Солнце встало

дорогие читатели, если вам понравилось, сердечно прошу проголосовать!!❤️❤️❤️

май 1989 года.
Москва.

из распахнутого настежь школьного окна лился густой майский воздух — тёплый, сладковатый, с терпким запахом сирени и цветущей черёмухи. в этом ветре уже чувствовалось лето: свобода, долгие вечера во дворе, нагретый асфальт и ощущение, будто впереди — целая жизнь. ветер мягко обвивал тонкую фигурку Василисы, щекотал её голые коленки, трепал светлые волосы. передние пряди она аккуратно убрала маленькими заколками, но непослушные волосики всё равно выбивались и лезли в глаза.

конец десятого класса был совсем рядом. совсем скоро последний звонок с белыми бантами, а потом ещё немного — и экзамены. затем долгожданный выпускной, чужие слёзы, хорошенько припрятанный алкоголь и глупые обещания «обязательно встречаться».

а дальше — десятый «Б» разлетится по разным уголкам Москвы, а может, и дальше, по миру. и не будет больше этих общих перемен, грохочущего смеха в коридоре, коллективного доведения учителей почти до нервного срыва и списывания в три руки под партой. от этого было одновременно и щемяще, и радостно.

Василиса лениво черкала что-то на полях тетради — то ли цветочки, то ли бессмысленные узоры, то ли имя брата, которое сама же через секунду зачёркивала. учитель физики, Антон Дмитриевич, с видом человека, уставшего от законов мироздания, что-то объяснял у доски. хотя, если быть честной, сейчас он уже не объяснял. он оживлённо беседовал с отличником Колей о машинах. или о своей молодости. или о машинах в своей молодости — Василиса не вслушивалась. ей было куда приятнее сидеть у окна и думать о возвращении Саши. скоро. совсем скоро. мысль о брате наполняла её каким-то странным светом. она и в обычные школьные дни не слишком утруждала себя усердием, а теперь и подавно расслабилась. всё казалось временным, неважным, проходящим. главное, чтобы Сашка вернулся.

— Белова! — вдруг зашипела сбоку Настя Яковлева, соседка по парте и по совместительству лучшая подруга, ткнув Василису локтём в бок.
— да чё там? — лениво повернула голову Василиса, прищурившись от солнца.

Настя уже светилась от нетерпения.

— говорю, иду я вчера мимо вашей беседки, — зашептала она с таким видом, будто речь шла как минимум о государственной тайне, — а там твои эти сидят.

под «этими», конечно, подразумевались друзья старшего брата: бабник Витя Пчёлкин, разгильдяй Космос Холмогоров и спортсмен Валера Филатов. святая троица местного двора, а вместе с Сашей — целая "Бригада".

— ну и? — протянула Василиса, хотя внутри что-то едва заметно дрогнуло.
— и этот... патлатый мне такой: «эй! а чё за фуфел тёрся с Васькой?» — Настя мгновенно изменилась в лице, насупила брови, поправила воображаемую чёлку и удивительно похоже спародировала Витин прищур и манеру говорить.

Василиса невольно хмыкнула.

— а я ему говорю: «а тебе зачем?» — продолжала Яковлева, явно наслаждаясь моментом. — а он мне: «за шкафом!» – и опять вот так вот волосы поправляет. — Настя повторила жест, чуть не задев учебник, лежавший на краю парты. — а я ему: «вот за шкафом и спросишь». и ушла.

она закончила с победной интонацией и уставилась на Василису с глупой, заговорщической улыбкой, хлопая своими тёмными глазами так, будто только что раскрыла величайшую тайну человечества.

— ну и что? — скептически вскинула тонкие бровки Белова. Яковлева склонила голову набок, улыбка не сходила с её лица. — а! ну да. молодец, круто ты его со шкафом уделала, — с улыбкой добавила Василиса и похлопала подругу по плечу, старательно делая вид, что вообще не понимает, к чему весь этот цирк.
— Белова! — возмущённо прошипела Настя, резко перестав улыбаться. физик по-прежнему ничего не замечал, увлечённый разговором с отличником. — чё ты комедию ломаешь опять?
— я? — невинно округлила глаза Василиса.
— ты! да слепому понятно же всё! — Яковлева понизила голос до трагического шёпота. — этот патлатый в тебя втюрился! даже не втюрился — он тебя любил ещё тогда, когда сам в школе учился!

