Солнце встало

«Мы будем вместе. Я знаю это. Так должно быть.»

— и чего это ты вдруг решила подстричься? — с лёгким удивлением спросила Любочка, привычным движением перебирая длинные золотистые волосы Василисы. — такая грива – и под ножницы?

взгляд Беловой на миг задержался в зеркале. она смотрела на своё отражение с каким-то отстранённым холодком, прощаясь с золотой копной, которая прежде спадала до середины спины. провела пальцами по густым светлым прядям и едва заметно пожала плечами.

— давно хотела, — тихо ответила она. — всё как-то не решалась.

на самом деле мысль пришла только сегодня.

Витя привёз Василису домой каких-то несколько часов назад. почти всю дорогу она проспала, пока он бережно держал её ладонь в своей, словно боялся, что она растворится, если ослабить хватку.

дома было непривычно пусто. Саша отправил маму на несколько недель в Анталию — отдохнуть, сменить обстановку, развеяться. и сейчас Василиса была благодарна ему за это едва ли не больше всего. не пришлось отвечать на вопросы. не пришлось придумывать ложь. не пришлось натягивать улыбку.

она просто закрыла за собой дверь. сняла это тяжеленное платье, которое накануне вечером с помощью Вити обрезала ножом и теперь неровная длина юбки была чуть выше колена, и долго стояла под горячим душем. потом подошла к запотевшему зеркалу, безучастно стирая рукой капли.

вода — та единственная стихия, что смывает чужие прикосновения, но не оставляет следов в душе. в очередной раз Василисе захотелось стереть с себя собственное лицо — настолько чужим и противным казалось ей отражение. она чувствовала себя грязной. не физически, а морально. словно кожу оплели чужой волей и чужой болью. нет, сменить лицо было не в её власти, но с себя, с этой оболочки, можно было содрать хоть что-то.

волосы — вот что первым приходит в голову, когда хочешь сжечь мосты с прошлым. однако это была не попытка забыть. и не попытка начать новую жизнь. это была почти отчаянная попытка перестать видеть перед собой ту Василису, которая умерла несколько дней назад.

— точно решила? — Любочка всё ещё сомневалась. — волосы-то у тебя роскошные.

Белова едва улыбнулась. улыбка получилась уставшей.

— волосы не зубы. отрастут. — она снова пожала плечами. — да и... надо же хоть что-нибудь в жизни менять.

Любочка понимающе кивнула.

— ну, хозяин – барин.

она ловко закрепила на Василисе белую накидку, смочила волосы из пульверизатора. холодные капли коснулись затылка. щёлкнули ножницы. первая длинная прядь мягко соскользнула на пол. потом вторая. третья. светлые локоны ложились вокруг кресла золотистыми волнами, будто кто-то медленно рассыпал по кафелю солнечные лучи.

Любочка работала уверенно, сосредоточенно, время от времени разбавляя тишину привычной болтовнёй — вспоминала школьные годы, рассказывала про сына соседки, жаловалась на цены, смеялась над какими-то нелепыми историями.

Василиса отвечала коротко. иногда даже улыбалась. но в зеркало почти не смотрела. она только чувствовала, как с каждым движением ножниц голове становится легче. будто вместе с волосами исчезало что-то тяжёлое.

и всё же память оказалась сильнее. перед глазами внезапно вспыхнул тот вечер. она вспомнила, как Кащей грубо наматывал эти золотые пряди на кулак, тянул назад, вынуждая её задирать подбородок, не оставляя ей ни свободы, ни воздуха. от одного этого воспоминания по позвоночнику побежал озноб, и Василиса едва сдержала дрожь, прикусив губу.

следом пришло совсем другое воспоминание. совершенно противоположное. Витя. как он любил гладить в её волосы. как осторожно убирал выбившуюся прядь за ухо. как иногда, смеясь, наматывал локон себе на палец и говорил, что никогда не позволит ей постричься слишком коротко, потому что ему нравится именно так. Белова невольно усмехнулась. не переживай, Пчёлкин... не налысо же.

прошёл почти час.

Любочка закончила укладку, выключила фен и, удовлетворённо оглядев свою работу, слегка поправила объём у самых корней.

только тогда Василиса решилась поднять глаза, и из зеркала на неё смотрела будто совсем другая девушка.

густые светлые волосы теперь мягкими объёмными волнами ложились чуть ниже подбородка. концы были аккуратно подкручены внутрь, отчего шея казалась длиннее и тоньше, а скулы — выразительнее. пышная укладка придавала причёске тот самый модный объём, всё чаще мелькавший на страницах зарубежных журналов начала девяностых. светлые пряди переливались тёплым золотом, легко поднимались у корней и пружинили при каждом едва заметном движении головы. никакой приглаженности. никакой правильности. никакой покорности. только свобода. дерзкая, живая, непокорная фактура, обрамлявшая лицо лёгким золотистым облаком.

