Солнце встало

«Сердце создано для того, чтобы его разбивали.»
Оскар Уайльд.

за весь день Василиса так и не сомкнула глаз. она лежала, не меняя положения, уставившись в окно, где бледный утренний свет давно сменился днём, а потом снова начал тускнеть к вечеру. время текло мимо неё — вязко, медленно, почти неощутимо. она слышала всё. как на кухне звенит посуда — привычно, размеренно. как бубнит телевизор — чужими голосами, чужими историями. как мама о чём-то тихо переговаривается с Катей — обыденно, спокойно, будто ничего не произошло. иногда кто-то из них подходил к её двери. скрипела половица, приоткрывалась створка, и в комнату заглядывал осторожный, проверяющий взгляд. Василиса в такие моменты закрывала глаза. делала вид, что спит. ровно дышала. не шевелилась. потому что если откроет — придётся говорить.
объяснять. врать. конечно, следовало бы рассказать им о том, что Сашки в городе нет, что парни дали ему защиту далеко за пределами Москвы. но у Василисы не было ни слов, ни сил. в груди стояло тяжёлое, тупое чувство — не то боль, не то пустота, которая давила изнутри, не давая ни вдохнуть полной грудью, ни выдохнуть до конца. мысли приходили обрывками. возвращались к одному и тому же. где они сейчас? а когда же вернутся? вернутся ли? и вместе с этим — упрямая, почти детская надежда: всё будет хорошо. он же сказал. он вернётся. нужно просто дождаться. просто выстоять. просто не сломаться.

дни потекли странно — быстро и одновременно невыносимо медленно. один сменял другой, почти не оставляя следа, и в этом потоке прошла неделя. ровно неделя ожидания. ровно неделя тишины. и потом — письмо. первая весточка от Вити. Василиса никогда в жизни так не радовалась письмам. даже тем, что когда-то приходили от Саши из армии. тогда это было иначе.
спокойнее. а сейчас — будто воздух дали. она держала этот конверт в руках чуть дольше, чем нужно, прежде чем раскрыть — боялась. сама не знала чего. и всё-таки вскрыла. быстро. жадно.

Витя писал, что «Саню заштопали у знакомого айболита» — и от этих слов у неё внутри что-то резко отпустило, словно туго натянутую нить на мгновение ослабили. жив. значит, жив. он писал, что волноваться ей не о чем. как будто это было возможно. поблагодарил за свитера — за все четыре, которые она почти в панике запихнула в чемодан. написал, что там, за Уральским хребтом, лето почему-то всё ещё не вступило в свои права, и холод держится дольше, чем хотелось бы. оставил номер, по которому она теперь могла звонить.

Пчёлкин писал о ней. о том, как скучает. как любит. писал просто, без лишних слов — но в этих строках было больше, чем в любых красивых признаниях.

и даже про экзамены вспомнил. подбодрил. написал, что верит в неё.
что ждёт фотографию с красным аттестатом и медалью в зубах. как будто всё по-прежнему. как будто у них есть «потом». как будто впереди — нормальная жизнь. и вроде бы — ни одного плохого слова. ни одной тревожной строчки. только хорошее.
только светлое. только живое. но Василиса сидела, сжимая в руках этот исписанный лист, и плакала. долго. тихо. не сдерживаясь. потому что именно в этих простых, тёплых словах вдруг особенно остро почувствовалось расстояние. то, как далеко он теперь. то, как невозможно до него дотянуться. он писал ей — но его не было рядом. он говорил, что любит — но она не могла коснуться его, услышать, убедиться, что он действительно здесь.

каждая строчка была как спасение. и как напоминание. о том, что он есть. и о том, что его нет. и от этого становилось только больнее.

начались звонки. сначала — редкие, осторожные, будто они сами ещё не до конца верили, что это возможно. потом — каждый день. почти как ритуал.

первые разы они говорили долго. очень долго. почти не умолкая, перебивая друг друга, цепляясь за каждую тему, за каждое слово, лишь бы не класть трубку. Василиса в эти разговоры снова успевала плакать — тихо, почти неслышно, отворачиваясь, будто он мог это увидеть. слова путались, сбивались, но Витя каждый раз возвращал её.
своим голосом. тихим. тёплым. живым.

— эй… ну ты чего… — мягко, почти с улыбкой, — я же здесь.

и этого было достаточно. она успокаивалась быстро. слишком быстро — словно хваталась за него, как за единственное, что не давало ей окончательно развалиться.

потом разговоры стали короче. реже получалось задержаться у телефона надолго. у них там — дела, люди, опасность, вечное напряжение. у неё — экзамены, дом, обычная жизнь, которая теперь казалась какой-то ненастоящей. но, господи, как же важны были эти звонки. до боли. до необходимости. до зависимости. его голос в трубке — чуть приглушённый, с помехами, но такой родной — будто на секунду возвращал всё на свои места. делал расстояние не таким огромным. делал его — рядом. Беловой даже иногда казалось, что своими простыми, но такими значимыми словами Пчёлкин обнимал её. через километры, через провода телефона..

— привет, Васька! — вдруг врывался в разговор голос Космоса, живой, с привычной насмешкой. и она невольно улыбалась.

Саша иногда говорил немного, но его короткие, тёплые слова звучали особенно важно. жив. значит, всё не зря.

Валера, как всегда, спокойно спрашивал:

— как дела?

и в этом простом вопросе было столько участия, что у неё снова щемило внутри.

они все были там. далеко. но одновременно — здесь. в трубке. в голосах. в паузах между словами. и именно это держало её. не давало рассыпаться. не давало расколоться на части. каждый звонок был как доказательство, что всё ещё не кончилось. что они есть. что она ждёт не впустую. может быть, именно поэтому она вытянула остальные экзамены на одни пятёрки. сама не до конца понимая — как. сидела, писала, отвечала, будто на автомате, а где-то глубоко внутри звучал его голос:

«я в тебя верю».

и она держалась. потому что не могла иначе. потому что он ждал. потому что они все ждали.

теперь впереди был выпускной. и от этой мысли в груди поднималось странное, смешанное чувство — тревога, ожидание, и какая-то почти болезненная надежда. а вдруг… а вдруг к этому времени… но она не договаривала даже мысленно. боялась спугнуть. да и глупо было надеяться, что Витя сюрпризом приедет. это невозможно.