эту шарманку Анастасия заводила стабильно — стоило Вите Пчёлкину хотя бы мимо пройти или задержать взгляд дольше положенного. сначала Василису это бесило. потом стало забавлять. Настины теории о «вечной любви патлатого» с каждым разом обрастали всё более фантастическими подробностями. Белову веселили выдуманные на ходу «факты», эти заговорщические шёпоты и дурацкие выводы.

но раздражал Василису сам Витя Пчёлкин. его двусмысленные фразочки. его слишком уверенные руки, которые как будто случайно задерживались у неё на плече. его цепкий, прищуренный взгляд — внимательный, оценивающий, почти взрослый. Белова не была дурочкой. она замечала. и именно это её злило.

— Насть, — вздохнула она, глядя снова в окно, где майский ветер продолжал играть с листьями сирени, — если он и втюрился, то это его личная трагедия. — она улыбнулась – легко, насмешливо, с той самой искрой в ещё совсем юных глазах.

Белова никогда не верила в настькины теории. Василиса считала, что Пчёлкин так дразнит Белову, как в детстве. что все его похабные шуточки не несут какого-то скрытого характера, а просто льются из его уст от скуки. что пристальные взгляды Вити лишь случайнось, что смотрит он на самом деле в сторону, а если и смотрит на Василису, то явно думает о чём-то своём. в голове Беловой ещё с детства как-то закрепилось, что ни один из друзей старшего брата никогда не посмеет взглянуть на неё, как на объект обожания. а уж тем более Витя Пчёлкин, который рядом с собой не держал ни одну барышню более одного вечера.

— дурочка ты, Вась, — фыркнула Настя, но беззлобно, почти ласково. она устроила голову на плече Беловой и прикрыла глаза, подставляя лицо тёплым лучам. солнце мягко скользило по их парте, по раскрытым тетрадям, по светлым волосам Василисы и тёмным кудрям Яковлевой. — это же классно, если он тебя любит! главный сердцеед нашего района – и теперь, точнее всегда была, в его сердце только ты! вдумайся только: за ним толпы, а
он – за тобой одной!

Настя говорила быстро, почти захлёбываясь восторгом, будто рассказывала не о Пчёлкине, а о каком-нибудь сказочном принце на белом коне. Василиса слушала её с полуулыбкой и тихо посмеивалась.

— это ты дурочка, Тёна, — протянула она, чуть склонив голову.

«Тёна» - так повелось ещё с первого класса. когда-то Василисе просто стало лень выговаривать «Настёна», язык сам обрубил лишнее, и имя прижилось. теперь никто из них уже и не помнил, как иначе.

— а я-то почему? — искренне удивилась Настя, приоткрыв один глаз.
— потому что веришь в то, что его любовь может быть серьёзной. если эта любовь вообще есть, — усмехнулась Василиса.

Настя нахмурилась, оторвавшись от её плеча.

— а что, не может?

Белова тихо фыркнула.

— это же Пчёлкин, Тёна. бабник. какая там у него любовь? у него вместо сердца – камень, а на уме только... — она не договорила. сжала одну руку в кулак, а другой раскрытой ладонью выразительно хлопнула по нему. Настя сначала моргнула, потом прыснула от смеха, едва не привлекая внимание Антона Дмитриевича.
— фу, Белова! — прошипела она сквозь смех. — ты невозможная!
— зато честная, — пожала плечами Василиса. она снова повернулась к окну, подставляя лицо ветру. где-то во дворе кричали мальчишки, пахло сиренью, и мир казался простым и понятным.

а Витя Пчёлкин с его взглядами, ухмылками и слишком уверенными руками был частью этого двора — шумной, немного раздражающей, но привычной частью. да, он всегда смотрел на неё иначе. да, иногда задерживал ладонь на её плече чуть дольше, чем нужно. да, в его прищуре было что-то не совсем дружеское. но Василиса не верила в «великую любовь». особенно — в его исполнении.

