Лисица

Цитата: «Бессмертие – это не про вечность. Это про шрамы, которые не заживают, и про любовь, которой некуда деваться, кроме как вглубь, до самых корней души.»

Меня вырвало чёрной, густой слизью на третий день. Она пахла озоном, старыми книгами и той самой, выжженной пустотой, которой было пропитано существо. Джихун, сидевший рядом на полу, отпрянул, лицо его исказилось не отвращением, а от боли – для него этот запах был пронзительным, невыносимым аккордом диссонанса. Ара, дремавшая в углу на стопке одеял, вскочила и принесла тряпку и таз с водой. Мы работали молча, как слаженная, измученная команда санитаров после поля боя.

Отравление. Так это назвал бы человек. Моя сущность была заражена прикосновением того, что мы отогнали. Оно оставило во мне осадок – не болезнь, а память. Память о бесконечном сером «нигде». Иногда, когда я закрывала глаза, я снова проваливалась в те коридоры без стен, и только ледяное сжатие руки Джихуна или резкий щелчок пальцами Ары вытаскивали меня обратно.

Они не отходили. Ара перенесла к нам свой походный тату-набор и запасы еды, превратив мою тесную квартирку в подобие партизанской штаб-квартиры. Она готовила безвкусные, но наваристые супы на электрической плитке и рисовала на моих запястьях, щиколотках, вдоль позвоночника временные защитные символы тушью, смешанной с её собственной кровью и толчёным ладаном. Символы щипали кожу, как крапива, но они помогали – создавали барьер между моим «я» и налипшей чужеродной тоской.

Джихун стал моим камертоном в этом мире. Его искажённый слух, его новое, болезненное восприятие оказалось тончайшим инструментом диагностики. Он садился рядом, закрывал глаза, клал руку мне на грудь, чуть выше сердца, и слушал. Он слышал не стук органа, а вибрацию моей души.

— Сегодня тише, — говорил он утром, его пальцы слегка подрагивали на моей коже. — Вчерашний шум… тот, что похож на далёкий гул ветра в трубе, — утих. Но появилось что-то новое. Скрип. Как будто две стеклянные пластины трутся друг о друга. Здесь. — Он перемещал ладонь чуть левее, к ключице.

Это был «скрип» сломанного хвоста. Он теперь ныл постоянно, не переставая, отдаваясь тупой болью в висках и странным ощущением пустоты под лопаткой, будто часть меня действительно была вырвана и унесена в тот дым.

Я почти не спала. Когда я дремала, ко мне приходили сны. Вернее, одно и то же сновидение на повторе.

Я молодая, по человеческим меркам – лет восемнадцати. На мне простое платье из грубого льна, волосы убраны той самой серебряной заколкой в виде сливы. Я бегу по кедровому лесу, смеюсь, оборачиваюсь. За мной бежит он. Человек. Его лицо стёрто в моей памяти – защитный механизм психики, выработанный за века. Я помню только чувство: безудержную, легкомысленную радость, смешанную с пьянящим страхом быть пойманной. Он догоняет, хватает за руку, мы падаем в папоротники, и его губы находят мои. А потом… резкая боль. Не в сердце. В спине. Там, где сломанный хвост. Я открываю глаза и вижу над собой не лицо возлюбленного, а маску ужаса и отвращения. В его руке – короткий кинжал с обсидиановым лезвием. Он что-то кричит. Слово. Всего одно слово. И пронзает меня снова, целясь уже не в хвост, а в горло.

Я просыпалась с беззвучным криком, вцепившись в простыню, вся в холодном поту. И каждый раз обнаруживала, что Джихун уже не спит. Он лежит рядом на своём матрасе, смотрит на меня в темноте, и его глаза полны не жалости, а тёмного, безмолвного понимания.

— Опять тот сон? — спрашивал он однажды ночью, когда меня трясло особенно сильно.

— Да, — выдохнула я, сжимая виски пальцами. — Он убивал меня. Не из страха. Из… брезгливости. Как будто я была пауком, которого он впустил в свою постель.

Джихун молча придвинулся, обнял меня за плечи, притянул к себе. Я уткнулась лицом в его худую, твёрдую грудь, слушала стук его сердца – неровный, живой, настоящий.
—Он был идиотом, — тихо сказал Джихун. — Слепым и глупым.

— Он был человеком, — поправила я, и голос мой звучал устало. — А я была обманом. Красивой ложью.

— Ты была правдой, которую он не смог вынести, — его пальцы впились в мою кожу. — Его слабость – не твоя вина.

Мы лежали так, и постепенно дрожь уходила. Не из-за его слов. Из-за его дыхания, которое он старался синхронизировать с моим. Из-за тепла его тела, которое было таким хрупким и таким сильным одновременно. Он был живым противоядием от той древней, отравленной памяти.

На пятый день я смогла встать и дойти до окна. Мир за стеклом был ярким, шумным, чужим. Дети бежали в школу, машины сигналили в пробке, жизнь кипела, не подозревая о том, что творилось в одной из квартир на третьем этаже. Я почувствовала острый, болезненный укол… зависти. К их нормальности. К их неведению. К тому, что их страхи были оплатой ипотеки и начальником-самодуром, а не тенями из иных миров.