постепенно всё вело к выпускному. и чем ближе был этот день, тем сильнее внутри сжималось. конечно, Василисе до боли хотелось, чтобы в такой важный момент рядом с мамой и Катей стояли ещё четыре знакомые фигуры. четыре — родные уже почти так же, как и семья. ну или хотя бы двое. Саша и.. Витя. она ловила себя на этой мысли каждый день — и каждый раз мягко, почти осторожно, отодвигала её в сторону. но отчаиваться она себе не позволяла. накануне выпускного парни звонили — все вместе, перебивая друг друга, смеясь, подшучивая, как будто ничего не изменилось. как будто они не за тысячи километров, а просто за соседним двором. подбадривали её. говорили глупости. живые были. и этого хватало.

а ещё — Витя за неделю до выпускного он выслал деньги. просто. без лишних объяснений. коротко подписал: «на платье». и ниже, почти между делом: «жду фотку с красным аттестатом и медалью» — и эта его дурацкая, почти слышимая сквозь строчки улыбка.

Василисе это совсем не понравилось.
резануло. откуда? она даже хотела отправить деньги обратно — упрямо, по-своему гордо. но Витя по телефону отрезал:

— отправишь – больше не позвоню. и трубку не возьму.

аргумент оказался весомым. слишком. да и, если честно, ей действительно не хватало. на то самое платье, о котором она тихо мечтала. глупо и по-девичьи.

потому свой красный аттестат и медаль Василиса получала в прекрасном платье — лёгком, почти воздушном — и в новеньких туфельках, которые сначала казались непривычными, а потом вдруг стали частью этого дня. часть её. и Рома Соколовский, стоящий в толпе, действительно не смог отвести от неё взгляда. но Василиса этого почти не заметила. ей было не до этого.

торжественную часть, проходившую в актовом зале, она провела рядом с Настей. сначала — чинно, сдержанно, как положено, но потом всё начало размываться. голоса. аплодисменты. речи. и где-то между всем этим — ликёр, тайно принесённый, сладкий, тягучий, чуть обжигающий. и разговоры с Настей.

Яковлева слушала внимательно. не перебивала, а только гладила по спине. знала, что тут её слова не нужны.

Василиса говорила много. слишком много. словно накопилось. словно нельзя было больше держать в себе. она рассказывала всё — сбиваясь, возвращаясь, снова начиная. про ту ночь. про Витю. про побег. про отъезд. про это ожидание, которое разъедает изнутри. и снова почти заплакала. но Настя быстро среагировала — обняла, встряхнула, улыбнулась и потянула её танцевать.

— пошли, хватит, — почти приказала.

и это спасло. на какое-то время Василиса забылась. отдалась весёлым пляскам.

а потом к Насте подлетел Егор — шумный, радостный, притянул её к себе, и следом появился Андрей. тот самый, с которым Настя так хотела свести подругу. и всё как-то само сложилось: Настя — с Егором. а Василиса — рядом с Андреем.

и он оказался нормальным. лёгким. живым. смешным. с ним было просто. без напряжения. без лишних слов. Василиса сразу сказала, что у неё есть молодой человек. прямо. без обходных. Андрей только кивнул. спокойно. без глупых шуток, без попыток переиграть ситуацию. принял. и до, и после этого вёл себя одинаково — уважительно, аккуратно, не переходя границ. наверное, именно поэтому с ним было спокойно. даже хорошо.

выпускной вышел живым. настоящим. с танцами до сбившегося дыхания, со смехом, с объятиями одноклассников и учителей, с этим странным чувством, что заканчивается что-то большое и начинается что-то другое. Василиса даже умудрилась устроить танцевальный «баттл» с физруком.
и, конечно, проиграла. ещё бы. он станцевал брейк-данс! без шансов.

кульминацией, разумеется, стала встреча рассвета. они вышли на улицу — чуть уставшие, немного пьяные, но счастливые. солнце медленно поднималось, окрашивая небо в мягкие, тёплые оттенки. кто-то обнимался. кто-то плакал. кто-то, как Настя с Егором, целовался, не обращая ни на кого внимания.

Андрей по-джентльменски снял пиджак и накинул на плечи Беловой. тепло. заботно. но Василиса почти не почувствовала этого. она смотрела вдаль. туда, где небо становилось светлее. и думала. о том, как странно всё устроено. ещё недавно казалось, что жизнь — это что-то понятное, почти управляемое. что есть планы. будущее. чёткие линии. а сегодня — всё иначе. всё держится на ожидании. на вере. на чьём-то голосе в трубке. на обещании, которое может сбыться… а может и нет. и в этом огромном, просыпающемся мире она вдруг почувствовала себя очень маленькой. и очень взрослой одновременно.

перед глазами стоял только он. его взгляд. его руки. его улыбка. и всё это утро — светлое, красивое, правильное — вдруг стало каким-то неполным. без него.

после выпускного жизнь не остановилась. как бы ни хотелось. она просто пошла дальше. тихо. упрямо. не спрашивая, готова ли к этому Василиса. дни начали складываться в недели, недели — в месяцы. сначала она ещё считала. сколько прошло. сколько осталось. до того момента, когда они вернутся. потом — перестала. слишком тяжело. слишком медленно. слишком непонятно, до скольки считать.

звонки продолжались. сначала — такие же частые, такие же живые, как в начале. потом реже. иногда короче. иногда — с паузами, в которых было слышно чужие голоса, шум, какие-то обрывки разговоров. но Василиса держалась за них. как за единственную ниточку. за возможность хоть на несколько минут вернуть всё обратно. она привыкла слушать. привыкла запоминать интонации, ловить малейшие изменения в голосе, угадывать настроение по короткому «привет». привыкла представлять. их лица. жесты. как Витя, наверное, стоит, опершись плечом о стену, держит трубку одной рукой, а второй машинально проводит по волосам. как Космос где-то рядом хмыкает или влезает в разговор. как Саша говорит тише обычного. как Валера — спокойно, по делу, но тепло.
она собирала их в голове. по кусочкам. и жила этим. потому что другого у неё не было. иногда по вечерам она сидела у окна, держа трубку уже после разговора, слушая глухой гудок, и ловила себя на мысли, что начинает забывать. не голос.
нет. а ощущение. как это — когда они рядом. и от этого становилось по-настоящему страшно. но она не позволяла себе думать дальше. просто ждала. ждала — и жила. как получалось.

