Солнце встало

«Исповедь — это не разговор о грехах. Это разговор о правде».
Фёдор Достоевский

время, как известно, совсем не лечит. оно не стирает, не затягивает, не исцеляет. оно лишь набрасывает на рану тонкую, почти прозрачную плёнку, под которой всё продолжает болеть, пульсировать, напоминать о себе. эта плёнка — не корочка, под которой спокойно растёт новая кожа. это лёд на поверхности реки, под которым всё та же тёмная, холодная вода. это бумага на стене, прикрывающая трещину, но не склеивающая её. достаточно одного неосторожного движения — и трещина снова станет видна. а иногда она проступает даже без движения — просто потому, что время не умеет лечить. оно умеет только отодвигать боль на потом, создавая иллюзию, что всё прошло.

в случае Василисы одного времени будто бы и не хватало. она понимала — разумом, холодно и трезво, — что за несколько месяцев ничего не забудется. что шрамы не исчезают по щелчку пальцев. что память не стирается, как старая запись с кассеты. но жить в собственных кошмарах, в отвращении к себе, в паранойе, которая преследовала её даже в самые светлые моменты, — ей ужасно надоело. осточертело до тошноты, до ломоты в костях, до желания выть по ночам в подушку, чтобы никто не слышал. и ладно, если бы больно только Беловой — она бы, может быть, и перетерпела, стиснув зубы и зажмурившись, как делала всегда. но Василиса видела, что вместе с ней гаснет Витя. что его глаза, всегда полные огня и дерзости, теперь всё чаще смотрят с тревогой и усталостью. что его голос, обычно громкий и уверенный, стал тише, осторожнее, будто он боялся сказать лишнее. она видела, как он тает рядом с ней, как отдаёт ей свои силы, свои нервы, свою жизнь — и ничего не получает взамен, кроме её вечного молчания и вздрагиваний. и это было, пожалуй, хуже всего. потому что Белова знала: Пчёлкин готов отдать себя до дна, но она не знала, как принять эту жертву, не чувствуя себя виноватой.

поэтому на таблетки она всё же подсела. хотя по-прежнему считала, что если захочет — то бросит. что это просто инструмент, временная мера, костыль, который поможет ей пройти этот отрезок пути, а потом Василиса отбросит его в сторону и пойдёт дальше — уже без боли, без страха, без этой липкой, холодной дрожи, которая просыпалась в ней по ночам. Белова наивно полагала, что таблетки — это просто способ убить то самое время, пока раны будут затягиваться. что они не враги, а союзники. что они — мост между ней и той, прежней, которую она так отчаянно хотела вернуть. она думала, что сможет контролировать их, как контролировала всё в своей жизни до того, как мир перевернулся. что однажды Василиса просто проснётся и скажет себе: «всё, я готова. я больше не нуждаюсь в них», — и это будет правдой. что зависимость — это удел слабых, а она не слабая. она просто уставшая.

но так ли это?

можно ли контролировать то, что уже начало контролировать тебя? можно ли остановиться, когда каждая таблетка — это не просто «лекарство», а единственный способ не сойти с ума от собственных мыслей? можно ли сказать «стоп», когда внутри тебя уже поселилась тишина, за которую ты готова платить чем угодно?

Василиса не знала ответа. она просто продолжала глотать белые кружочки, запивая их водой, и верить, что однажды — не сегодня, не завтра, но однажды — Белова сможет проснуться и не протянуть руку к пузырьку. потому что иначе ей пришлось бы признать, что она уже не та Василиса, которая могла справиться со всем сама. что она стала слабее. что она сломалась. а этого Василиса не могла допустить. даже перед собой. даже в темноте своей собственной комнаты, где никто не видел её слёз.

но всё тайное рано или поздно становится явным. это не просто народная мудрость — это закон, который работает всегда, независимо от того, веришь ты в него или нет. тайна имеет свойство прорастать сквозь щели, вылезать наружу в самые неподходящие моменты, напоминать о себе случайными мелочами. она живёт своей жизнью, дышит, разрастается, и чем тщательнее её прячут, тем громче она заявляет о себе. можно спрятать пузырёк в сумку, переложить в тумбочку, убрать в ванную под стопку полотенец — но запах таблеток въедается в воздух, упаковки хрустят в тишине, а взгляд, который устремляется в сторону, когда кто-то входит в комнату, выдаёт больше, чем любые слова. Василиса прятала свои таблетки так, как прячут улики — тщательно, продуманно, с почти параноидальной осторожностью. но правда не любит темноты. она всегда находит путь к свету, даже если этот свет — всего лишь тусклая лампочка в прихожей или случайный взгляд любимого человека.

а Витя... Витя думал, что наконец-то до неё достучался. что её израненная душа вместе с таким же изнемождённым телом наконец-то признали его — родного, близкого, того, кто готов был на всё. он верил, что та ночь, когда Белова сама пришла к нему, стала переломным моментом. что её объятия, её поцелуи, её шёпот «я люблю тебя» — это не просто слова, а возвращение. возвращение той Василисы, которую Пчёлкин полюбил, которую помнил, по которой сходил с ума. Витя чувствовал, как внутри него разливается тепло, как тяжесть, которая давила на плечи долгие недели, начинает понемногу отпускать. ему казалось, что он снова дышит полной грудью, что они снова становятся командой, что она наконец-то позволяет ему быть рядом.

и в этом чувстве было что-то почти эйфорическое — наркотик надежды, который Пчёлкин вдыхал полной грудью, не замечая, что этот воздух уже отравлен.

Василиса стала спокойнее. перестала вздрагивать от каждого шороха, перестала бояться резких движений, перестала проверять замки по десять раз на ночь. это было так очевидно, так заметно, что Витя не мог не радоваться. он видел, как она улыбается, как её плечи расслабляются, как она засыпает быстрее, чем раньше. и Пчёлкин думал: «я смог. я достучался до неё. я вытащил её». гордость смешивалась с любовью, и он позволял себе верить, что самое страшное позади.

но Витя не был слепым. он не был дураком. и где-то на периферии его сознания, в том самом уголке, который отказывался верить в идеальный финал, просыпалось беспокойство.