и лицо будто открылось. стало строже. но одновременно — удивительно нежным. молодым. почти беззащитным. словно последние месяцы ещё не успели оставить на нём своих безжалостных следов.

— ну как? — с улыбкой спросила Любочка.

Василиса долго молчала. разглядывала своё отражение. привыкала к нему. будто знакомилась с незнакомкой. и только потом её губы медленно тронула улыбка.

— очуметь...

она и представить не могла, насколько обычная стрижка способна изменить человека. хотя, наверное, изменил её вовсе не парикмахерский салон. изменили последние несколько недель.

Люба довольно рассмеялась.

— господи... да ты будто сразу несколько лет скинула! и взгляд загорелся совсем по-другому. до чего же тебе идёт, Белова...

Василиса ещё раз посмотрела в зеркало. и вдруг тихо, почти насмешливо произнесла:

— подлецу всё к лицу...

она хмыкнула, лукаво взглянув на своё отражение. Любочка укоризненно покачала головой, но спорить не стала.

Белова осторожно провела ладонью по тёплым, пушистым концам волос. они были непривычно лёгкими, живыми, почти невесомыми. пальцы легко скользили по ним, не путаясь в длинных прядях.

и вдруг ей действительно стало чуть легче. совсем чуть-чуть. будто кто-то осторожно приоткрыл форточку в душной прокуренной комнате, где уже давно нечем было дышать. свежего воздуха оказалось немного. но его хватило, чтобы сделать один полноценный вдох. и чтобы ей на мгновение показалось, что всё будет хорошо.

однако форточка эта захлопнулась с наступлением ночи.

когда за окном окончательно растворился день, оставив после себя лишь тусклые фонари, редкие гирлянды в соседских окнах да густую декабрьскую темноту. когда вместе с городским шумом исчезло и то хрупкое спокойствие, которое днём ещё хоть немного отвлекало её от самой себя. когда Василиса наконец уснула. и кошмары вновь нашли её.

Кащей вернулся. будто никогда и не уходил. он был злым. нет. он был страшно спокойным и ласковым в своей ярости — той самой, от которой кровь стыла в жилах. он снова находил её. снова загонял в угол. снова хватал. снова тащил к себе. раз за разом. раз за разом. не позволяя ни вдохнуть, ни закричать, ни вырваться.

она чувствовала его руки. чувствовала, как рвётся ткань платья. как боль снова прокатывается по телу. как он душил её так сильно, что она чувствовала, как лопаются сосуды.

а Кащей только улыбался. так страшно. так безумно. так, словно уже давно перестал быть человеком.

Василиса проснулась резко, будто её действительно вырвали из чьих-то рук. воздух обжигал лёгкие. она жадно хватала его ртом, не понимая, где сон, а где явь. на щеках уже застыли слёзы. руки дрожали так сильно, что она не сразу смогла поднести их к лицу. дрожали пальцы. плечи. губы. дрожало всё её тело, словно внутри него кто-то бесконечно натягивал тонкую, до предела напряжённую струну.

она всхлипнула. один раз. потом ещё. и закрыла лицо ладонями.

почему всё это не заканчивается? почему даже во сне нельзя спрятаться? разве человек не должен отдыхать хотя бы ночью? или Кащей сумел поселиться уже не только в её жизни, но и в её памяти? в её страхе? в её снах?

Белова медленно поднялась с кровати. почти на ощупь подошла к окну. распахнула его настежь. в квартиру тут же ворвался декабрь. холодный. колючий. безжалостный. он н мгновенно пробрался под тонкую ночную футболку, обжёг кожу ледяным дыханием, но Василиса даже не попыталась закрыть окно. наоборот. ей хотелось замёрзнуть. хотелось, чтобы этот мороз хоть ненадолго перебил тот внутренний холод, который уже несколько дней не отпускал её ни на секунду.

Белова дрожащими пальцами достала сигарету. закурила. первый вдох оказался слишком глубоким. она закашлялась. снежинки медленно кружились в чёрном воздухе, оседая на подоконнике. город давно спал. на часах было далеко за полночь. тридцать первое декабря уже тихо вступило в свои права.

последний день тысяча девятьсот девяносто третьего года.

года, который мог бы стать для неё счастливым. а стал годом, в котором она потеряла слишком многое.

и, стоя у открытого окна с сигаретой в дрожащих пальцах, Василиса вдруг с болезненной ясностью поняла одну страшную вещь. она почти с самого начала знала, что этот год станет одним из самых тяжёлых в её жизни. но даже тогда не могла представить, насколько.

***

такси подъехало к сталинской высотке на Котельнической набережной ровно в полдвенадцатого ночи. огромное здание возвышалось над зимней Москвой, его шпиль терялся в снежной дымке, а окна сотнями тёплых огней горели в предновогодней тьме.