незаметно, почти случайно, в её жизни появился Андрей. вернее — остался. после выпускного. сначала — просто как знакомый. потом ^ чаще. он не лез. не задавал лишних вопросов. не пытался «заменить» кого-то. и, наверное, именно поэтому рядом с ним было легко. спокойно. без внутреннего напряжения.
он мог просто позвонить:

— пойдём проветримся?

и она соглашалась. почти всегда. они гуляли. много. говорили — ни о чём и обо всём сразу. он шутил, подкалывал, иногда специально доводил её до возмущённого «Маслов!», а потом смеялся так искренне, что невозможно было обидеться. рассказывал о себе. без пафоса. как есть. о детском доме. о том, как рос без «своих». как в пятнадцать лет его неожиданно забрали в приёмную семью.

— повезло, — говорил он просто, пожимая плечами. — могло и не повезти.

о своём поступлении. о юридическом. о том, что хочет связать с этим жизнь.

— нормальная тема, — усмехался он. — буду умным дядькой с портфелем.

и Василиса слушала. иногда улыбалась. иногда задумывалась. а потом — ловила себя на мысли: а она? что будет с ней? актриса. это слово раньше звучало так уверенно. так правильно. как будто уже решено. а теперь в этом слове появилась какая-то хрупкость. неуверенность. сомнение. получится ли? хватит ли сил? и главное — нужно ли? жизнь вдруг перестала быть прямой линией. разветвилась. размылась. стала чем-то более сложным. и в этой сложности Василиса пока только училась не теряться.

вопрос о будущем начал звучать всё чаще. между делом. в разговорах.
в паузах. в тех самых вечерах, когда они с Андреем гуляли без цели — просто чтобы не сидеть дома.

— ты уже решила, куда поступать? — спросил он как-то, пнув носком кроссовка камешек.

Василиса не ответила сразу. пожала плечами.

— не знаю…

и это «не знаю» прозвучало непривычно. раньше всё было понятно. чётко. почти определено. театральный. сцена. музыка. свет. а теперь это «не знаю» было честным. они шли медленно, почти не глядя друг на друга.

— ты бы смогла, — вдруг сказал Андрей. — серьёзно.

она посмотрела на него.

— в смысле?
— в прямом. театральный. ты бы вытянула. у тебя есть… — он замялся, подбирая слово, — ну, это.
— что «это»? — усмехнулась она.
— ну… живость какая-то. настоящесть. ты не пустая. горишь постоянно, как звезда.

она фыркнула, отворачиваясь. но внутри что-то тихо дрогнуло.

— но, — добавил он чуть спустя, — тебе и другое пойдёт.
— какое?

он пожал плечами.

— да вот это всё. законы, разборки, логика… взгляд-то у тебя совсем детский ещё, но ты когда серьёзная — взгляд прям меняется. такой… как будто ты уже всё поняла и сейчас кому-то объяснишь.

Василиса усмехнулась.

— прям уж.
— да серьёзно, — он глянул на неё искоса. — тебе это к лицу. будешь серьёзной тёткой.

они снова замолчали. шли рядом. спокойно. без давления. и, может быть, именно из-за этого в голове вдруг стало тише. без лишнего шума. без навязанных «надо». она подумала о сцене. о свете. о том, как раньше это казалось единственным возможным. а потом — о письмах. о звонках. о Вите. о Саше. о том, какой стала её жизнь.

— Андрей… — тихо сказала она.
— м?
— а у вас там… сложно?
— где?
— ну… в юридическом.

он хмыкнул.

— да не сахар. но жить можно.
— понятно…

она больше ничего не сказала. но в этот момент что-то внутри будто встало на место. не громко. не окончательно. но достаточно. чтобы через несколько дней она спокойно, без лишних разговоров, подала документы. в тот самый университет, где учился Андрей. жизнь не спрашивала её. не ставила перед выбором в лоб. она просто вела. тихо.
упрямо. и Василиса вдруг поняла, что не сопротивляется.

а дальше всё как-то закрутилось само собой. подготовка. конспекты.  бесконечные вопросы. Андрей оказался рядом — спокойно, без лишнего давления, объяснял, подсказывал, иногда ворчал, если она ленилось, но чаще — шутил, разряжая обстановку.

— ну ты даёшь, Белова, — усмехался он. — с таким подходом ты меня потом сама учить будешь.

и она занималась. сначала через силу. потом — втягиваясь. а потом вдруг поймала себя на том, что ей интересно. не как мечта. не как сцена. но по-другому. глубже. реальнее. вступительные она сдала. хорошо. даже лучше, чем ожидала сама. и третьего августа, стоя перед доской объявлений, среди таких же взволнованных, шумных абитуриентов, Василиса долго не могла найти свою фамилию. сердце билось где-то в горле. пальцы дрожали. глаза бегали по строчкам. снова. и снова. и вдруг — есть. она замерла. перечитала ещё раз. чтобы убедиться. чтобы не ошибиться.

— ну чё? — спросил рядом Андрей, чуть наклонившись к ней.

Василиса повернулась к нему — и в глазах её вспыхнуло такое живое, детское счастье, что он даже усмехнулся заранее, всё поняв без слов.

— есть! — выдохнула она, и голос сорвался на радостную нотку.
— я ж говорил! — довольно сказал он, хлопнув её по плечу.

и в этот момент ей вдруг стало легко. по-настоящему. как будто она справилась. как будто сделала что-то важное. сама.

уже дома телефон она набирала почти сразу. не думая. пальцы сами знали номер. гудки. один. второй.

и —

— да, малявочка? — раздался его голос, чуть хрипловатый, с той самой улыбкой, которую она уже научилась слышать.

и от этого одного «малявочка» у неё внутри что-то мягко сжалось. тепло.
живо.

— Витя! я поступила! — выпалила она, едва не подпрыгивая на месте, сжимая трубку сильнее, чем нужно.

на том конце повисла короткая пауза — и тут же:

— ух ты! умничка какая!

и в его голосе было столько искренней гордости, что у неё на секунду перехватило дыхание.

— да я там почти первая в списках! — добавила она, уже смеясь, не скрывая этого внезапного, яркого счастья.
— ну ещё бы, — протянул он с насмешкой. — я ж договорился, чтоб тебя по блату взяли.
— Пчёлкин! — фыркнула Василиса, но губы её всё равно расплывались в улыбке.
— шучу, шучу, — усмехнулся он. — Ты и без блата у меня самая лучшая.