Пчёлкин замечал, как иногда, когда они оставались вдвоём, когда их губы уже почти встречались в поцелуе, Белова вдруг отстранялась, улыбалась той самой мягкой, чуть виноватой улыбкой и говорила: «я сейчас». и убегала на кухню — босая, лёгкая, с волосами, которые даже не касались плеч. а через минуту возвращалась — такая же тёплая, такая же нежная, снова целовала его, и всё продолжалось. но в эти минуты, пока Василиса была на кухне, Витя слышал, как открывается шкафчик. как звякает стекло. как льётся вода. и он чувствовал странный, сосущий холодок где-то под ложечкой. Пчёлкин не знал, что там происходит. но он чувствовал, что что-то не так.

Белова перестала вздрагивать от его прикосновений. раньше, когда он касался её плеча или спины, она могла напрячься, замереть, отстраниться. теперь Василиса принимала его руки спокойно — почти слишком спокойно. словно её тело перестало сопротивляться, но не потому, что она чувствовала себя в безопасности, а потому, что оно просто перестало чувствовать. и Витя ловил себя на мысли, что её глаза, эти ясные синие глаза, стали какими-то пустыми. в них больше не было того испуганного, животного блеска, который разрывал ему сердце. но и прежнего огня — дерзкого, живого, настоящего — тоже не было. вместо этого была какая-то странная, почти безмятежная тишина. будто кто-то выключил свет в комнате, где всегда горела лампа. вроде бы темноты нет, но и света уже тоже нет.

Пчёлкин видел, как Белова улыбается — и в этой улыбке было что-то отстранённое, будто она смотрела на него сквозь стекло. как она кивает, слушая его рассказы о делах, но её взгляд не фокусируется на нём, а скользит куда-то в сторону. как она ест, но почти не чувствует вкуса. как она смеётся, но смех её звучит как-то ровно, без той самой искренней, заразительной звонкости, которая раньше сводила его с ума.

Витя не спрашивал. он боялся. боялся, что если начнёт копаться, то снова увидит ту самую Василису — испуганную, сломленную, смотрящую на него с мольбой оставить её в покое. боялся, что его слова сломают эту хрупкую иллюзию покоя, которую они построили за последние дни. Пчёлкин не хотел давить. он хотел верить, что Белова сама скажет, когда будет готова. что она сама примет его помощь. что он не должен лезть в её душу с расспросами, если она не готова открыться.

но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где прятался его инстинкт — инстинкт зверя, который всегда чувствовал опасность, — Витя знал: что-то не так. что-то ускользало от него. что-то, что Василиса прятала за этой спокойной улыбкой, за этим ровным, почти безразличным взглядом. и это «что-то» было страшнее, чем её слёзы. потому что слёзы он мог вытереть. а пустоту — нет.

он молчал. он ждал. он целовал её в висок, обнимал, гладил по спине, стараясь не показывать, что внутри него всё сжимается от беспокойства. Пчёлкин верил - отчаянно, из последних сил, - что это просто время. что ей нужно ещё немного времени. что она сама придёт к нему, когда будет готова. что всё будет хорошо.

но каждый раз, когда Белова убегала на кухню перед тем, как они оставались вдвоём, и возвращалась с этой странной, почти сонной улыбкой, он чувствовал, как внутри него всё сжимается. Пчёлкин не знал, что она делает там, за закрытой дверью. но он знал, что это не просто вода и не просто чай.

и это знание медленно, но неумолимо подтачивало его надежду, превращая её в тихое, глухое отчаяние.

Витя не мог долго молчать. просто не умел. не умел не замечать, не умел не всматриваться, не умел не выуживать из каждого её жеста, каждого взгляда, каждой полуулыбки - правду. он строил догадки, привычно прищуривая глаза, перебирал в голове миллион оправданий, лишь бы эта хрупкая, почти прозрачная иллюзия исцеления не рухнула. Пчёлкин делал это невольно, правда, совсем не специально. просто он был тем, кто всегда знал, когда в его мире что-то шло не так, и Василиса была для него не просто частью мира - она была всем миром.

после тяжёлого рабочего дня поцелуи обрушились на них ещё в машине на светофоре. город за окнами тонул в вечерних огнях, снег кружился в свете фонарей, но они не замечали ничего, кроме друг друга. его губы жадно сминали её, руки сжимали плечи, и она отвечала - так же отчаянно, так же горячо, будто пыталась передать ему всё то, что не могла сказать словами.

- Вить.. - нехотя отстраняясь, с улыбкой шептала Василиса, - там за нами уже пробка целая.. сигналят все..

- да похрен. объедут, - отозвался Пчёлкин, снова и снова ловя её губы, чувствуя, как внутри него разливается то самое тепло, которое он так давно не испытывал. он рванул с места, даже не глядя на дорогу, потому что перед глазами была только Белова.

в лифте Витя уже расстегнул ей блузку, жадно вдыхая её аромат - терпкий, родной, тот самый, который сводил его с ума ещё в те времена, когда они были просто пчелёнком и малявочкой. в прихожей, едва Василиса сняла каблучки, он прижал её к стене, снова напористо целуя, чувствуя, как её тело отзывается на каждое его прикосновение. пальто валялись под ногами, вскоре сверху упали рубашка и блузочка - они мешали, они были лишними, потому что в этот момент существовали только они двое.

Пчёлкин нёс Белову к спальне не глядя, но так бережно, чтобы ни один косяк и ни один угол не задели её. она была для него самым хрупким сокровищем, которое он боялся разбить даже в этой безумной страсти. опустил на кровать, продолжая покрывать её кожу поцелуями так, будто впервые. будто они вернулись в тот самый день, когда он впервые понял, что готов умереть за неё. Василиса шумно дышала, зарывшись пальцами в его волосы, и каждый её вздох был музыкой, которую он готов был слушать вечность.

- Витя... - снова тихо зовёт она, и голос её звучит как нежный, почти просящий шёпот.

- м-м? - не отрываясь, отозвался Пчёлкин, чувствуя, как её пальцы перебирают его волосы, как её тело выгибается навстречу ему.

- подожди минутку.. - невинно сказала Белова, и в голосе её послышалась та самая мягкая, почти виноватая нотка, которая стала появляться в последнее время.

Витя нехотя отстранился. внутри него всё сжалось от неудовлетворённого желания, но он кивнул, заставляя себя улыбнуться.

- конечно, - сказал он, хотя внутри всё кричало о том, чтобы остановить её, чтобы спросить, куда она снова убегает.

Василиса чмокнула его в губы, и он почувствовал вкус её помады - вишнёвой, той самой, которую он так любил.