— спасибо, с наступающим, — Василиса улыбнулась и сунула купюру водителю, чувствуя, как морозный воздух уже проникает в приоткрытую дверцу.

— вас также, красавица, — улыбнулся мужчина, и в его голосе слышалась искренняя теплота.

Белова, кое-как собрав в руки все пакеты с подарками — они норовили выскользнуть, перевешивали, цеплялись друг за друга, — вышла из машины. снег хрустел под каблуками, мороз щипал щёки, и она на мгновение зажмурилась, вдыхая этот холодный, прозрачный воздух, который пах зимой, мандаринами, порохом от дешёвых петард и приближающимся праздником.

у парадной, как и договаривались, уже толпились свои. шумные. нарядные. громкие настолько, что их было слышно ещё с другого конца двора. в свете фонарей мелькали маскарадные маски, и раздавался смех.

— ну наконец-то! — завидев Василису издалека, воскликнул Валера. его голос перекрывал общий гомон. — кума, только тебя и ждём!

— кум, ты щас без подарков останешься, — хмыкнула Белова, подходя ближе и наконец оказавшись в свете фонаря.

— ой, напугала...

но договорить Филатов не успел.

Василиса остановилась, улыбаясь, и в этот момент компания затихла — ровно на одну долгую, тягучую секунду.

— девушка, а, девушка, — первым пришёл в себя Космос. он хмыкнул, удивлённо и восхищённо разглядывая Белову. его глаза блеснули восторгом, а на лбу сидела маскарадная маска – чёрная, с клювом, которую он то и дело поправлял. — простите.. а вы, собственно, кто? и куда дели нашего Василёчка? — прищурился он, и в голосе его зазвучала та самая едва уловимая, почти неуловимая нота, которая выдавала его чувства.

все дружно расхохотались. только сам Космос не смеялся. лишь улыбался. совсем немного. и в его взгляде — таком привычно насмешливом — на долю секунды мелькнуло что-то удивительно тёплое. почти болезненно нежное. но уже через мгновение это чувство исчезло, уступив место привычной иронии. и Василиса, если бы пригляделась, могла бы заметить ту самую искру, которую он так тщательно гасил в себе.

— Василёчек завял, — хмыкнула Белова, но в голосе её слышалась лёгкая насмешка над самой собой.

— а я считаю, — подал голос Витя, делая шаг вперёд и бесцеремонно забирая у неё пакеты с той естественной лёгкостью, которая даётся только привычкой заботиться, — расцвёл.

она встретилась с ним глазами, и их взгляды неизменно зацепились друг за друга. в этот момент всё вокруг перестало существовать — и шумная компания, и сверкающие огни, и морозный воздух. только он. только она. только то, что между ними.

— и правда, Василиса... — первой пришла в себя Тома. — тебе очень идёт.

— очень, — поддержал Валера.

— вообще шикарно.

— красотка.

— Голливуд отдыхает.

— спасибо, — немного смущённо улыбнулась всем Василиса.

— всё! — хлопнул в ладони Валера. — хватит любоваться. новый год ждать не будет!

с тем же шумом и смехом все двинулись к подъезду, предвкушая веселье. кроме неизменной компании — Пчёлкин, Белова, Филатовы, Холмогоров, — с ними шли ещё несколько «подружек», чьи имена Василиса, если честно, смутно помнила, и Макс. кто-то открывал шампанское. кто-то зажёг бенгальские огни, и их белые искры рассыпались в воздухе как звёзды, освещая лица смеющихся людей. на глаза упали маскарадные маски — и мир вокруг стал чуть более таинственным, чуть более сказочным.

Василиса с Витей шли чуть позади, отстав от основной группы на несколько шагов. снег хрустел под ногами, и в этом звуке было что-то успокаивающее.

— ты чего на такси-то поехала? я ж есть, — сказал Витя, перехватывая пакеты поудобнее, чтобы освободить одну руку.

— не хочу напрягать, — пожала плечами Василиса, отводя взгляд. она сказала это легко. почти беззаботно.

но настоящая причина жила глубже. после всего случившегося в ней поселилось новое, пока ещё совсем тихое чувство. неуверенность. она ещё не разрасталась до размеров пропасти, но уже настойчиво шептала где-то внутри. Беловой постоянно казалось, что Вите рядом с ней будет теперь противно. что она — грязная, использованная — теперь и в подмётки ему не годится. что он только из жалости держится рядом, а на самом деле где-то в глубине души его тошнит от того, что он знает. и пусть Пчёлкин даже поводов так думать не давал — ни взглядом, ни словом, ни жестом, — эта новая, липкая мысль всё равно успевала просочиться между ударами сердца.