и вот от этих слов она вдруг притихла. совсем на секунду. словно что-то внутри остановилось. и одновременно — стало мягче. теплее. как будто её аккуратно коснулись там, где всё было особенно уязвимо. Белова стояла посреди прихожей, за открытыми окнами шумели машины, ходили люди — и вдруг она почувствовала себя отдельно от всего этого. с ним. там, где он. его «у меня» отозвалось глубже, чем хотелось бы.
тихо. но сильно. словно он всё ещё рядом. словно ничего не изменилось.
и от этого стало и хорошо… и больно одновременно.

— я же говорил, — добавил он уже мягче. — всё у тебя получится, золотая моя.

и Василиса, сжимая трубку, вдруг поняла: она всё ещё держится. на его голосе. на этих словах. на этом «у меня».

учёба Василисе далась не сразу. первые недели она буквально тонула — в терминах, в статьях, в чужих формулировках, которые никак не хотели укладываться в голове. конспекты расползались по тетрадям, ручка уставала быстрее неё самой, а лекции иногда тянулись так долго, что веки предательски тяжелели. но Белова упрямо держалась. сидела. писала.
перечитывала. старалась не пропускать ни одного дня, будто от этого зависело что-то большее, чем просто учёба. постепенно втянулась. не сразу. не легко. но втянулась. и чем дальше, тем увереннее чувствовала себя среди этих строгих слов, законов, формулировок — будто училась не просто понимать, а разбирать, видеть глубже.

а между тем осень окончательно вступала в свои права. на календаре уже был конец октября. город остыл.
листья, ещё недавно золотые, теперь лежали под ногами — влажные, тёмные, шуршащие. воздух стал резче, холоднее, и дыхание иногда вырывалось лёгким паром. жизнь текла. тихо. ровно. почти спокойно. дома — всё по-прежнему. мама. кухня. тёплый свет по вечерам. и нежные ладони на щеках.

с Андреем они продолжали видеться.
он всё так же звонил:

— ну чё, проветримся?

и она соглашалась. они гуляли — по дворам, по набережной, просто без маршрута. он рассказывал что-то смешное, иногда подкалывал её за «юридические страдания», иногда, наоборот, серьёзно объяснял то, что она не до конца понимала.

— тут не зазубрить надо, — говорил он, — тут понять надо. логику поймаешь – дальше легче пойдёт.

и она слушала. запоминала. иногда спорила. и с ним было по-прежнему легко. без лишнего. без тяжести.

с Настей виделись редко, но метко.
Каждая их встреча превращалась в маленький праздник — с разговорами, смехом, иногда с тем самым ликёром, иногда просто с прогулками до позднего вечера. Яковлева, поступившая в медицинский, жаловалась на анатомию, на бессонные ночи и «эти ваши кости, которые никогда не кончаются», а Василиса в ответ делилась своими «статьями, которые тоже не кончаются». смеялись. пусть и времени друг на друга стало не хватать. они держались друг за друга. как раньше. и, наверное, именно это не давало окончательно потеряться.

но самое главное — звонки. они никуда не делись. просто стали другими. реже. короче. иногда — с паузами, которые Василиса чувствовала почти физически.
но всё равно — были. и этого хватало.
каждый раз, когда раздавался звонок, сердце у неё на секунду замирало. она брала трубку — и мир как будто смещался. становился тише.

— ну что, студентка, — раздавался его голос, с той самой привычной насмешкой, — умнеешь там?
— ещё как, — фыркала она.
— смотри у меня, — продолжал он, — потом будешь меня учить, как жить правильно.

он шутил. поддевал. говорил легко.
по-пчёлкински. но между строк всё равно чувствовалось что-то другое.
усталость. напряжение. что-то, о чём он не говорил. и Василиса это слышала. ловила. но не спрашивала. потому что знала — не ответит. иногда он становился тише. мягче.

— как ты там? — спрашивал вдруг, уже без шутки.

и в этих словах было больше, чем во всём остальном разговоре.

— держусь.. — отвечала она.

и это «держусь» тоже было не до конца правдой. но они оба делали вид, что так и должно быть. он рассказывал мало. обрывками. коротко. как будто не хотел втягивать её туда, где находился сам. но она и так чувствовала: там всё непросто. и от этого держалась за него ещё сильнее. за голос. за интонации. за редкие слова, сказанные почти вполголоса.

а Пчёлкин… он тоже держался. только по-своему. слушал её дольше, чем говорил сам. иногда просто молчал в трубку, пока она что-то рассказывала — про учёбу, про Настю, про какие-то мелочи. слушал. и не перебивал. как будто запоминал. как будто боялся упустить хоть что-то из этой её, другой жизни. жизни, в которой он больше не был рядом. но всё ещё оставался.

время текло. сначала — медленно, почти мучительно, цепляясь за каждый день, за каждую мелочь. а потом вдруг — быстрее. как вода сквозь пальцы. незаметно. неуловимо. и вот уже зима. новый, тысяча девятьсот девяностый год пришёл как-то тихо, без особого ощущения праздника. с хлопушками, с высланными Сашей огромными мандаринами, с телевизором на фоне — но без того самого внутреннего света, который раньше обязательно был. Василиса стояла у окна, смотрела, как за стеклом вспыхивают редкие огни, и думала не о желаниях, не о будущем. о них. где они сейчас. как они. встретили ли вообще этот Новый год. и, может быть, впервые за долгое время поймала себя на мысли, что не знает — что именно загадать. хотя, когда позвонил хмельной Витя и с преумноженной любовью поздравлял её, Белова понимала, что лучше подарка она не получит.

весна пришла так же незаметно. сначала — каплями с крыш. потом — мягким воздухом, в котором уже не было зимней резкости. город оттаивал. люди становились легче, громче, живее. и Василиса тоже будто оттаивала вместе с этим миром. смеялась чаще. дышала свободнее. иногда даже забывалась — на короткие мгновения, в разговорах, в прогулках, в лекциях. а потом вспоминала. и внутри снова тихо сжималось. лето подкралось быстро.
слишком быстро. но почувствовать его по-настоящему Василиса не успела. сначала — сессия. бесконечные билеты, конспекты, ночи без сна и утренние экзамены, на которых всё решалось за считанные минуты. потом — практика. четыре недели. четыре недели чужих кабинетов, экскурсий, разговоров, в которых она старалась держаться уверенно, взрослее, чем чувствовала себя на самом деле.