- я быстренько.. - прошептала она, погладив его по щеке, и снова скрылась на кухне.

Витя лёг на кровать, глядя в потолок, и слушал. привычно звякнула кружка. зашумела вода. зашуршала упаковка. тишина.

там, за дверью, Белова вкинула таблетку, жадно запив её водой. Василиса прикрыла глаза на пару мгновений, чувствуя, как внутри разливается то самое облегчение, которое уже стало привычным. уже не было мыслей, что это обман. самообман. обман Вити. и стыда уже тоже не было. была только таблетка и желание продлить эту иллюзию им обоим. Беловой казалось, что если она будет продолжать, если она будет делать вид, что всё хорошо, то однажды так и станет. что иллюзия превратится в реальность. что Василиса сможет обмануть себя настолько, что поверит в это по-настоящему.

она вернулась к нему с улыбкой - той самой, которую он так любил, но которая теперь казалась ему странно знакомой и одновременно чужой.

- ты противозачаточные пьёшь? - спросил Витя, и голос его звучал ровно, но внутри него всё сжималось. это была одна из его догадок. самая безобидная.

- нет, - отозвалась Белова, даже слегка удивлённая вопросу. она подошла к кровати, и её движения были плавными, почти грациозными.

- а что ты тогда там пила щас? - прищурился он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в груди уже закипала тревога.

- воду, - ответила Василиса, почти с кошачьей грацией забираясь на кровать и садясь на него, положив колени по обе стороны от его бёдер.

- ты каждый раз перед сексом пьёшь воду? - слегка приподнял бровь Пчёлкин, чувствуя, как её ладони ложатся на его грудь.

- Витя, а что за вопросы? - она наклонилась к его лицу, её короткие волосы едва щекотно касались его кожи. - какая разница, что я пью?

- вообще-то большая, - отозвался Пчёлкин, по-хозяйски положив ладони на ягодицы девушки. он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти голодное. но это не было желанием - это было беспокойством, которое он пытался заглушить.

- тебе действительно это так важно сейчас? - хмыкнула Белова, мазнув губами по его губам, шее и крепкой груди. она знала, что делает. знала, что отвлечёт. и она делала это мастерски, как делала всё в своей жизни, когда надо было уйти от неудобного вопроса.

Витя сжал её нежную кожу пальцами, чувствуя, как его тело отзывается на её прикосновения.

- ладно, потом поговорим, - отозвался он, и в этом «потом» слышалось то, что он откладывал разговор, но не забывал о нём. Пчёлкин просто позволял себе поверить, что всё хорошо.

мир сузился до них двоих. до стонов, до шлепков, до шуршания простыней и испарины двух горящих от любви тел. они двигались в такт, и в этот момент не было ничего, кроме них. он целовал её, она целовала его, и казалось, что всё правильно, всё хорошо, всё на своих местах.

а потом Белова уснула. быстро. она, вообще, очень уставала. Пчёлкин бережно провёл костяшками пальцев по её щеке, чувствуя, как его сердце сжимается от любви и беспокойства одновременно. пятый курс юридического требовал полной самоотдачи, Василиса впахивала там как проклятая - и это ещё с учётом поблажек благодаря авторитету прилежной студентки перед преподавателями. после этого всего она приезжала в офис, где снова спорила со всеми, снова погружалась в мир всей этой грязи, которую ей приходилось отмывать хотя бы для вида и фальшивой легальности. а ещё все вокруг мозг парят, да мнение своё тулят, как бы бабок побольше срубить. и дома Василиса ещё и Витю успевала баловать собой, а если настроение есть, так ещё и ужин приготовить. Пчёлкин нечасто так задумывался о том, что любимая целыми днями как ключиком заведённая пашет. и каждый раз, когда он думал об этом, ему становилось стыдно.

- девочка моя золотая.. - прошептал он едва слышно самому себе, поглаживая её шелковистые волосы.

во сне лицо её было до того беззащитным, что почти детским. светлым, чистым, точно ангельским. впрочем, в глазах Вити она всегда была просто ангелом во плоти, даже если материлась на всех подряд, дымила как паровоз и упиралась как пятилетка. он любил её всю - и эту её дерзость, и её уязвимость, и эту её странную, почти безумную способность не сдаваться даже тогда, когда, казалось бы, всё потеряно. Пчёлкин поправил одеяло и наконец опустил голову на подушку, не сводя взгляда с Беловой.

значит, противозачаточные не пьёт. и от вопроса она ушла по-хитрому, как любила и умела мастерски - Витя понял это только теперь, когда её дыхание стало ровным и тихим. Василиса всегда умела уводить разговор в сторону, когда не хотела говорить о чём-то важном. и он всегда позволял ей это делать, потому что боялся, что если начнёт давить, она закроется. но теперь, лежа в темноте и слушая её спокойное дыхание, Пчёлкин думал о том, что, может быть, это был не просто уход от вопроса. может быть, она действительно просто пила воду. может быть, он придумывает. может быть, он сходит с ума от своей же паранойи.

Витя закрыл глаза и заставил себя поверить в это. заставил себя уснуть, обнимая её, чувствуя, как её тело прижимается к нему, как её сердце бьётся ровно и спокойно. и он позволил себе поверить, что всё хорошо. что завтра будет новый день, и они проснутся вместе, и всё будет правильно. что она просто устала, что она просто пьёт воду, что она просто... что она просто его Васёна.

он уснул с этой мыслью. и эта мысль была его последней надеждой. потому что если бы Пчёлкин позволил себе думать иначе, то не смог бы уснуть вообще.

***

- а всё-таки, что ты пьёшь? - спросил Витя следующим вечером, когда они ехали домой. город за окнами снова тонул в огнях, но он не видел их. Пчёлкин видел только её профиль, освещённый жёлтым светом уличных фонарей.

- а что я пью? - снова невинно отозвалась она, и в голосе её послышалась та самая игривость, которая всегда появлялась, когда она хотела уйти от разговора.

- Васён, не придуривайся, - сказал он, и голос его был твёрдым, но в нём слышалась усталость. усталость от того, что он не знает правды. от того, что она прячется от него. - я не слепой.