— Что будем делать? — спросила сзади Ара. Она стояла, прислонившись к косяку, и доедала яблоко. Её розовые волосы отросли, у корней проглядывал тёмный цвет, делая её похожей на облезлого, но не сломленного птенца.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Мы отогнали одну тень. Но Сонбин говорил, что разлом остался. Он будет привлекать других.

— Значит, надо его закрыть намертво, — сказал Джихун. Он сидел за столом, перед ним лежала костяная флейта и его блокнот с «картами звуков». Он что-то чертил карандашом – не изображения, а странные графики, похожие на кардиограммы или схемы частот. — Не отгонять. А запечатать. Навсегда.

— Ты знаешь как? — в голосе Ары прозвучал скепсис, но и надежда.

— Нет. Но я начинаю слышать структуру. Того места. — Он ткнул карандашом в свой рисунок. — Оно звучит… как рана. Есть основной гул – низкий, болезненный. Это сам разлом. А вокруг – обрывки. Отзвуки нашей битвы. Твоей песни, Ара. Моей… тишины. Её дыхания. Если собрать эти обрывки, сплести их в новую узор, наложить поверх раны как пластырь… Может, срастётся.

Он говорил о ритуале. О чём-то большем, чем просто отражение атаки. О созидании.

— Тебе понадобится сила, — тихо сказала я, поворачиваясь к нему. — Большая сила. Моих остатков не хватит. Я… я истощена.

Джихун поднял на меня глаза. В них горел странный, нечеловеческий огонь.
—Ты не истощена. Ты ранена. И отравлена. Но твоя сила не ушла. Она… загнана внутрь. Тратится на борьбу с ядом. — Он встал, подошёл ко мне. — Нам нужно очистить тебя. Дать твоей сущности вспомнить, кто она. Не ту, кого предали. Не ту, что борется. А ту, что просто… есть. Девятихвостую. Древнюю. Сильную.

Ара присвистнула.
—Звучит как шаманская практика. Очищение огнём или чем-то вроде того.

— Не огнём, — покачал головой Джихун. — Звуком. Правильным звуком. — Он посмотрел на свою флейту. — Но моя флейта… она для тишины. Для слушания. Мне нужен другой инструмент. Тот, что может говорить. Громко. Чисто. До самого дна.

Я знала, что он имел в виду. Мы все знали.
—Храм, — выдохнула Ара. — Колокол. Бронзовый голос. Он может пробить любую хворь. Но это… это святое место. Для таких как она… — она кивнула в мою сторону.

— Для таких как я – смертельно опасное, — закончила я. Священные места, освящённая бронза, молитвы – всё это было для моей сущности как кислота. Я могла обойти стороной, затаиться, но войти под чистые, низкие вибрации колокола? Это могло разорвать меня на части, как солнечный свет – вампира из сказок.

— Не войти внутрь, — сказал Джихун. Его взгляд стал острым, расчётливым. — Просто… услышать. В нужный момент. В нужном месте. — Он схватил свой блокнот, начал листать. — Я слышал, как звонит колокол храма Посонса в горах. Его звук идёт волнами. Первая – ударная, чистая. Вторая – отражённая от гор, уже с примесью эха леса. Третья… Она самая глубокая. Она спускается в долины, смешивается с шумом ручьёв, с дыханием земли. Она уже не совсем священная. Она… природная. Целебная. — Он посмотрел на меня. — Если поймать эту третью волну. Там, где на неё наложится сила земли… может, это и будет ключом.

План был безумным. На грани самоубийства. Но это был план. Действие. А не ожидание в страхе следующей атаки.

— Когда? — спросила я.

— Полнолуние прошло. Следующее – через месяц. Но нам не нужна луна. Нам нужен рассвет. Когда ночь отступает, а день ещё не вступил в силу. Граница. — Он посмотрел в окно, на яркий день, и поморщился. — Завтра. Перед самым рассветом.

Ара выругалась, но в её глазах вспыхнул азарт.
—Значит, за дело. Мне нужно собрать кое-какие штуки. Травы для окуривания. Чтобы подготовить место. — Она уже хватала свою потрёпанную сумку. — Вы оба… будьте готовы. Это не будет похоже на прошлый раз. Это будет не борьба. Это будет… операция. На самой душе.

Она выскочила из квартиры, хлопнув дверью. Остались мы с Джихуном.

— Ты уверен? — спросила я, глядя на его напряжённое, осунувшееся лицо. — Если что-то пойдёт не так… этот звук может добить тебя. Окончательно.

Он взял мою руку, положил её себе на шею, на яремную впадину, где пульс бился частой, тревожной дробью.
—Я слышу твой страх. Он звучит как далёкий звон разбитого стекла. Но под ним… есть что-то ещё. Тихий, тёплый гул. Как печка в деревенском доме. Это твоя сила, Соён. Твоя настоящая сила. Не для разрушения. Для… дома. Для тепла. — Он притянул мою руку к своим губам, поцеловал костяшки пальцев. — Я хочу услышать её громче. И я готов рискнуть своим слухом, чтобы это сделать.

В его словах не было бравады. Была страшная, взрослая решимость человека, который взвесил все «за» и «против» и выбрал не безопасность, а шанс. Шанс на жизнь. Настоящую. Для нас обоих.

Я прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как по мне бегут мурашки. Не от страха. От предчувствия. Завтра на рассвете что-то должно было закончиться. Или начаться. И впервые за много веков я не просто ждала удара. Я готовилась к рождению. Пусть болезненному. Пусть опасному. Но – рождению.