Белова уставала. иногда — до дрожи в руках. но не сдавалась. шла дальше. день за днём. потому что теперь это была её жизнь. та, в которую она сама вошла. и из которой уже не хотелось выходить. и, наверное, поэтому она справилась. со всем. с экзаменами. с практикой. с этим новым ритмом. с собой. потому что рядом с ней были люди. важные. нужные. те, кто держал. кто не давал упасть. кто просто был. пусть и по-разному. пусть не все рядом.
но всё же — были. и этого оказалось достаточно. почти.

после лета, конечно, пришла осень. снова учёба. снова серое небо, слякоть под ногами и это странное, вязкое состояние, когда вроде бы ничего плохого не происходит, а внутри всё равно тянет вниз. лекции. конспекты. холодные аудитории. тяжёлые куртки на плечах. и эта привычная усталость к вечеру. но были и другие вечера. тёплые.
домашние. когда на кухне мягко горел свет, на столе стояли кружки с чаем, мама что-то рассказывала — спокойно, негромко, по-домашнему, а Василиса слушала, иногда улыбаясь, иногда просто кивая, ловя себя на том, что именно в эти моменты становится легче всего. как будто всё на своих местах.

звонки от Вити — пусть короткие, пусть не такие частые — всё равно согревали. пара его привычных, чуть насмешливых фраз — и внутри становилось теплее. спокойнее.

с Андреем — всё те же прогулки, те же подколы, которые уже стали почти привычным фоном.

— ну что, юристка, — усмехался он, — мир спасать будешь?
— обязательно, — отвечала она, закатывая глаза.

и, наверное, именно из-за всего этого хандрить по-настоящему не получалось. жизнь держала. не давала окончательно провалиться в эту осеннюю серость. но где-то глубоко внутри всё равно оставалось что-то тревожное. почти незаметное. пока.

ноябрь 1990.

день был… хорошим. неярким. на небе не было солнца, но и дождя не намечалось. воздух стоял тихий, плотный, и казалось, что ещё немного — и с неба пойдёт первый снег. впереди были два выходных. заслуженных. и от этого настроение становилось легче. свободнее. почти радостным. почти. потому что внутри всё равно было не в порядке. и Василиса знала — почему.
недавний разговор. сначала — с Витей. потом — с Сашей.

брат выслал денег. много. слишком много. она пересчитала их несколько раз. молча. внимательно. стараясь не ошибиться. но цифры не менялись. и вместе с ними росло чувство тревоги.
откуда? даже если он устроился на работу — пусть любую, пусть тяжёлую — таких денег он бы не заработал. не сейчас. не так быстро. и Василиса это понимала. слишком хорошо.

да и дело было не только в деньгах. она давно уже ловила себя на том, что в них что-то меняется. во всех и во всём. в голосах. в паузах. в том, как они говорят. исчезало это прежнее — лёгкое, мальчишеское. юношеское. почти беззаботное. на его месте рождалось другое. более жёсткое. собранное. уверенное. словно они резко стали старше. авторитетнее.

даже Витя. его голос оставался тем же — с привычной усмешкой, с этим мягким «Васёна», — но за этим всё чаще чувствовалось что-то… иное. скрытое. непростое. она вспоминала его подарок на день рождения. большую коробку конфет да всяких иностранных батончиков. и флакончик французских духов — аккуратно упакованный, дорогой, чужой для их прежней жизни.
слишком красивый. слишком… не отсюда.

— да так, — отмахнулся тогда Витя. — замутили бизнес. крутимся, вертимся..

и сразу же, не давая ей зацепиться за это слово:

— ну чё, как аромат, Васён?

он знал. конечно, знал. что она отвлечётся. начнёт рассказывать — с восторгом, с улыбкой — про запах, про вкус батончиков, про то, как ей всё нравится. и она действительно отвлеклась. смеялась. благодарила.
забывалась. но ненадолго. потому что потом, уже позже, оставшись одна, она всё равно возвращалась к этому. бизнес. какой? чем они могли заняться? и почему это звучало так неубедительно? словно за этим словом скрывалось что-то большее. что-то, о чём ей не говорили.
и не собирались.

после того как Саша прислал деньги, Василиса не выдержала. позвонила.
почти сразу. без долгих раздумий.
гудки. короткое ожидание. и голос.
сначала — Вити. потом — Саши. но разговор, конечно, не заладился. с самого начала.

она спрашивала. осторожно. потом — настойчивее. пыталась понять. разобраться. а они… уходили. отшучивались. переводили тему. а потом и вовсе начали отвечать коротко. сухо. с каким-то раздражением, которого раньше не было.

— Васён, да нормально всё, — бросил Витя.
— не лезь, ласточка, — добавил Саша, уже жёстче.

и в этот момент внутри у неё что-то неприятно сжалось. сильно. как будто она вдруг оказалась по другую сторону. там, куда её не пускают. где ей — не место. и от этого стало по-настоящему холодно. хотя на улице всё ещё не было ни дождя, ни снега. только это странное, тяжёлое ожидание в воздухе. словно вот-вот что-то случится. и уже нельзя будет сделать вид, что всё по-прежнему.

— Санька-то у нас… предприниматель теперь! — с лёгкой, почти гордой улыбкой сказала мама, разливая чай по чашкам.

пар поднимался вверх — мягкий, домашний, уютный. Татьяна Николаевна поверила. без сомнений. без лишних вопросов. и, наверное, так и должно было быть. так было проще. правильнее. Василиса тоже должна была поверить. должна
была — но не могла. что-то внутри упрямо не принимало этого простого, удобного объяснения. но маме она ничего не сказала. не смогла.

— ага, коммерсант, — кивнула Белова, откусывая сушку, будто между делом.

разговор потёк дальше. спокойно. живо. почти без тяжести. Василиса жаловалась — на лекции, на бесконечные конспекты, на то, что скоро зимние зачёты, и как всё это уже начинает давить. мама слушала. улыбалась. иногда качала головой. а потом неизменно говорила:

— справишься. ты у меня всё на лету схватываешь, доченька.

и от этих слов становилось легче. всегда. словно кто-то аккуратно снимал часть груза с плеч. за окном темнело. медленно. незаметно. одна чашка чая сменяла другую — третья уже остывала в руках, и вместе с ней как будто уходили тревоги. растворялись. становились тише. почти незаметными. разговоры с мамой всегда так действовали. согревали. собирали изнутри. делали мир понятнее.

чуть позже Василиса встала. подошла к телефону. тонкие пальцы привычно пробежались по цифрам. гудки. один. второй. третий. и —

— алло?..

женский голос. чужой. слегка запыханный. с каким-то странным, неровным дыханием.