Белова вздохнула. она сидела на пассажирском сиденье и смотрела в окно, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. Василиса знала, что рано или поздно Витя спросит. она знала, что он заметит. она знала, что не сможет врать вечно. но ведь «Мепротан» - не наркотик. Белова покупает его в аптеке, это обычное успокоительное, от которого она ни в коем случае не зависит! Василиса просто не хочет без него. просто не готова ещё. она убеждала себя в этом так долго, что почти поверила.

- успокоительные я пью, - сказала Белова, и голос её звучал ровно, но в нём слышалась та самая осторожность, которая появлялась всегда, когда она говорила правду, но не всю.

- зачем? - Пчёлкин сдвинул брови к переносице, чувствуя, как внутри него всё сжимается. он смотрел на дорогу, но видел только её лицо - спокойное, почти безмятежное, но в этом спокойствии было что-то пугающее.

- за тем, Вить, - отозвалась Белова, поворачиваясь к нему. - мне так спокойнее. легче.

- и что за успокоительные?

- «Мепротан», - ответила она, и её голос дрогнул. совсем чуть-чуть. но Витя услышал.

во благо Василисы, Пчёлкин не смыслил в лекарствах от слова совсем. он слышал это название, но для него оно было просто словом. Витя не знал, что «Мепротан» вызывает зависимость. он не знал, что она уже подсела на него. он не знал, что каждая её улыбка, каждый её поцелуй, каждое её «я сейчас» были оплачены белой таблеткой.

- а без них тебе со мной не спокойно? - всё же не удержался Пчёлкин. в его голосе послышалась та самая уязвимость, которую он так редко показывал.

- Вить, ты чего? - Белова накрыла его ладонь своей, и её пальцы были как всегда холодными, но мягкими. - мне с тобой очень-очень спокойно. но с ними ещё лучше.

Пчёлкин вздохнул, поджав губы. он хотел сказать ей что-то ещё. хотел спросить, почему она не может быть спокойной просто так. хотел сказать, что он готов сделать всё, чтобы она чувствовала себя в безопасности без всяких таблеток. но Витя промолчал. потому что боялся, что если начнёт давить, Василиса снова закроется. он уже потерял её один раз. он не хотел потерять её снова.

но в глубине души, где-то там, где прятался его инстинкт, Пчёлкин чувствовал, что это неправильно. что он должен был спросить. что он должен был узнать. что он должен был остановить её, пока ещё не поздно.

однако Витя молчал. и думал о том, что, может быть, это просто время. может быть, ей просто нужно немного времени. может быть, она сама остановится, когда будет готова.

он верил в это. он хотел верить в это. потому что правда была слишком страшной. потому что правда могла разрушить всё, что они построили. потому что правда могла разрушить его.

***

грань между «не хочу без таблеток» и «не могу» была ничтожно тонкой. тоньше паутины, тоньше лезвия бритвы, тоньше того самого волоска, на котором, по легендам, висела жизнь. Василиса ходила по лезвию, по краю, по границе между двумя мирами - миром, где она ещё могла выбирать, и миром, где выбор уже сделали за неё. Белова стояла на краю пропасти под названием «зависимость». быть может, она уже там, в этой пропасти. быть может, она уже упала, просто ещё не почувствовала дна. потому что грань между «я хочу» и «я не могу» стёрлась так же незаметно, как стирается надпись на старой монете - день за днём, прикосновение за прикосновением, пока однажды ты не понимаешь, что на ней уже ничего не разобрать. она перестала существовать в тот самый момент, когда Василиса впервые подумала не «я приму таблетку, чтобы успокоиться», а «я приму таблетку, потому что без неё не смогу». и этот момент прошёл незамеченным - как проходят все поворотные точки, которые мы не замечаем, пока не оглянемся назад.

сама же Белова, настолько глупо поверив в собственные силы, даже не думала об этом. она не видела пропасти под ногами, потому что была слишком занята - слишком устала, чтобы смотреть вниз. для неё таблетки по-прежнему были не врагами, а союзниками. не цепями, а тростью, которая помогала ей идти, когда ноги уже не держали. не ядом, а лекарством, которое Василиса принимала, чтобы пережить этот ужасный период жизни. они были её костылём - и она верила, что однажды, когда раны затянутся, она просто отбросит его в сторону и пойдёт дальше, как ни в чём не бывало. Белова не замечала, что костыль уже стал частью её, что без него она не делает и шага, что он не помогает ей идти, а заменяет ей ноги. Василиса не замечала, что уже не помнит, как это - идти без опоры. что уже не помнит, как это - дышать без таблетки.

закрутившись в очередном рабочем дне, Белова уснула прямо в машине, прямо посреди разговора с Пчёлкиным. она так вымоталась за последние недели, что организм просто взял и выключился - как перегоревшая лампочка, которая больше не могла гореть. университет, офис, бесконечные споры, бесконечные бумаги, бесконечные попытки казаться сильной, когда внутри всё рушилось. Василиса вставала в шесть утра, ложилась за полночь, и каждый день был битвой - с собой, с миром, с той пустотой, которая разрасталась в груди с каждым днём. она уже не помнила, когда в последний раз чувствовала себя отдохнувшей. Белова просто двигалась вперёд, как заведённая кукла, и даже не замечала, что в какой-то момент перестала быть живой.

Витя только тепло усмехнулся, глядя на неё. она спала - беззащитная, тихая, с чуть приоткрытыми губами, и в этом сне было что-то почти детское, что разрывало ему сердце.

- устала хорошая моя, - прошептал он, выключая музыку и сбавляя скорость. Пчёлкин вёл машину ещё плавнее, чем обычно, объезжая каждую яму на дороге, чтобы не потревожить её сон. стараясь, чтобы каждая секунда её покоя была продлена.

он бережно донёс Белову на руках до квартиры, чувствуя, как её дыхание касается его шеи, как её руки безвольно свисают, как она доверяется ему полностью, даже во сне. Пчёлкин уложил её на кровать, стараясь не делать резких движений, аккуратно снял с неё платье, расстегнул застёжки, которые всегда путались в его пальцах, и укрыл пледом, поправляя уголки, чтобы ни один сквозняк не коснулся её кожи. он долго стоял над ней, глядя на её лицо - спокойное, почти святое, в котором не было ни страха, ни боли, ни той пустоты, которая пугала его днём. Витя поправил локон волос, упавший на её щёку, провёл кончиками пальцев по её скуле, чувствуя, как внутри него разливается то самое странное, щемящее чувство, которое он испытывал только рядом с ней. и тихо вышел из спальни, стараясь не скрипнуть дверью.

