39. Пустота.
Дни слились в одно бесконечное, бесцветное полотно. Утро сменялось ночью, ночь – утром, но для него это не имело никакого значения. Он потерял ощущение времени, потерял себя, потерял все. Его жизнь превратилась в существование, в механическое повторение действий, лишенных смысла.
Он больше не был Турбо. Это имя, когда-то наполненное гордостью и властью, теперь вызывало лишь горечь. Что оставил ему Турбо? Улицу, друзей, которые теперь казались далекими и чужими, и, самое главное, – ответственность за ее смерть. Он не был и просто им, тем парнем, которым был до нее, до всей этой грязи, до всех этих ошибок. Он был никем. Пустотой.
Квартира казалась чужой. Стены давили, каждый предмет напоминал о ее отсутствии. Он не мог спать, не мог есть. Его тело, когда-то сильное и выносливое, теперь было дряблым и слабым, как будто из него выкачали всю энергию.
Улица. Она, когда-то бывшая для него всем – домом, убежищем, смыслом – теперь потеряла всякий смысл. Битвы, разборки, власть – все это казалось ничтожным, бессмысленным перед лицом такой потери. Он бродил по знакомым дворам, по закоулкам, где они когда-то смеялись, мечтали, клялись друг другу в вечной любви. Но теперь все эти места были лишь призраками прошлого, хранящими ее незримое присутствие.
В каждой тени, в каждом шорохе листвы, в каждом отражении в луже ему мерещился ее призрак. Ее светлые волосы, ее смеющиеся глаза, ее тонкий силуэт. Он видел ее там, где ее не было, и это было одновременно мучительно и желанно. Ему хотелось крикнуть ей, дотронуться до нее, обнять, попросить прощения. Но она была лишь фантомом, порождением его измученного разума.
Он заходил в подъезды, где они прятались от дождя, делились секретами. Садился на холодные ступеньки, вспоминая ее тепло, ее нежность. Сжимал кулаки до побеления костяшек, желая повернуть время вспять, исправить все, что он натворил. Но время было безжалостно. Оно шло вперед, унося ее все дальше, оставляя его одного с его болью.
Дни тянулись, каждый из них был пыткой. Он не мог ни работать, ни учиться. Все его мысли были заняты ею. Он прокручивал в голове каждую их встречу, каждое слово, каждый взгляд. И каждый раз приходил к одному и тому же выводу: он виноват. Он – причина ее смерти. Его «жертва», его попытка оттолкнуть ее ради ее же блага, обернулась чудовищной трагедией. Он думал, что спасает ее, а на самом деле лишал жизни.
Иногда он приходил к ее дому. Стоял в тени, наблюдая за окнами, в которых теперь горел чужой свет. Он представлял, как она могла бы сидеть там, читать книгу, слушать музыку. Как она могла бы жить, если бы не он.
Ее отец. Он видел его несколько раз. Пьяного, опустившегося, с глазами, полными безысходности. В каждом его взгляде он читал приговор, который не требовал слов. «Ты убил ее. Ты виноват». И он соглашался. Он был виноват.
Он бродил по набережной, где они когда-то гуляли, держась за руки, смеясь над глупыми шутками. Теперь холодный ветер свистел в ушах, напоминая о пустоте, которая заполнила его жизнь. Он смотрел на воду, черную и безмолвную, и ему казалось, что она зовет его к себе, обещая покой, которого он так жаждал. Но он не мог. Он не имел права. Он должен был жить, чтобы нести это бремя вины, это наказание.
Его некогда крепкий внутренний стержень сломался. Он был потерян, лишен всякой опоры. Друзья, когда-то верные, теперь казались далекими. Они жили своей жизнью, своей улицей, своими правилами. А он… он был вне всего этого. Он был вне жизни.
Иногда, в самые темные часы ночи, он доставал ее записку. Перечитывал каждое слово, каждое предложение. «Я все еще люблю тебя». Эти слова жгли его, выжигая последнюю надежду на забвение. Она любила. А он оттолкнул. Он разрушил.
«Мир без тебя… он просто пуст». Эти строки были теперь его мантрой. Его мир был пуст. Серая, безжизненная пустыня, в которой он был единственным выжившим, обреченным на вечные скитания.
Он больше не слышал ритма асфальта. Для него он превратился в оглушительную тишину, в которой эхом отдавался ее голос, ее смех, ее плач. И его собственный крик, беззвучный, заглушенный болью.
Он был одинок. Один во всем этом огромном городе, где каждый уголок напоминал о ней. Каждый дом, каждое дерево, каждый прохожий. Он видел ее везде, и везде ее не было. Это было его проклятие.
Он заходил в магазины, в кафе, где они когда-то сидели, болтая о пустяках. Заказывал то же самое, что и она, пытаясь хоть на мгновение почувствовать ее присутствие. Но это было лишь самообманом. Ее не было. И никогда уже не будет.
Его глаза, когда-то полные дерзости и огня, теперь были тусклыми, потухшими. В них читалась лишь одна эмоция – безысходность. Он не видел смысла в будущем, не строил планов. Каждый новый день был лишь продолжением предыдущего, наполненного болью и пустотой.
Он был призраком в своем собственном городе. Бродил по нему, словно тень, невидимый, неслышимый. Его жизнь остановилась в тот момент, когда она сделала свой последний шаг. И теперь он был обречен на вечное скитание в этой пустоте, в этом мире, который потерял для него все краски, все звуки, все запахи. Осталась только она. Ее образ. Ее призрак. И его нескончаемая, жгучая вина.