Василиса нахмурилась. но не сразу насторожилась. мало ли. может, у Космоса кто-то. или у Саши. или у Валеры.

— мне нужен Витя, — сказала она спокойно.

на том конце — пауза. короткая.
и вдруг —

— чего?..

и этот вопрос на последнем звуке вдруг сорвался, перетёк в стон. тихий, но слишком явный. слишком… настоящий. Василиса почувствовала, как внутри что-то резко, болезненно сжалось.

— Витю позови! — сказала она уже громче, почти требовательно, и сама не узнала свой голос. он стал резче. жёстче.

на другом конце послышались звуки. глухие. сбивчивые. какие-то шлепки, тяжёлое дыхание — мужское, вперемешку с тем же самым женским стоном, теперь уже не скрытым, не случайным. осознанным. нарочно слышимым.

— а ты не слышишь? — в голосе девушки появилась насмешка. — Витя занят!

и сразу за этим — громкий, нарочитый стон. будто специально. будто в самое ухо. в самое сердце.

Василиса отдёрнула трубку. резко. как будто обожглась. пальцы задрожали. дыхание сбилось. нет. нет. нет, он не мог. просто не мог. он же любит. он же совсем недавно писал. длинное письмо — неровным почерком, с этими его нелепыми, честными словами о том, как скучает, как любит, как сам смеётся над собой, что пишет такое.

он же… он же не мог… или мог? мысли спутались. разбежались. как будто внутри кто-то резко выдернул опору. и всё — пошатнулось. она стояла посреди комнаты, с трубкой в руках, и не чувствовала ничего, кроме этого глухого, нарастающего шума внутри. как будто мир вдруг стал чужим. нереальным. и единственное, что оставалось настоящим — это этот голос. этот смех. эти звуки. которые невозможно было перепутать. и невозможно было принять.

Василиса не помнила, как дошла до комнаты. как закрыла за собой дверь. как вообще отпустила трубку. всё произошло слишком быстро — и одновременно как будто в замедлении, вязко, тяжело, будто каждый шаг давался через усилие. она резко шагнула к кровати. почти упала. уткнулась лицом в подушку — глубоко, до нехватки воздуха, будто пыталась спрятаться, исчезнуть, стереть всё, что только что услышала. нет. нет, нет, нет… это не могло быть правдой. она зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули тёмные пятна. сейчас всё пройдёт. сейчас она откроет глаза — и окажется, что это ошибка, шутка, что угодно, только не… но звуки. эти звуки. они не уходили. они будто застряли где-то внутри, врезались в память, в слух, в саму её сущность — глухие, рваные, чужие стоны, смешанные с тяжёлым дыханием. слишком явные. слишком живые. слишком настоящие. и отрицать их было невозможно.

Витя. её Витя сейчас с другой. мысль эта сначала не укладывалась. скользила. отскакивала. а потом — как будто кто-то силой вдавил её внутрь. грубо. жестоко. без права отвернуться. он был там. с кем-то. не с ней. и в этот момент внутри у Беловой что-то сжалось. сильно. до боли. до невозможности вдохнуть. а потом — сломалось. с треском. с глухим, почти физически ощутимым звуком. разлетелось. вдребезги. без шанса собрать обратно. как стекло. как что-то хрупкое, что она так бережно держала всё это время.

её пальцы судорожно вцепились в подушку. она сжала её сильнее, словно могла удержать себя, удержать то, что уже было разрушено. но ничего не держалось. ничего не оставалось. только эта пустота. и где-то рядом, на тумбочке, стоял тот самый флакон. французские духи. подарок. его подарок. ещё недавно — тёплый, значимый, почти драгоценный. теперь — чужой. ненужный. она резко поднялась. слишком резко. движение вышло рваным, неосознанным. рука задела флакон. и он упал. разбился. с глухим, коротким звоном. стекло разлетелось по полу. а вместе с ним — и всё остальное.
запах мгновенно заполнил комнату. сладкий. тяжёлый. дорогой. тот самый, которым она так восхищалась. теперь он расползался по воздуху, густой, почти липкий, и врезался в дыхание. но вместо радости — только тошнота. отвращение. он стал чужим. как будто не её. как будто никогда не был её.

Василиса лежала, не двигаясь, глядя на осколки. и вдруг в голове вспыхнуло. образ. резкий. жестокий. он. с той самой. он дарит ей такие же духи. с его фирменной улыбкой. с пламенной речью. она смеётся. наклоняет голову. касается запястья. наносит этот запах на кожу. тот самый. её запах. теперь — не её. а он… он наклоняется. вдыхает. зарывается носом в её шею — так же, как делал это с Василисой. так же. без разницы. его руки — на её теле. чужом. незнакомом. но для него — уже привычном. свободном. доступном. и от этой картины внутри стало так невыносимо, что она резко зажала рот ладонью. чтобы не закричать. чтобы не разорваться окончательно. слёзы хлынули сразу. резко. без остановки. горячие. солёные. они текли по щекам, впитывались в ткань, в кожу, смешивались с этим проклятым сладким запахом. и всё вокруг вдруг стало невыносимым. комната. воздух. сама она. всё. потому что в один момент оказалось, что всё, за что она держалась было не тем.

внутри у Василисы всё клокотало, как вода в кипящей кастрюле, переполняя и растекаясь по каждой клетке тела. боль жгла грудь, будто тысячи маленьких иголок вонзались в сердце, а голова будто была набита ватой, через которую едва пробивались мысли. казалось, что её душа растянулась и одновременно сжалась, словно она внутри себя одновременно таяла и ломалась. грусть с отчаянием сплелись в непроницаемый узел, с которым невозможно было ничего сделать. её чувства напоминали тихую бурю: снаружи может быть спокойное утро, но внутри — ураган, несущий обломки надежды и доверия. слёзы лились сами собой, горячие и беспощадные, растворяя остатки спокойствия, которое она пыталась удерживать с момента расставания с Витей. каждая клеточка её тела кричала о предательстве, об утрате того, что казалось вечным и неприкосновенным. казалось, что всё её прошлое счастье сейчас утонуло в этой сладкой горечи, как обрывки песка, уносимые потоком воды.

— Вась, там Витя звонит. — голос Татьяны Николаевны прозвучал почти издалека, осторожный.

Василиса едва шевельнула плечами.