а потом Пчёлкин сам не понял, что его дёрнуло на этот поступок. наверное, опять же его внимательность по отношению к ней - та самая, которая заставляла его замечать каждую мелочь, каждый взгляд, каждое движение. он по-прежнему всё видел. а теперь, узнав о «Мепротане», видел ещё яснее и ещё больше. Витя видел, как Василиса вязнет в этом болоте, как таблетки затягивают её всё глубже, как её улыбка становится всё более пустой, а глаза - всё более стеклянными. он не хотел думать о зависимости, потому что признать её значило признать, что он проиграл. что Пчёлкин не смог её спасти. что та ночь, когда Белова пришла к нему сама, была не прорывом, а всего лишь очередным витком её падения. он не хотел закрывать глаза на всё это, но и смотреть правде в лицо тоже не мог. аотому что правда была страшнее любых его догадок. потому что правда означала, что он, Витя Пчёлкин, который привык решать любые проблемы, не может решить самую главную.

Пчёлкин долго стоял напротив её сумочки. красивой, дорогой - той, которую он купил ей улыбки ради. Витя всегда уважал личные границы Василисы, никогда не лез в её вещи, не проверял, не контролировал. он верил ей. но сегодня Пчёлкин подошёл к её сумочке и заглянул внутрь. он не знал, что ищет. может быть, Витя искал подтверждение того, что она ему не врёт. а может быть, он искал правду, которую боялся найти.

там были какие-то конфетки, помада, маленький флакон духов, пудра, пластыри, кошелёк. и куча всякой ерунды - чеки, бумажки с номерами по типу: «Ира. педикюр дешевле». но за подкладкой Пчёлкин отчётливо нащупал пузырёк. достал его, и сердце пропустило удар. вот он, враг. «Мепротан». полупустой.

Витя прищурился. он колебался. одна часть его разума кричала: «забери!выкинь! пусть она увидит, что ты заботишься о ней! что она должна остановиться!» но другая, более тихая и более мудрая, шептала: «а вдруг ей станет плохо? вдруг она действительно нуждается в них? вдруг если ты заберёшь их, она не сможет без них и сломается окончательно?»

Пчёлкин боялся, что Белова узнает и обидится, что снова закроется, что он потеряет ту хрупкую связь, которую им удалось выстроить за последние недели. Витя боялся, что его вмешательство станет для неё предательством, что Василиса увидит в нём не спасителя, а контролёра, который лезет в её жизнь без спроса.

но в то же время другая часть его разума кричала громче. та, что не могла больше смотреть, как Белова тает на глазах. та, что не могла больше терпеть эту ложь, которая окутала их обоих. та, что знала: именно так можно окончательно убедиться, что она не настолько зависима, как это выглядит со стороны. или... убедиться в обратном. убедиться в том, что Василиса уже не может без них. и тогда Витя будет знать правду. и тогда он сможет что-то сделать.

Пчёлкин забрал пузырёк. он кинул его в карман брюк, чувствуя, как он тяжело ложится в ткань - как камень, который он только что поднял со дна. Витя не знал, правильно ли поступает. он не знал, поймёт ли она. он не знал, заметит ли она вообще. может быть, Василиса даже не вспомнит о таблетках до утра. может быть, она просто проснётся и не заметит пропажи. с может быть, Белова проснётся и начнёт искать их, и паника в её глазах скажет ему всё, что ему нужно знать.

в душе, стоя под горячей водой, Витя долго думал над своим поступком. он смотрел на пузырёк, который торчал из кармана валяющихся брюк, и в голове проносились тысячи мыслей. «я предал её доверие», - думал Пчёлкин. «я сделал это из любви», - возражал он сам себе. «она ненавидит, когда кто-то решает за неё», - шептал внутренний голос. «но если я не решу, она потеряется», - отвечал другой. Витя не знал, что правильно. он просто знал, что не может больше смотреть, как Василиса разрушает себя.

потом Пчёлкин рядом с ней. Белова спала, и её лицо было таким спокойным, таким безмятежным, что у него на мгновение сжалось сердце. он поправил локон волос, упавший на её лицо, и укрыл её одеялом, чувствуя, как внутри него разливается странное, почти болезненное чувство. Витя любил её так сильно, что готов был на всё. даже на то, чтобы Василиса возненавидела его за этот поступок. потому что лучше потерять её доверие, чем потерять её саму.

- ради тебя же, Васён.. - прошептал он скорее самому себе, прижимая её к своей груди. Пчёлкин чувствовал, её ровное, её тело, расслабленное в его руках, и заснул.

Витя всегда засыпал с ней удивительно быстро и спокойно. он всю осознанную жизнь спал чутко, просыпаясь от любого шороха, от любого движения, всегда настороже, всегда готовый к опасности. но рядом с Беловой Пчёлкин спал так, что танком не разбудишь. она была его тишиной, его покоем, его убежищем, где он мог позволить себе быть слабым. и сейчас, чувствуя её тепло, Витя позволил себе забыться - хотя бы на несколько часов.

но ночь принесла им обоим не покой, а новый кошмар.

сон был особенно ужасным. наверное, потому что Белова слишком долго от него сбегала. ей снился Кащей - весь в крови, с одним глазом, который был выжжен, но он всё равно смотрел на неё, и этот взгляд был страшнее всего. Ларионов избивал её, смеялся тем самым страшным смехом, который она помнила наизусть, а потом на её руках появился ребёнок - маленький, беззащитный, и Кащей вырвал его у неё и засмеялся ещё громче. Василиса пыталась закричать, но голос пропал. она пыталась бежать, но ноги приросли к полу. а он навалился сверху, как зверь, и начал душить её, и Белова чувствовала, как его пальцы сжимаются на её горле, как воздух уходит из лёгких, как тьма подступает к глазам. она не могла дышать. она не могла сопротивляться. она просто умирала в этом кошмаре.

Василиса проснулась от собственного всхлипа, резко сев на кровати. сердце бешено колотилось, холодный пот обволакивал всё тело, а ужасная картина всё стояла перед глазами, заставляя Белову почти задыхаться и дрожать. она обхватила себя руками, будто пытаясь поймать саму себя - удержать, не дать упасть в эту бездну, из которой она только что вырвалась. Василиса тяжело дышала, чувствуя, как комната плывёт перед глазами, как каждый звук отдаётся в висках гулкой болью.