само чувство это было ещё слабым — не криком, не истерикой, а тонким, едва ощутимым холодком, который иногда пробегал по спине. Белова старалась не обращать на него внимания, прятала его в глубине сознания, надеясь, что он исчезнет сам. но иногда он напоминал о себе — вот так, в мелочах. в нежелании напрягать. в попытке быть удобной. незаметной.

— Васён... — тяжело вздохнул Пчёлкин, останавливаясь и глядя на неё. — скажи мне честно... я хоть раз говорил, что мне что-то в тебе в напряг?

она покачала головой.

— ну вот.

он посмотрел на неё так, словно ответ был очевиднее некуда.

— и никогда не скажу, потому что не думаю о таком даже. — добавил Пчёлкин, и в голосе его послышалась та самая знакомая тёплая ворчливость, которая всегда появлялась, когда он переживал. — а пакеты-то опять одна пёрла... — уже тише пробормотал он, качая головой.

— ну всё-всё, — остановила она его ворчание, чувствуя, как на губах сама собой появляется лёгкая усмешка.

Белова подошла ближе и поправила его забавную маску — золотого цвета, с рогами, — которая съехала набок, а затем и голубой галстук, который, как всегда, был завязан небрежно.

— ты завязывать так и не научился, — усмехнулась она, и в этом жесте было столько привычной, родной нежности, что у Вити защемило сердце.

и на Пчёлкина это, конечно, подействовало успокаивающе. так, как ничего и никогда не действовало. её прикосновение к его галстуку, её пальцы, поправляющие маску, её голос, её глаза — всё это возвращало его в то состояние, когда мир казался правильным. когда она была рядом.

— ну извините, Василиса Николаевна, — хмыкнул он, и в голосе его появилась знакомая дерзость и напуская важность. — у меня ручки не такие умелые, — он сделал паузу, и голос его стал мягче, почти шёпотом. — перезавяжешь потом, золотая моя, — добавил он, глядя на неё с нежностью, смешанной с восторгом.

Василиса улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. но в голове, как назло, скользнула мысль: а я правда всё ещё золотая для него? или он просто из жалости? но взгляд его говорил сам за себя — в нём была та самая любовь, которую она так боялась потерять, — и вопросы эти рассыпались, как снежинки на ладони, не в силах удержаться.

с радостными воплями компания ворвалась в квартиру Беловых — просторную, светлую, уже украшенную гирляндами и ёлкой, которая сверкала разноцветными огнями в углу гостиной. встречала всех одна Оля — очень красивая Оля.

— Василиса, — ахнула она, чмокнув подругу в щёку. — ты когда успела? — Ольга удивлённо похлопала глазами, оглядывая её новую причёску.

— вчера, — улыбнулась Василиса, чувствуя, как её сжимают в объятиях.

— ну ты даёшь, — усмехнулась Оля, — красавица.

— а сама? — улыбнулась Василиса в ответ, восторженно разглядывая Ольгу в её бархатном тёмно-синем платье. обе засмеялись.

в это время Пчёлкин уже привычно снял с Беловой шубу. и когда мех скользнул с её плеч, он тихо присвистнул.

на ней было платье, которое невозможно было не заметить, даже если бы вокруг погас весь свет. чёрное. глубокое, словно зимняя полночь. оно мягко облегало её фигуру, подчёркивая тонкую талию и длинные ноги с той уверенной дерзостью, которую диктовала новая мода начала девяностых. воротник-гольф и длинные рукава, обтянувшие тонкие запястья, делали образ неожиданно строгим, почти недосягаемым. но короткая длина платья тут же разрушала эту холодность, оставляя после себя лишь ощущение смелой, молодой красоты. вся ткань была усыпана бесчисленными крошечными пайетками. они не кричали. не блестели вызывающе. они мерцали. тихо. благородно. будто кто-то рассыпал по чёрному бархату горсть звёздной пыли.

каждое её движение оживляло эти искры. стоило повернуть плечо, сделать шаг или просто поправить волосы — и платье вспыхивало сотнями крохотных огоньков, словно ночная Москва отражалась в мокром после снегопада асфальте. в сочетании с новым светлым каре она выглядела увереннее. но одновременно — удивительно хрупкой. как тонкий лёд, под которым течёт сильная река.

стройные ноги, обтянутые чёрными капронками и обутые в туфли на тонкой шпильке, делали её силуэт ещё более хрупким и одновременно недосягаемым. она была королевой. она была принцессой из тёмной сказки. она была его девочкой.

Пчёлкин сделал шаг ближе, очень аккуратно положив ладонь на её талию — туда, где ткань была особенно тонкой, почти невесомой. прикосновения Вити к ней всегда были до крайности бережными, но теперь они казались ещё более осторожными — будто он боялся спугнуть её, боялся, что она растворится, как утренний туман.