она жила сегодняшним днём. ей было семнадцать. впереди — лето. а до всех этих «сердец» и «навсегда» у неё, как ей казалось, ещё целая вечность. и если девице уж хотелось любви навсегда, то точно не с Витей Пчёлкиным.

— ты со мной? — спросила Василиса, когда девочки вышли из школы и остановились у кованых ворот, облупленных временем и школьной краской.

май уже по-настоящему вступил в свои права. асфальт нагрелся, в воздухе стоял тот самый дневной шум — разговоры, смех, хлопанье портфелей, редкие гудки машин. мир жил, спешил, радовался.

— нет, — Настя вдруг смущённо улыбнулась, опустив глаза. — я с Егором... — улыбка у неё была такая, что всё стало понятно без лишних слов.
— у-у-у... — протянула Василиса с хитрой ухмылкой, прищурившись. — ну давай. только не вздумай с ним целоваться! ещё рано! — строго пригрозила она, подняв указательный палец, а потом тут же рассмеялась и крепко обняла подругу.

Настя тихо пискнула от смеха.

— как получится... — пролепетала она уже на ходу, выскальзывая из объятий и почти бегом направляясь к высокому парню у остановки.

Егор Дрёмов — восемнадцать лет, какой-то там институт, какие-то серьёзные планы. Василиса не держала эту информацию в голове. всё это было второстепенно.
главное — у Насти светились глаза.

Белова остановилась на секунду, наблюдая, как подруга буквально влетает в его объятия. Егор чуть наклонился, что-то сказал, Настя засмеялась, запрокинув голову.
они выглядели трогательно и неловко — как и положено в их возрасте.

Василиса улыбнулась — искренне, тепло. её радовало чужое счастье. оно казалось простым, светлым, без подвоха. таким, каким и должно быть в мае, в семнадцать лет.

солнце мягко скользило по плечам, а в голове — непривычная, чуть щемящая пустота. вот бы влюбиться. мысль пришла неожиданно, сама собой. вот бы — как Настя. как кто-то ещё. как все. чтобы по-настоящему. чтобы сердце колотилось глупо и радостно. чтобы тонуть в его глазах, в его объятиях, смеяться над всякой ерундой и чувствовать себя самой счастливой на свете. чтобы целоваться у подъезда, прячась от чужих взглядов. гулять, держась за руки. а потом — почему бы и нет? — выйти замуж. с белым платьем, цветами и мамиными слезами. Василиса улыбнулась своим мыслям. её мечты были простыми. тёплыми. почти детскими.

— Васёна!

знакомый голос с хрипотцой резко выдернул её из сладкой дымки фантазий. Василиса даже не вздрогнула — только медленно закатила глаза и нехотя обернулась. знала заранее, кто именно к ней сейчас подбежит. Витя Пчёлкин.

он двигался быстро, чуть расхлябанно, но уверенно, как всегда. на солнце, торча из под тёмной кепки, блестели золотыми бликами его волосы — всё такие же непослушные и неподобающе длинные для советского юноши. глаза — прищуренные, цепкие. на губах — полуулыбка, будто он уже знал что-то, чего не знала она. черная кофта на замке болталась на нём, оставляя под собой просветы обычной синей майки. на ногах — какие-то поношенные клетчатые спортивки. но взгляд невольно цеплялся за новенькие белые кроссовки, не знакомые всем «Два Мяча» и явно не советского производства. интересно даже стало, где ж Витя Пчёлкин откопал такие. ведь он не сын профессора астрофизики, как Космос. родители Пчёлкина были обычными работниками завода. а сам Витя Пчёлкин и не учился, и не работал. потому непонятно откуда у него всегда были деньги, чтобы лишний раз угостить Василису её любимым шоколадным рожком из хрустящей вафли.

— привет, пионерка, — сказал он со своей фирменной улыбкой, глаза пробегали по коричневому платью Василисы и чёрному переднику с рюшами, а потом скользнули вниз к её ногам и задержались там чуть дольше, чем следовало.
— комсомолка. — изогнув бровь, поправила его девица. — чего тебе, Пчёлкин? — Белова слегка склонила голову набок, сложила руки на груди и едва заметно нахмурилась. ей совсем не понравилось, как он смотрит на неё.
— опять фамильярничаешь, малявка? — выдавил Витя писклявый голос, уверенно хватая её ранец из рук.
— а ты по-другому не заслужил, — спокойно, с лёгкой улыбкой ответила Василиса.
— ну и ладно, — пожал плечами Пчёлкин. — из твоих уст любое обращение ко мне звучит сладко.