и только спустя несколько секунд она поняла, что случилось. уснув в машине, Белова не приняла перед сном таблетки. а действие препарата уже закончилось. и теперь кошмар, который она так долго прятала за белыми кружочками, настиг её. вернулся с новой силой, с новой жестокостью, с новым, почти садистским удовольствием. вернулся не как воспоминание, а как реальность, в которую Василиса снова провалилась, не успев ухватиться за спасительную стену.

Белова ступала босыми ногами по холодному паркету, чувствуя, как каждая доска отдаётся в висках глухой, пульсирующей болью. дрожащими руками она шарила по всем своим тайникам - туда, где всегда лежал этот маленький белый спаситель. за подкладкой в сумке - пусто. только холодная кожа кошелька и шуршание старых чеков. на верхней полке на кухне, среди баночек с чаем и кофе, - ничего. только тишина, которая гудела в ушах громче любого звука. между книгами на полке - пустота. Василиса перебирала корешки, чувствуя, как пальцы немеют от отчаяния, как внутри неё разрастается та самая липкая, холодная паника, которая была ей так знакома. и между баночками с кремами и косметикой в ванной - тоже ничего. она открывала каждую, трясла, переворачивала, надеясь, что хоть одна белая крупинка выпадет на её дрожащую ладонь. но ничего. изредка только пустые упаковки, которые Белова почему-то не выбросила.

тело её не слушалось. руки тряслись так сильно, что она едва могла удержать предметы. сердце билось где-то в горле, дыхание стало поверхностным, прерывистым. Василиса чувствовала, как холодный пот выступает на лбу, как внутри неё всё сжимается в тугой, болезненный узел. в голове крутилась только одна мысль: «найти. принять. успокоиться». ничего другого не существовало. ни Витя, ни его любовь, ни их общая жизнь - только эта одна мысль, которая затмевала всё.

Белова была как человек, который тонет и хватается за любую соломинку, не замечая, что рядом есть берег.

не найдя ничего, кроме пустых упаковок, Василиса почти лихорадочно натягивала джинсы поверх пижамы. она была готова выйти в аптеку в четвёртом часу ночи, объехать хоть всю Москву, но найти. купить. принять таблетку. в её голове не было ни мыслей о том, что это опасно, что это неправильно, что это разрушает её. была только эта белая, круглая, спасительная пилюля, которая могла вернуть ей иллюзию покоя. Белова не замечала, что надела джинсы наизнанку, что волосы растрёпаны, что тело дрожит как осиновый лист, - она просто двигалась вперёд, как заведённая, как робот, которому вбили программу. «найти таблетку. принять таблетку. иначе - смерть». и это не было преувеличением. без таблетки мир был слишком страшным. без таблетки она была слишком уязвимой. без таблетки Василиса не могла дышать.

всё валилось с её дрожащих рук. пузырёк, который она нашла пустым, упал на пол и покатился под кровать. она даже не заметила. Белова шарила по тумбочке, по полкам, по ящикам, чувствуя, как паника нарастает с каждой секундой, как внутри неё всё сжимается, как воздух становится густым и тягучим. она была готова разобрать всю квартиру по кирпичикам, лишь бы найти хоть одну таблетку. хоть одну. хоть самую маленькую.

- Васён? - раздался хриплый, сонный голос.

Витя сидел на кровати, потирая глаза, и непонимающе глядел на Василису. она стояла перед ним в расстёгнутых джинсах, с растрёпанными волосами, красными глазами и телом, дрожащим так сильно, что, казалось, вот-вот рассыплется на части. её лицо было бледным, почти прозрачным, а губы дрожали, будто Белова пыталась что-то сказать, но не могла. в её глазах плескалась такая паника, такой животный страх, что у Пчёлкина на мгновение перехватило дыхание.

- ты чего? - спросил он, чувствуя, как внутри него всё холодеет.

- таблетки.. - выдохнула она, и голос её звучал чужо, почти незнакомо. - где мои таблетки?..

Василиса посмотрела на него, и в этом взгляде не было ничего, кроме паники и истерики, граничащей с безумным желанием принять эту чёртову таблетку. Белова не видела его. она видела только пустоту, которая разрывала её изнутри.

Витя сглотнул. он смотрел на неё и не узнавал. всё та же Васёнка, которую он любил больше жизни, и в то же время - совершенно не та. не та, что смеялась над его шутками, не та, что закатывала глаза, когда он говорил о делах, не та, что обнимала его по ночам и шептала, что любит. сейчас девушка перед ним была одержима одной мыслью - таблеткой. и в этой одержимости не оставалось места для него. для их любви. для их жизни.

Пчёлкин встал с кровати, чувствуя, как внутри него всё сжимается от боли. он хотел притянуть её к себе, как делал всегда, когда она плакала или боялась. Витя хотел успокоить её, приласкать, уложить обратно в постель и прошептать, что всё будет хорошо. но Василиса вдруг сделала шаг назад. резко. будто он был врагом.

- ты не видел? - спросила она, глядя на него так чужо, так холодно, что у него заныло сердце. - ты не брал?

- не нужны они мне, - сказал Витя, стараясь говорить мягко, спокойно, хотя внутри всё кипело. - и тебе не нужны. иди лучше ко мне, девочка моя..

он раскинул руки, приглашая её в объятия, стараясь быть тем самым убежищем, которое всегда спасало её. но Белова смотрела на него с таким недоверием, с такой подозрительностью, что Пчёлкин почувствовал, как его собственная надежда начинает таять.

- я в аптеку, - бросила Василиса и развернулась, выходя из спальни.

Витя шумно вздохнул, проведя ладонью по лицу. внутри него смешались боль, отчаяние, страх и раздражение. он чувствовал, как его терпение трещит по швам, как его любовь сталкивается с её безумием, и он не знал, что с этим делать.

- какая аптека? - Пчёлкин пошёл за ней, и в голосе его уже пробивалась сталь. - Василиса, четвёртый час ночи. какая аптека?!

она даже не смотрела на него. Белова стояла у вешалки, пытаясь надеть пальто, но руки дрожали так сильно, что она не могла попасть в рукава. Василиса не слышала Витю. она не видела его. она была где-то далеко - в той самой пропасти, куда упала без таблетки.