— ну какая ты у меня... — он восхищённо мотнул головой, и голос его стал глубже, почти хриплым от нахлынувших чувств. — королева моя, — улыбнулся он, и в улыбке его было столько нежности, что у Беловой перехватило дыхание.

она слегка улыбнулась в ответ, чувствуя, как под его ладонью по спине пробегает тёплая волна. положила ладошку на его плечо, касаясь пальцами ткани его пиджака, и на мгновение ей показалось, что в этом мире есть только он и она. и музыка, и смех, и сверкающая ёлка — всё это было фоном для их маленькой вселенной.

— самая красивая, — добавил Витя, касаясь губами её виска, и в этом поцелуе было столько любви, столько благоговения, что она на секунду закрыла глаза. — всегда была. и всегда будешь.

Василиса чувствовала, как внутри неё тает этот лёд — тот самый, что сковывал её сердце всё это время. как дыхание Вити, тёплое и родное, касается её кожи. как его руки, такие сильные и одновременно нежные, обнимают её, защищая от всего мира. может быть, всё будет хорошо. может быть, я смогу забыть. и в этот миг она почти поверила в это.

— Макс, ты-то чё тут встал? — фыркнул Пчёлкин, нехотя отстраняясь от Беловой.

Максим, скрытый за маскарадной маской и нагруженный целой горой чужих пальто, шуб и курток, только растерянно моргнул, не успев вставить ни слова.

— на.

Витя без лишних церемоний водрузил сверху ещё и пушистую шубу Василисы, отчего вся эта конструкция опасно качнулась.

— Вить!.. — только и успел возмутиться Макс.

но Пчёлкин уже не слушал. обнимая Василису за талию так, будто не собирался отпускать её ни на минуту за весь вечер, он уверенно повёл девушку к праздничному столу.

Белова, обернувшись через плечо, сдержала смешок.

— он сейчас рухнет.

— да брось, Васёнка, — усмехнулся Витя. — Макс у нас мужик крепкий. не такое выдерживал.

будто подтверждая его слова, Максим только тяжело выдохнул, поудобнее перехватывая одежду.

в этот момент в кармане Пчёлкина зазвонил телефон. перед тем как ответить, Витя привычно наклонился и легко коснулся губами виска Василисы.

— я сейчас.

она лишь кивнула, наблюдая, как он уже на ходу начинает принимать очередные поздравления.

— Елизавета Андреевна! — тепло улыбнулась Василиса, подходя к пожилой женщине.

— ой, Василисушка... здравствуй, моя хорошая. — Елизавета Андреевна ответила такой же искренней улыбкой. — дай-ка на тебя посмотреть, красавица!

к мужу собственной внучки она относилась с плохо скрываемым раздражением. ко всей его шумной компании — тем более. эти молодые люди казались ей слишком резкими, слишком беспокойными, слишком опасными.

но сестра Саши стала исключением. с первого знакомства Елизавета Андреевна прониклась к Василисе какой-то почти бабушкиной нежностью. тонкая, умная, воспитанная, открытая девушка удивительным образом сумела расположить к себе женщину, чьё доверие вообще-то ещё нужно было заслужить. и Василиса дорожила этим отношением всем сердцем.

— Оль, а где Сашка? — огляделась она. — уснул, что ли?

— да кто его знает... — улыбнулась Оля, поправляя салфетки на столе. — Саш! Саша!

— не кричи, — мягко остановила её Белова. — я сама позову.

она неспешно направилась к спальне. дверь оказалась приоткрыта.

— Александр Николаевич... — Василиса сложила руки за спиной и с самым серьёзным видом остановилась на пороге. — вам особое приглашение требуется? может, открыточку с золотым тиснением выслать?

Саша, сидевший возле туалетного столика, отвлёкся от своих мыслей. в пальцах он задумчиво вертел светящуюся ручку, но, услышав голос сестры, поднял голову. на лице тут же появилась улыбка.

— ух ты... ласточка.

он с нескрываемым восхищением оглядел сестру.

— это тебя куда так красиво упаковали? из салона только вышла?

Василиса смущённо махнула рукой.

— да нет... это ещё вчера успела.

она шагнула в комнату и, чуть покрутившись перед братом, с лёгким волнением спросила:

— ну... нормально?

Саша негромко усмехнулся.

— нормально?

он поднялся со стула, попутно складывая лежавший перед ним лист бумаги в несколько раз и убирая его в карман пиджака. подойдя к сестре, привычно обнял её за плечи.

— ты у меня красавица, Василиска. и вся в меня, конечно.

она тихо рассмеялась.

— скромности тебе не занимать.

— а зачем? — совершенно серьёзно пожал плечами Белый. — если это правда.

несколько секунд они просто стояли рядом. Саша внимательнее посмотрел ей в лицо.

— ну... как ты?