— скажи, что я умерла. — всхлипнула она, не поднимая головы от подушки. — вон, разбилась как духи! — голос дрожал, пальцем она ткнула в разбросанные осколки, словно показывая на собственную душу, расколотую вдребезги.

слёзы ещё горячее впились в лицо, дыхание сбилось, и мир вокруг словно исчез. лишь осколки, запах духов, и этот звонок, который она не хотела принять, — всё это слилось в одной глухой, невыносимой боли.

Василиса почувствовала мягкое, тёплое касание маминой руки — сначала на макушке, потом скользя по спине, обнимая, поддерживая, будто пытаясь прижать к себе весь её трепетный, разбитый мир.

— мам… — выдохнула она, едва приподнимая лицо от подушки, и всхлипнула, с трудом подбирая слова сквозь рыдания. глаза её горели, губы дрожали, а сердце казалось сжалось в тугой комок боли и предательства. каждый вдох давался с трудом, казалось, будто лёгкие сжаты невидимыми руками, и всё тело трепетало от глубины пережитого.

Татьяна Николаевна, почувствовав, как слёзы дочери обжигают её одежду, прижала Василису к себе ещё сильнее. в объятиях матери она почувствовала что-то, что ещё оставалось неприкосновенным в этом разбитом дне — тепло, безопасность, любовь, которая не предаёт.

— ну… тише-тише… — прошептала мама, стараясь заглушить рыдания дочери, но позволяя ей вылить всю боль. — ой, горе моё, горе… — вздохнула она, продолжая медленно проводить ладонью по волосам и плечам Василисы.

Василиса разрыдалась ещё сильнее. каждая клетка её тела казалась наполненной слезами и отчаянием. казалось, что всё её прошлое счастье, каждая улыбка Вити, каждая звонкая реплика Саши и Валеры теперь скопилось в одном горьком комке, который рвался наружу через рыдания. слёзы смешались с удушливым комом в груди, переполняя её, делая дыхание тяжёлым и рваным. внутри всё сжималось и раскалывалось одновременно, словно в душе Василисы бушевал шторм: доверие и надежда, любовь и обида, радость и горечь — всё одновременно, переплетаясь, создавая непереносимое ощущение разбитости и пустоты.

в этих объятиях, прижимаемой к матери, она позволила себе полностью раствориться в страдании: рыдания звучали глухо и протяжно, сердце сжималось до невозможного, а разум пытался отрицать увиденное, будто всё это — страшный сон, из которого можно проснуться. но сон был реален, и каждая капля слез напоминала о том, что доверие сломано, и любовь, которая казалась вечной, теперь раскинулась в осколки, похожие на разбитый флакон духов, что теперь лежал в комнате рядом.

Василиса почувствовала, как горечь постепенно смешивается с облегчением — облегчением, что она всё ещё могла прижаться к кому-то живому, кто не предаст, кто позволит выдохнуть боль и слёзы. и пока её рыдания медленно затихали, внутри оставался этот тихий, но острый шрам, напоминающий о том, что мир вокруг изменился, и доверие, как хрупкое стекло, теперь придётся заново собирать, кусочек за кусочком.

***

Белова откинулась на спинку лавочки, чувствуя, как всё внутри её горит, сворачивается клубком боли и горечи. как он мог? как Витя, её Витя, который столько обещал, который писал письмо о любви, о скуке по ней, о тоске без неё, мог так… вот так просто, будто она — всего лишь тень в его жизни, уйти в чужие объятия, забыв обо всех словах и чувствах? мысли крутились вихрем, каждая новая картинка — слышанные стоны, флакон духов, его смех — распаляла сердце до красна, оставляя ощущение, что внутри не осталось ни капли прежнего тепла. и где-то глубоко, под слоем боли, возникло понимание: видимо, он просто не был готов отказаться от своих радостей ради одной Василисы. видимо, ветер Пчёлкин, этот непокорный, непредсказуемый, всегда мчащийся сквозь жизнь как буря, не мог, да и не хотел, подчиниться чувствам одного человека. Витя — ветер, который не задерживается, который приносит тепло и бурю, который, словно сама стихия, разносится по миру, оставляя за собой аромат свободы и сладкую горечь воспоминаний. он таким и есть, всегда был и будет, и Василиса, как бы ни пыталась удержать его в своём мире, понимала, что невозможно прижать к себе ветер и заставить его стоять на месте.

— Василич, че с тобой? — Андрей ткнул её в плечо, и звук его голоса, заботливый и слегка тревожный, вернул её на землю.
— м? — Василиса, словно только что вынырнув из тумана, перевела взгляд на Маслова.
— что случилось? — шатен нахмурился, а попытка усмехнуться была слабой, потому что в глазах светилось беспокойство. — выглядишь… как лимон выжатый.

Белова тяжело вздохнула, хлопнула себя по карманам пальто, пытаясь найти хоть что-то, что удержит её на плаву.

— сигареты есть?
— имеется. — Андрей кивнул, доставая пачку Беломора.

Василиса вытащила одну, зажала между зубами, прикурила. дым приятно обжёг лёгкие, но внутри всё равно жгло сильнее.

— эй, подруга, что с тобой?? — продолжал хмуриться Маслов.

Белова сдержалась от рыданий, вдохнула сигаретный дым, как будто он мог хоть немного остудить пылающее сердце. зря она согласилась выйти всего через сутки после того звонка — теперь боль была невыносима, даже на улице, даже среди прохожих и осеннего ветра.

— мне… мне Пчёлкин изменил. — слова вылетели сухо, как стрелы, но взгляд её блуждал, словно боясь встретиться с глазами друга. слова казались такими чужими и одновременно такими истинными. Белова нервно улыбнулась, но улыбка была пустой, без веселья – она лишь маскировала тот вулкан боли, что бушевал внутри.
— уверена? — тихо спросил Андрей, и в его голосе не было сомнений – только желание понять.
— более чем. — без смеха хмыкнула Василиса. — я ему вчера звоню, а трубку берёт какая-то фифа… я говорю, мне Витя нужен, а сама слышу… стоны, вздохи… она переспрашивает, я повторяю… и снова эти охи, вздохи… — Василиса зажмурилась, сжимая сигарету между пальцами. — она говорит: «Не слышишь? Витя занят»… и, сука… стонет мне в трубку!

всё внутри превратилось в ледяной ком, который сжимался и сжимался, оставляя лишь пустоту, равную тому, что оставил ветер Пчёлкин, проносясь через её жизнь, оставляя запах духов, раздавленные надежды и обжигающую боль.

