю, что сказать. Я не могу просить его снять футболку, мне стыдно, но вместе с тем я не против посмотреть на его торс, точнее, обработать там раны. Думая об этом, мои щеки превратились в помидорки, выдавая меня с поличными. Видимо, Юнги замечает это, поэтому встает с дивана прям передо мной и легким движением руки снимает с себя майку, что так мешала все это время. Я на секунду замечаю пару кубиков на его белоснежном торсе, но потом зажмуриваю глаза, поднимаюсь со стульчика и убегаю в другой конец комнаты, промолвив:
— Услуги медсестры на этом закончены, дальше сам.
Но не успеваю я это произнести, как чувствую, что кто-то подошел ко мне со спины. Мое сердце начинает биться в конвульсиях, просто почувствовав его тепло. Сначала его руки касаются моей шеи, убирая пряди волос на другую сторону, потом эти же мускулистые руки аккуратно обвивают мою талию, притягивая к себе поближе. Я даже через майку чувствую жар, что исходит от его горячего тела. Он кладет мне на плечо свою голову, что вовсе не кажется тяжелой, и говорит:
— Я не знаю, что творится со мной последние время. — Я чувствую его горячее дыхание на шее и не верю своим ушам, но он продолжает говорить, удивляя меня еще больше и упираясь своим носом мне в ключицу, тем самым заставляя муражкам бегать по моему телу. — Но я без конца думаю о тебе.
Я не знала, что делать, тело говорит мне одно, но разум настоятельно советует другое. Я не должна ему верить, он уже обманывал меня. Я не хочу снова оказаться дурочкой, пойманной в его коварные сети.
— Ты меня уже обманывал, как я могу тебе доверять? — я убираю его руки с моей талии. С одной стороны, мне больно, так как его тепло по-настоящему успокаивало меня, и я действительно не хотела, чтобы он отпускал меня, но, с другой стороны, я понимаю, что могу снова наступить на одни и те же грабли, снова оказаться проиграшвей.
— Я понимаю, почему ты не доверяешь мне и злишься, но, поверь, в прошлый раз я это сделал для твоего же блага. — Юнги снова обнимает меня, но в этот раз не так настырно, а еле придерживая за талию. Я все еще чувствую его неровное дыхание, что в такт совпадает с моим.
Я не знаю, верить ему или нет. Я хочу, чтобы его слова действительно оказались правдой, так как я, кажется, начинаю влюбляться в него. Но меня терзают сомнения, вдруг он окажется таким же подонком, как и Тэхен, который когда-то клялся мне в вечной любви, но в итоге эта любовь ничего не значила для него.
Юнги так часто менялся, был мил и нежен со мной наедине, груб и дерзок с друзьями, а врагов вообще доводил чуть ли не до полусмерти. Поэтому видя все эти его стороны, я не знала, какая на самом деле является настоящей.
— Заставь меня поверить тебе. — Я поворачиваюсь к нему лицом, вглядываясь в эти глубокие, как океан, глаза, что преданно смотрели на меня. Я правда хочу ему верить, правда хочу узнать его настоящего.
— Хорошо, — коротко отвечает он, снова притягивая меня к себе, но потом на секунду затормозив и чуть игриво посмотрев на меня. — Никаких кожных контактов, пока ты этого сама не захочешь.
— По рукам, — отвечаю я, смеясь над нашей детской сделкой.