— нормально. — ответ получился слишком быстрым. она отвела взгляд. — правда. всё уже хорошо. спасибо, Саш...

он почти сразу поморщился.

— не благодари.

повисла короткая тишина. Саша тяжело вздохнул.

— ты знаешь... я ведь всё равно виноват.

Василиса непонимающе посмотрела на него.

— в чём?

он недолго молчал, подбирая слова.

— в том, что вообще допустил всё это. — голос его стал заметно тише. — пока я решал свои вопросы, кто-то решил, что может тронуть мою младшую сестру. что её можно запугать... заставить бояться...

Саша покачал головой.

— а ты не должна была через такое проходить. не должна была оглядываться. не должна была думать, что останешься с этим одна. — он невесело усмехнулся. — значит, где-то я не досмотрел.

Василиса нахмурилась.

— Саш...

— нет, дай договорить. — он осторожно провёл ладонью по её спине, словно успокаивая не столько её, сколько самого себя. — каюсь, Василиса Николаевна. исправляться буду. больше никому не позволю даже подумать, что тебя можно обидеть.

она только вздохнула и покачала головой.

— перестань... это не твоя вина.

— может, и не моя. — он тепло улыбнулся. — но ответственность – моя.

в этот момент из кроватки донеслось тихое недовольное кряхтение.

Беловы одновременно повернули головы.

— проснулся наш мужчина, — улыбнулась Василиса.

они подошли ближе. Ванечка, сонно морща крохотный нос, смешно шевелил ручками. Василиса ласково поправила сбившееся одеяло.

— ну здравствуй, маленький...

— ты мой хороший, — касаясь животика и головы малыша, с нежностью произнёс Саша. — ты мой родной.

он легко коснулся ладонью музыкального мобиля, висевшего над кроваткой. разноцветные фигурки медленно закружились под тихую хрустальную мелодию. мальчик сразу затих. широко распахнув глаза, он сосредоточенно следил за вращающимися игрушками.

Саша невольно улыбнулся. совсем по-другому. без привычной уверенности, без бравады, без того Белого, которого знали все вокруг. только счастливый отец.

— представляешь, — тихо усмехнулся он, не отрывая взгляда от сына. — я раньше думал, что меня уже ничем удивить нельзя.

— и?

— а теперь этот человечек просто посмотрит на меня... и всё. как будто весь день не зря прожил.

Василиса улыбнулась.

— ты изменился. — она посмотрела на него чуть внимательнее. — батя.

и оба улыбнулись.

— ладно, ласточка, беги. я щас.

Василиса кивнула.

не успела она подойти к столу, как Пчёлкин уже оказался рядом. молча взял её за руку. отодвинул стул. дождался, пока она сядет. аккуратно придвинул его обратно. и сделал всё это с таким сосредоточенным удовольствием, будто именно ради подобных мелочей и существовали все праздники на свете.

— спасибо, — тихо улыбнулась Василиса.

Витя лишь пожал плечами и закинул в рот виноградинку, словно ничего особенного не произошло. но уголки его губ всё равно дрогнули в довольной улыбке, а рука нашла её руку под столом, сжимая пальцы.

— а вот и я! — забавно исказив голос, словно говоря за куклу-марионетку, объявил Саша. в руках его действительно была кукла – смешная, с огромными глазами и дурацкой улыбкой, которую он вёл впереди себя.

все за столом тут же оживлённо загудели и засмеялись — шум прокатился по гостиной, смешиваясь с звоном бокалов и радостными возгласами. Саша, идя к своему месту рядом с Олей, попутно со всеми здоровался — хлопал по плечу, подмигивал, кивал, улыбался. и, уже проходя мимо Космоса, махнул рукой в сторону двери, отправив того открывать дверь Кате.

— уважаемые братья и сёстры, — начал Саша, когда все немного утихли. он стоял с рюмкой водки в руке, поднятой на уровне груди, и в глазах его горел тот самый знакомый огонь – дерзкий, весёлый, но за которым чувствовалась и искренняя серьёзность. — простите, что заставил вас так долго ждать.

он на мгновение замолчал, оглядывая лица за столом - свои, родные, те, с кем прошёл через огонь и воду.

— я хотел бы поднять этот тост... — он обернулся на дверь, откуда уже доносился шум шагов. — щас Катя с Космосом подтянутся... — он выдержал театральную паузу. — хотел поднять этот тост за уходящий девяносто третий год.

голос его стал чуть тише, серьёзнее, и по столу пробежал лёгкий шелест — все замерли, слушая.

— он был нелёгким. был действительно очень трудным. — Саша перевёл взгляд на Василису, и в этом взгляде мелькнуло что-то личное, тёплое. — но тем не менее, несмотря ни на что, мы живы. а это главное в нашем деле, да?

он поднял рюмку, и все потянулись за своими бокалами. в воздухе повисло то самое напряжение, которое предшествует важному моменту.