— да и пошёл он нахер! — резко выпалил Андрей, будто выплёвывая эти слова вместе со всем раздражением, которое накопилось за последние минуты.

поддерживать он не умел — совсем, ни мягко, ни осторожно, — но желание хоть как-то закрыть её от этой боли оказалось сильнее.

— не реви из-за него. разве стоит твоих слёз человек, который променял тебя на какую-то… шаболду? — он фыркнул, зло, почти с презрением. предательства он не терпел. никогда. ни в каком виде.

Василиса едва заметно вздрогнула. не от слов — от того, как всё это звучало вслух. грубо. прямо. без прикрас.

— просто… — она снова вздохнула, и этот вдох будто застрял где-то в груди, не доходя до конца. — понимаешь… я-то верила…

голос дрожал, ломался. слова не складывались — рассыпались, как те самые осколки на полу, острые, болезненные. пальцы сжимали сигарету так сильно, что костяшки побелели.

— ну… что он меня… любит? — она произнесла это почти вопросом, почти шёпотом, как будто сама не была уверена, что имеет право даже так думать теперь.

плечо дёрнулось. она мотнула головой. хмыкнула — тихо, безрадостно. и слёзы снова побежали по щекам — горячие, упрямые, не спрашивающие разрешения.

— а то, что он… — она на секунду зажмурилась, словно собираясь с силами, — что он мне изменить может… у меня даже в голове не укладывалось…

она замолчала. потому что дальше говорить было нечего. потому что самое страшное уже было сказано. и в этой тишине вдруг стало особенно ясно: она не просто потеряла его. она потеряла то представление о нём, в котором жила всё это время. того Витю. своего. который любил. который ждал. который прикрывал её от пуль на даче Царёвых. который целовал её слёзы в то злорадное утро. а вместо него остался кто-то другой. чужой. и от этого было больнее, чем от самого факта измены. как будто у неё из рук вырвали не человека — а целый мир, в котором она была счастлива.

Андрей тяжело вздохнул. он понимал. слишком хорошо понимал. и от этого становилось только хуже — потому что вместе с этим пониманием приходило и другое: помочь по-настоящему он не сможет. не вытащит, не склеит, не вернёт ей того, что уже сломалось. но оставить её одну в этом — тоже не мог.

Маслов осторожно опустил руку ей на плечо. по-братски. тепло. надёжно. без лишнего.

— твой Пчёлкин – идиот, — сказал он просто, без злобы даже, скорее с какой-то усталой уверенностью. — раз упустил такую девчонку.

Василиса чуть дёрнулась, но ничего не сказала. только опустила взгляд.

— он ещё пожалеет, поверь мне. — Андрей чуть сжал её плечо, словно пытаясь передать через это прикосновение хоть каплю уверенности. — локти кусать будет!

он слегка встряхнул её. мягко. но настойчиво.

— а теперь пошли.

он поднялся со скамейки — без пафоса, без протянутой руки. будто точно знал: она всё равно пойдёт.

— куда? — Василиса шмыгнула носом, голос всё ещё дрожал, но уже тише, будто слёзы начали уставать вместе с ней.
— лечить будем тебя, Василич, — он попытался усмехнуться, по-своему, неловко, но искренне. — экстренная помощь пострадавшим от мудаков.

он уже сделал пару шагов вперёд. и не обернулся. а она — встала. медленно. словно через усилие. выкинула окурок, проводив его коротким взглядом — как будто вместе с ним пыталась выбросить хоть часть этой боли. не получилось. конечно, не получилось. но шаг вперёд она всё же сделала. а потом ещё один. и пошла за ним. с опустевшим сердцем. с тяжестью внутри. но всё-таки — пошла.

Андрей привёл её в клуб. не самый лучший в городе — это было видно сразу: тусклый свет, слегка потёртые диваны, музыка громче, чем нужно, и лица, в которых читалась усталость вперемешку с попытками забыться. но и не гадюшник — здесь хотя бы не было ощущения, что всё окончательно катится ко дну. да и люди тут ещё вели себя, как люди, а не как накачанные алкоголем и наркотой тела.

Маслов часто здесь бывал. своим шагом прошёл внутрь, кивнул кому-то у входа, обменялся короткими фразами — и Василису пропустили без лишних вопросов, без паспорта, будто она тоже принадлежала этому месту. бармен встретил Андрея узнающим взглядом, ухмыльнулся, и уже через секунду на стойке начали появляться стаканы. скидки. свои. но Василисе было всё равно. платить она не собиралась. да и не могла сейчас думать о таких вещах.

— садись, — коротко бросил Андрей, устраиваясь у барной стойки.

он заказал что-то — быстро, уверенно, не объясняя. как будто делал это уже сотни раз. как будто знал рецепт от чужой боли. перед ней поставили стакан. что-то мутное, резкое на запах.

— пей, — сказал он.

и она выпила. залпом. не думая. алкоголь ударил сразу — жёстко, обжигающе. горло сжалось. грудь словно вспыхнула изнутри. она резко вдохнула, морщась, но не отстранилась. наоборот. будто этого и хотела. чтобы жгло. чтобы перебило. хоть что-то. Андрей уже заказал второй.

— вот этот полегче, — бросил он, не глядя на неё.

она снова взяла стакан. снова — без паузы. в этот раз вкус был мягче. сладковатый. обманчивый. жжение осталось — но уже не такое острое, не такое чужое. и внутри… действительно стало легче. не потому, что боль ушла. нет. она никуда не делась. просто… как будто отодвинулась. стала чуть глуше. чуть дальше. как будто между ней и этим предательством кто-то поставил тонкую, зыбкую перегородку. и Василиса вдруг поймала себя на мысли: может, так и проще? не думать. не прокручивать. не представлять. не слышать снова и снова этот голос, эти звуки. может, проще залить это всё — пусть не насовсем, пусть на пару часов — но хоть на время перестать чувствовать так остро. потому что чувствовать — было невыносимо. потому что каждая мысль о нём — резала. каждое воспоминание — било. а здесь… громкая музыка. чужие лица. смех, который не имеет к ней никакого отношения. и алкоголь, который размывает границы, делая всё чуть менее настоящим. чуть менее больным. она опустила взгляд в стакан. и тихо, почти незаметно выдохнула.

— ещё можно… — сказала она, сама не сразу поняв, что говорит это вслух. потому что возвращаться в себя ей сейчас не хотелось.

РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!! МНЕ ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО❤️