- да тут круглосуточная недалеко.. я быстро... - ответила Белова, и голос её был таким пустым, таким механическим, что у него по спине пробежал холодок. она даже не улавливала его тон, не заботилась о том, что он чувствует. её мир сузился до одной точки. до одной белой, круглой точки.

Василиса сделала шаг к двери, открывая замок и дёргая ручку.

- блять, - вырвалось у Пчёлкина.

он схватил её за локоть и затянул обратно в квартиру, захлопывая дверь с такой силой, что звякнуло стекло в прихожей.

- Белова, твою мать, ты себя слышишь!? - крикнул Витя, сжимая её плечи, чувствуя, как она дрожит под его пальцами. - ты даже не обулась!

он вглядывался в её глаза, пытаясь найти в них хоть каплю разума. но там была только пустота. и только липкая, холодная паника, которая заменяла ей мысли.

- Пчёлкин, отпусти! - Белова дёрнулась, и голос её сорвался на истерику. - ты что не слышишь?? мне нужна таблетка!

- да что ты умрёшь без этой хуйни или что!? - не выдержал Витя, крикнул, чувствуя, как внутри него всё закипает. - посмотри на себя! ты готова выбежать в одном пальто посреди ночи, без обуви, в пижаме, лишь бы найти эту чёртову таблетку! это нормально, по-твоему?!

Василиса замерла, глядя на него. в её глазах мелькнула искра - не разума, а обиды. защитная реакция, которая включалась всегда, когда кто-то пытался разрушить её иллюзию.

- я что, наркоманка по-твоему!? - нахмурилась она, дёргая плечами, пытаясь высвободиться из его рук.

голос её звучал вызывающе, почти агрессивно. но дрожь в руках и паника в глазах выдавали её с головой. Белова говорила как человек, который отрицает очевидное, как человек, который боится признать правду, потому что правда разрушит последнюю иллюзию, за которую она цепляется.

- не наркоманка, значит, успокоишься без этих таблеток! - ответил Пчёлкин, держа её ещё крепче. - я тебя сам в состоянии успокоить в конце концов!

- нет! - она почти закричала, и голос её сорвался на рыдания. - не в состоянии! не можешь ты! не можешь, слышишь!? - Василиса всхлипнула, и в этом всхлипе было столько боли, столько отчаяния, что у него сжалось сердце. - не можешь и всё! и я не могу.. не могу.. - она замолчала, и слёзы потекли по её щекам. - умру без них, да! - снова крикнула Белова, и в этом крике была вся её беспомощность, вся её зависимость, весь её страх перед жизнью без таблетки.

она стояла перед ним, дрожащая, сломленная, и в этом состоянии было что-то почти животное - страх, паника, отчаяние, которые застилали глаза и не давали видеть ничего, кроме одной цели. Василиса не хотела его слышать. она не хотела его видеть. Белова хотела только таблетку. и это было страшнее любых её слов.

Витя смотрел на неё, и внутри него всё рушилось. он видел её - свою любимую, свою хрупкую, свою единственную - и не мог узнать. Пчёлкин видел человека, который сражается с самим собой, который тонет в этом болоте и не может выбраться. и Витя снова не знал, как ей помочь. он не знал, что сделать, чтобы она остановилась. Пчёлкин мог только держать её, пока она бьётся в его руках, и надеяться, что однажды Василиса проснётся и увидит его - того, кто всегда был рядом. того, кто никогда не уйдёт. того, кто не даст ей утонуть. даже если для этого ему придётся вытаскивать её из пропасти силой.

- ну тише... тише... - Витя смягчился, прижимая её к своей груди так крепко, будто хотел срастить их в одно целое, будто боялся, что если ослабит хватку, она рассыплется у него в руках. - всё, моя девочка, я здесь... не плачь...

Василиса рыдала. рыдала от этого всепоглощающего желания, которое разрывало её изнутри, от собственного бессилия и ничтожности, от того, что она наконец-то увидела себя со стороны - жалкую, дрожащую, готовую продать душу за маленькую белую крупицу. Белова рыдала от стыда, от страха, от понимания, что та самая иллюзия, которую она так бережно выстраивала, разбилась, разорвалась, испепелилась в одну секунду. Василиса больше не могла обманывать себя. она больше не могла делать вид, что всё под контролем. Белова стояла перед ним, обнажённая до костей, беззащитная, и понимала, что её клетка - не та квартира, не тот человек, не то прошлое. её клетка была внутри неё самой. и она сама захлопнула за собой дверь.

- Витя... - всхлипнула Василиса, дыша ему в шею, чувствуя, как его руки обнимают её, как его тепло проникает сквозь холод, который поселился в ней. - прости...

- ну всё... всё... - он гладил её по спине, по волосам, перебирая короткие пряди, которые когда-то были такими длинными и такими живыми. - не извиняйся. не надо. я понимаю... я всё понимаю, золотая моя...

Пчёлкин говорил мягко, успокаивающе, но его руки дрожали. то, во что он так старательно верил, рассыпалось прямо сейчас. она зависима. она нуждается в помощи. а он... он, оказывается, не смог. не помог. не уберёг. всё, что Витя делал, - все его старания, все его ночи без сна, всё его терпение - оказалось бесполезным. он был как человек, который пытался залатать крышу, не замечая, что дом уже горит изнутри.

- я люблю тебя, слышишь? - сказал Пчёлкин, беря её лицо в свои ладони. - я рядом, маленькая моя... я не брошу. я всё сделаю. и всё будет хорошо... без таблеток.

Василиса отчаянно помотала головой, накрывая его ладони своими холодными, дрожащими руками. она чувствовала, как его пальцы касаются её щёк, как они пытаются удержать её, как они верят в неё больше, чем она сама.

- я не могу без них... - сказала Белова наконец, и это слово вырвалось из неё, как признание, как капитуляция. - не могу... я умру... утону...

- не говори так, - ответил Витя, и в его голосе, слегка дрожащем, звучала сталь и мягкость одновременно. - ты у меня самая сильная... самая лучшая... самая-самая... ты всё сможешь. мы всё сможем.

он говорил это, и в голосе его слышалось отчаяние, смешанное с любовью. Пчёлкин хотел верить в то, что говорил. он хотел, чтобы она поверила. но где-то внутри, там, где прятались самые тёмные страхи, Витя понимал, что это будет не просто. это будет битва. битва, которую они могут проиграть. но он не мог позволить себе думать об этом сейчас. сейчас Пчёлкин должен был держать её. должен быть её опорой. даже если сам стоял на шатком фундаменте.