— поехали, — коротко бросил он и, сохраняя на лице абсолютно серьёзное выражение, добавил:

— пидарасы пьют сидя.

на мгновение за столом повисла тишина — а потом взорвалась хохотом. Саша улыбнулся, довольно щурясь, и сам поднёс рюмку к губам, поддерживая этот прокатившийся смех. и едва он стих, как тут же возобновился с новой силой — потому что в гостиной показалась Катя, облачённая в костюм Деда Мороза, а рядом с ней снегурочка Космос. с сигаретой в зубах. с косой, съехавшей набок. и в костюмчике, который явно был маловат — короткая шубка едва прикрывала бёдра, а рукава заканчивались где-то на середине предплечий.

Саша, который стоял с бокалом, глядя на эту картину, первым расхохотался так, что согнулся пополам.

— тётка, я тебя обожаю! — воскликнул он, вытирая выступившие слёзы. — я люблю тебя!

снегурочка Космос, ничуть не смутившись, достал сигарету изо рта, поднёс её к ладони, на которой что-то было написано, и, прочитав, заговорил каким-то невероятно писклявым голосом:

— у крылечка, на площадке...

он потянулся сигаретой к зажигалке Макса, пытаясь прикурить, и от этого движения его костюмчик задрался ещё выше. по залу снова прокатился смех.

— ковырял я снег лопаткой, — сипло родолжила Катя уже, выдержав драматическую паузу.

Витя засмеялся одновременно с Василисой. они так же одновременно звонко хлопнули в ладоши, и он, не удержавшись, бросил на неё быстрый взгляд. ему всегда нравилось, как она смеялась. искренне. без оглядки.

снегурочка и Дед Мороз переглянулись озадаченно. Катя пожала плечами, разводя руками.

— я не помню всё, — сказала она. — про снег там... было мало...

— хоть и снега, — пискляво продолжил Космос, активно жестикулируя сигаретой, так что дым разлетался по комнате. он снова заглянул в ладонь. — ну, там, типа, было мало... — Холмогоров повёл рукой, изображая нечто неопределённое.

громкий смех снова прокатился за столом. кто-то чуть не поперхнулся шампанским, Тома закрыла лицо руками, уткнувшись в плечо Валеры. Космос снова посмотрел на ладонь, нахмурился и наконец выдал:

— в коридор поставила...

— а она растаяла! — заключила Катя торжественно, поднимая палец.

снегурочка Космос и Дед Мороз Катя крепко обнялись, и в этом объятии было столько дурацкой искренности, что все зааплодировали.

— с Новым годом! — объявили они хором.

— я люблю тебя, тётка! — повторил Саша уже почти с надрывом, прижимая руку к груди.

— дайте хоть водки выпить! — требовательно крикнул Космос, подходя к столу. — у меня же стресс, понимаете! снегурочку сам попробуй сыграть!

— двенадцать! — крикнул Пчёлкин, глядя на часы. — Фил, врубай!

— выключи его нафиг, — поморщил нос Саша, но в голосе его звучала только весёлая усмешка.

все за столом тут же требовательно загудели, требуя пламенной речи от Белого.

— ну потише его сделай, — наконец сдался Белов, поднимая руку, призывая к тишине.

он встал, поправил пиджак и вдруг скривил лицо, изображая мимику — невероятно точно, гротескно, — и заговорил в стиле того самого человека, чей портрет висел в каждом кабинете.

— дорогая братва, — начал он, и снова смех прокатился по столу. — поздравляю вас с наступающим годом собаки! желаю, чтоб никто из нас не стал сукой, — добавил он, глядя на всех с той самой ельцинской серьёзностью, от которой все покатывались со смеху.

среди общего хохота был и тихий осуждающий взгляд Елизаветы Андреевны — она строго поджала губы и покачала головой. но, чувствуя этот дух праздника, женщина смягчилась, и на её лице появилась снисходительная улыбка.

— чтоб всё было без базара, поляна накрыта, понимаешь, и в лопатах полно зелени. — Саша поднял бокал, и голос его стал громче. — с Новым годом!

и словно только этого все и ждали. раздался бой курантов. гостиная наполнилась звоном бокалов, смехом, радостными криками. кто-то уже открывал вторую бутылку шампанского. пробка с громким хлопком ударилась в потолок. пенистые брызги полетели во все стороны, вызывая новый взрыв смеха.

за окнами один за другим начали расцветать первые фейерверки. красные. золотые. изумрудные. их свет вспыхивал на стёклах, на хрустале, на лицах людей, превращая обычную московскую квартиру в какое-то почти сказочное место.

Василиса выпила шампанское до дна, чувствуя, как лёгкое тепло разливается по телу, смешиваясь с этой атмосферой всеобщей радости. Пчёлкин выпил водки, и в его взгляде, когда он повернулся к ней, было столько любви, что у неё перехватило дыхание.