он сделал шаг ближе, почти нависая над ней, и в этом шаге было что-то одновременно дерзкое и вызывающее. Василиса мгновенно ощутила, что сегодняшний день и майский ветер уже не так беззаботны, как только что. она приподняла подбородок, глаза — ярко-голубые и живые — встретились с его прищуренными, оценивающими глазами.

— как там в школе? двоек много?

Василиса, не сводя взгляда с его прищуренных глаз, сделала маленький, едва заметный шаг назад, словно сама хотела убедиться, что расстояние между ними достаточно для свободы, но недостаточно, чтобы Витя мог скрыться.

— нормально всё. двоек нет, я ж не ты. а ты зачем пришёл-то? — спросила она ровным, спокойным голосом, но с лёгкой искрой, которую Витя немедленно уловил.

он усмехнулся, качнул головой, как будто её вопрос вызвал у него одновременно удивление и тихое восхищение.

— провожу тебя, Васёна, — ответил Витя так спокойно, будто речь шла о самом естественном в мире деле, и шагнул вперёд.

Василиса выдохнула и пошла за ним, её каблучки звонко отбивали ритм по асфальту. ветер поднимал пряди волос Василисы и отчасти Пчёлкина.

— а то мало ли какой-то хмырь опять с тобой будет рядом, — словно ведя какую-то внутреннюю беседу, вдруг вслух добавил Витя, не отводя взгляда, словно предупреждая, а может, просто наблюдая.
— ну и пусть будет, тебе-то какое
дело? — фыркнула она, сжимая руки на груди, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка.
— эх, малявочка... — вздохнул Пчёлкин, и в этом вздохе было столько же насмешки, сколько и привычного к себе отношения, будто он привык к её дерзости и считал её забавной. — не умеешь ты ещё себе спутников выбирать. тебе пацан нужен чёткий, а не какой-то огрызок.

Василиса едва заметно прищурилась, но фыркнула снова. её синие глаза чуть ярче, чем лазурные Витины, искрились.

— ага. поэтому, Пчёлкин, с тобой ходить я точно не буду, — она усмехнулась. — тебе Сашка писал что-то? — аккуратно перевела разговор на более безопасную и для себя интересную тему, чтобы не тратить время на очередные его фразочки.
— нет, — коротко ответил он. — а вам пишет?
— нет, — вздохнула Василиса, чуть досадливо.
— переживаешь? — голос Вити вдруг стал мягче, едва уловимо, и это удивило девицу.
— да, — призналась она, откровенно и прямо.

для Василисы честность была привычной, даже если это иногда оборачивалось против неё.

— ты как думаешь, с ним всё хорошо? — добавила она, глядя на профиль юноши.

Пчёлкина всегда поражало, как быстро она менялась: пару минут назад в её взгляде была полнейшая неприязнь и лёгкая ирония, а теперь он мог разглядеть почти делёж её тревоги, её тихую печаль. однако Василиса нравилась Вите любой.

— эй, ты чё? — он слегка приобнял её за плечо, но не слишком настойчиво, просто в жесте была привычная уверенность. — всё у него нормуль, Васён. ты Белого что ли не знаешь? он крепкий у нас.

Пчёлкин усмехнулся, и это усмешка не была игривой или напускной — просто он посмотрел ей в глаза. глаза Вити — синие, спокойные — всегда производили странное впечатление. и даже если колено было разбито или мир рушился, смотреть на них было безопасно. как будто этим взглядом можно было забыть о боли.

— ну да... — тихо, слабо кивнула она, хотя сердце слегка ёкнуло. — а почему ж тогда не пишет?
— да пишет он, — отмахнулся Витя, пожав плечами. — но в стране щас херня творится, сама знаешь. а там, на почте, так тем более. и письма задерживают сто пудов. может и теряют некоторые.