- зачем ты вообще за них взялась-то, родная моя?.. - спросил он с горечью и каким-то почти мальчишеским отчаянием. в его голосе слышалась боль, которую Витя так долго скрывал. он не понимал, почему Василиса выбрала таблетки вместо него. почему она не пришла к нему. почему Белова доверилась им, а не ему.

- я... - начала она, глотая слёзы, чувствуя, как каждое слово даётся ей с трудом, как они рвутся изнутри, как куски разбитого стекла. - ты говорил, что любишь меня... а я... а мне казалось, что я этих слов... ну... не заслуживаю...

Василиса говорила сбивчиво, всхлипывая, и в этом признании было всё: её страх, её стыд, её неуверенность. она не верила, что может быть достойна его любви. Белова чувствовала себя грязной. сломанной. неправильной. и таблетка стала её спасением, потому что с ней Василиса могла забыть о своей уязвимости, о своей боли, о той грязи, которую она носила внутри.

- а с ними... - продолжила она, опуская слипшиеся от слёз ресницы на щёки, - с ними я могла в это верить и не чувствовать себя грязной...

Белова замолчала, чувствуя, как слёзы снова застилают глаза, как голос отказывается слушаться. она боялась поднять на него глаза, боялась увидеть там разочарование.

- ты терял себя из-за меня, и тебе было больно... а я не хотела, чтобы ты терзался из-за меня... - добавила Василиса почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько отчаяния, что у него разрывалось сердце.

- Васёна... - выдохнул Витя, чувствуя, как слова застревают в горле. он снова прижал её к своей груди, чувствуя, как её слёзы пропитывают его рубашку, как её дыхание сбивается. - господи, милая ты моя Васёна... ну что ты... ну какая ж ты у меня...

Пчёлкин замолчал, целуя её в макушку много-много раз, чувствуя, как неприятно першит в горле и щиплет глаза. он не мог договорить, потому что слова застревали в горле, потому что Витя боялся, что если начнёт говорить, то сорвётся, и тогда они оба утонут в этой боли.

- глупая моя... - сказал он, отчаянно вдыхая аромат её волос. - ну почему же ты никогда не говоришь мне?..

вопросы его оставались без ответа, но он и не требовал. Пчёлкин просто держал её, чувствуя, как Белова дрожит в его руках, как её тело сотрясают рыдания, как она пытается спрятаться от всего мира в его объятиях. он не знал, как долго они стояли так, прижавшись друг к другу, как два человека, которые держатся за последнюю соломинку. в его груди билось сердце, и Василиса чувствовала его - этот ритм был для неё единственной правдой.

они стояли в темноте прихожей, и тишина вокруг была такой плотной, что казалось, её можно было разрезать ножом. только их дыхание и их сердца, которые бились в унисон, нарушали эту тишину. Витя чувствовал, как её слёзы стекают по его шее, как её пальцы сжимают его спину, как Василиса ищет в нём опору, которую так долго искала в таблетках. она чувствовала, как его руки обнимают её, как его тепло проникает в неё, как он держит её так, будто Белова - самое дорогое, что есть у него в жизни. они были вместе. и в этом было всё.

- у нас всё получится... - сказал Витя тихо. но если честно, верить получалось уже не так. его голос звучал уверенно, но в глубине души он понимал, что это будет долгий и тяжёлый путь. Пчёлкин не знал, хватит ли у них сил. он не знал, не сломается ли она окончательно. Витя не знал, не сломается ли он сам. - ты сможешь без этой дряни, любимая моя.

осознание пришло, недосказанностей больше нет, но зависимость никуда не исчезла. она слишком проросла внутри Василисы. как сорняк, который пустил корни в самую глубину, в самые тёмные уголки её души. Белова не могла просто вырвать его. она не могла просто забыть о нём. Василиса могла только научиться жить с этим. и это было самое страшное. потому что жить с этим означало бороться каждый день, каждую минуту, каждую секунду. и она не знала, хватит ли у неё сил.

- Вить... - тихо сказала Белова, и голос её дрогнул. - ну последнюю таблеточку?..

Витя вздохнул. он смотрел на неё, на её заплаканное лицо, на её дрожащие руки, на её глаза, полные мольбы, и чувствовал, как внутри него всё переворачивается. Пчёлкин понимал, что это неправильно. он понимал, что это только усугубит ситуацию. но Витя также понимал, что сейчас, в этот момент, она не готова бороться. Василиса устала. она сломана. и если он откажет ей, она может сломаться окончательно. но ведь Белова не просила о любви. она просила о яде.

Витя посмотрел на неё, и внутри него всё оборвалось. он хотел дать ей эту таблетку. он хотел, чтобы она перестала плакать, перестала дрожать, перестала смотреть на него с этим отчаянием. ему было больно видеть её такой. но Пчёлкин понимал: если он даст ей эту таблетку, станет соучастником её падения.

Витя сжал челюсть, и в его глазах мелькнула та самая сталь, которая появлялась в самые трудные моменты.

- нет, - сказал он тихо, но твёрдо.

она замерла.

- ну пожалуйста...

- нет, Васён, - повторил Пчёлкин, и голос его стал мягче, но не менее уверенным. - ты не примешь эту таблетку. не сегодня. не сейчас. и никогда больше.

- Витя... - голос её дрогнул, и в нём послышалась та самая мольба, от которой у него разрывалось сердце.

- я знаю, что тебе страшно, - сказал он, беря её лицо в свои ладони. - я знаю, что тебе тяжело. я знаю, что ты хочешь спрятаться. но я не дам тебе спрятаться, потому что если я дам тебе эту таблетку - я тебя потеряю.

Пчёлкин смотрел ей в глаза, и в них была такая любовь, что она перекрывала всю боль.

- я буду рядом, - сказал он. - я буду держать тебя, пока ты не перестанешь дрожать. я буду сидеть с тобой, пока ты не уснёшь. я буду твоей таблеткой, если нужно. но я не дам тебе эту дрянь. никогда больше.

___________
РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ И ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ, ПОЖАЛУЙСТА!!❤️❤️❤️

очень-очень извиняюсь за такую задержку главы🫶🏻 поначалу у меня совершенно не было вдохновения, потом свет опять вырубили. теперь же я на даче с генератором🤑

глава хуйня получилась👎🏻