он мягко-мягко развернул её к себе, притянул чуть ближе, и в этом движении было столько нежности, столько бережности, будто она была самым хрупким сокровищем.

— с Новым годом, золотая моя, — улыбнулся он, чувствуя, как её руки касаются его ладоней.

— с Новым годом, Витенька, — тихо отозвалась она, и голос её дрогнул от нахлынувших чувств.

Белова смотрела на него и не могла наглядеться — на его глаза, сияющие в этом полумраке, на его улыбку, которая согревала её лучше любого огня.

Витя всегда любил этот её взгляд. чистый. светлый. полный такого безоговорочного доверия, что иногда становилось страшно.

— я люблю тебя, — добавил Пчёлкин, и голос его стал чуть ниже, чуть серьёзнее. он бережно коснулся её щеки костяшками пальцев – так осторожно, будто она была создана из хрусталя. — очень люблю, родная.

улыбка его на долю секунды стала чуть грустнее — тень пробежала по лицу, и он добавил почти шёпотом:

— прости, что я не уберёг.

она почувствовала, как в груди что-то сжимается от этих слов. в его голосе, в его взгляде, в его прикосновении чувствовалась та самая вина, которую он носил в себе все эти дни. и ей вдруг стало больно от того, что он винит себя за то, в чём не был виноват.

— прекрати терзать себя, — сказала она мягко, но настойчиво, прикасаясь ладонью к его щеке. чуть колючей. родной. — это был не ты. это был он. — Белова провела большим пальцем по его скуле, чувствуя, как под её пальцами его кожа теплеет. — ты сделал для меня гораздо больше, чем думаешь. — она ласково улыбнулась. — я тебя тоже очень люблю.

— а я сильнее, — уже дразня, улыбнулся Пчёлкин, и в глазах его загорелся тот самый озорной огонь, который Василиса так любила.

— проверим? — едва заметно приподняла бровь Белова.

— хоть сейчас. — усмехнулся он шире и совсем по-мальчишески.

Витя наклонился к ней, и в этот миг, когда он вовлёк её в поцелуй, мир вокруг перестал существовать. бой курантов, шум голосов, брызги шампанского, смех — всё это отдалилось, скрылось за плотной завесой того, что было между ними.

его губы коснулись её — мягко, осторожно, с той самой любовью, которую он всегда дарил ей. Пчёлкин не торопился, не настаивал — он просто целовал её, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. в этом поцелуе была нежность, накопленная за все эти тяжёлые дни. в нём было обещание. в нём была вера.

так, как он, целуют не от страсти. так целуют человека, которого страшно потерять.

Василиса сразу ответила ему. мягко. нежно. её ладонь сама собой скользнула к его затылку, перебирая русые волосы.

Витя обнял её крепче. настолько крепко, насколько вообще позволял шумный праздничный стол, полный друзей и родных.

и весь окружающий мир будто растворился. исчезли голоса. звон бокалов. музыка. даже бой курантов перестал существовать. остались только они двое. и спокойное ощущение, что пока их руки находят друг друга, пока они могут вот так смотреть глаза в глаза, пока могут улыбаться друг другу — они обязательно справятся. со всем. со страхом. с болью. с тем, что ещё только готовила им судьба.

будущее по-прежнему оставалось неизвестным. опасным. но рядом друг с другом оно уже не казалось таким страшным.

они отстранились друг от друга, и она увидела, как его глаза сияют, как в них горит та самая любовь, которую она так боялась потерять.

в глазах Василисы отражались огни новогодних фейерверков. а в глазах Вити — она сама. и именно этот свет, который появлялся в них лишь тогда, когда они смотрели друг на друга, был сейчас самым настоящим новогодним чудом.

— мы справимся, — тихо сказал он, почти не слышно, но она услышала. — я обещаю тебе, Васён. мы справимся.

и Белова кивнула, чувствуя, как внутри неё распускается этот хрупкий, но такой тёплый цветок надежды.

— вместе, — ответила она, касаясь его губ в ответном поцелуе.

и в этом слове было всё. их прошлое, их настоящее и их будущее, которое они обязательно построят. вместе.

Василиса чувствовала как её руки скользят по его плечам, как он притягивает её чуть ближе к себе, будто боясь отпустить даже на мгновение. вокруг них по-прежнему сияли огни гирлянды, сверкали бенгальские искры, смех и поздравления разносились по гостиной, превращаясь в один большой праздничный шум. но для них двоих этот шум был просто музыкой — музыкой, под которую они танцевали свой самый важный танец.

РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ И ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ, ПОЖАЛУЙСТА!!❤️❤️❤️

не такая уж и интересная глава получилась, правда. но дальше будет интереснее🫰🏻