он говорил спокойно, будто описывал очевидное, а не пытался оправдать чьи-то действия. Василиса слушала, и в её глазах мелькнула легкое раздражение, но теперь не на Витю — на обстоятельства, которые она не могла контролировать.

— пойдёшь гулять вечерком? — спросил Витя спустя несколько минут молчания.
— а с кем? — лёгкая игривость скользнула в её голосе.
— ты да я, да мы с тобой. — подмигнул ей Пчёлкин. — мороженое поедим.
— не, — мотнула головой, — не пойду. я в музыкалке буду.

Пчёлкин в ответ только вздохнул, понимающе кивая головой. и уже у самой подъездной двери, когда Василиса почти забежала в прохладный подъезд, Витя склонил голову и сказал:

— ну смотри... может, я всё равно приду. а то вдруг без меня скучно будет, Васёна.

он говорил спокойно, но в голосе скользнула лёгкая насмешка, и в том же тоне — чуть заметная мягкость, почти неуловимая, словно он проверял её реакцию. лазурные глаза Пчёлкина мерцали в майском свете, и в них читалась одновременно игра и... что-то более серьёзное, что он не собирался проговаривать вслух.

— не будет. — усмехнулась Василиса, не оборачиваясь, но чувствуя его пронзительный взгляд на спине.

запихнув ноты в ранец, Василиса торопливо застегнула замок и, едва не задев стул, выскочила из комнаты. шустро перепрыгивая через ступеньки, она на ходу отвечала маме, что есть точно не будет — не успеет, никак не успеет — и вообще уже опаздывает.

дверь хлопнула, и через мгновение Белова оказалась на улице. она остановилась на секунду, вдохнула полной грудью. воздух был тёплый, прозрачный, с лёгкой пыльной сладостью цветущих деревьев. листья — зелёные, по-настоящему зелёные, почти нереальные — мягко покачивались под вечерним ветром. май будто нарочно тянулся, не желая заканчиваться.

машины мчали по дороге с резким визгом шин, то и дело вспыхивали нетерпеливые сигналы, водители перекрикивались через открытые
окна — кто сердито, кто просто по привычке. на тротуаре движение было не менее оживлённым: кто-то спешил с авоськой к метро, кто-то тянул за руку ребёнка, кто-то спорил, не сбавляя шага. витать в облаках здесь было опасно — того и гляди врежешься в чьё-то плечо или наступишь на чужую ногу.

а что поделать? Москва. столица. город встреч, возможностей и бесконечного движения — словно муравейник, где каждый знает свою тропу и несёт свой крошечный, но важный груз. в Москве можно взлететь — подняться по карьерной лестнице, оказаться «при деле», стать кем-то значительным. но в Москве же легко и сорваться — шаг оступился, и ты снова внизу, среди пыли, шума и чужих спин. и говорят о тебе только «а, был такой». здесь всегда было шумно. всегда пыльно. люди — суетливые, торопливые, с напряжёнными лицами и быстрыми глазами. и всё же Василиса любила этот город. любила его дворы, где знала каждую лавочку. любила шум проспектов, отражающийся от высоток. любила вечерний свет в окнах и ощущение, что за каждым
окном — чья-то жизнь. переезжать отсюда? нет. даже мысли такой не возникало.

хотя иногда хотелось сбежать. как в детстве — к бабушке в деревню. где трава по колено, где воздух такой густой и чистый, что кружится голова, где вечера тихие, и вместо машин слышно только стрекот кузнечиков да лай соседской собаки. там всё было проще. честнее. медленнее. в Москве же всё быстрее — и взросление, и чувства.

мысль о чувствах появилась сама собой. скользнула — и осталась. вот Настя. у неё уже всё серьёзно. Егор, институт, прогулки под руку, этот её глупый счастливый взгляд. и вроде бы смешно, и вроде бы рано ещё — а всё равно... трепетно

Василиса поймала себя на том, что снова думает о любви. о такой, чтобы не на показ, не ради двора, не ради чужих взглядов. чтобы смеяться вместе над ерундой. чтобы разговаривать допоздна. чтобы он смотрел — и в этом взгляде было не желание похвастаться, не привычная бравада, а что-то своё. настоящее. и тут же, как назло, в памяти всплыло лицо Пчёлкина. его прищур. его самодовольная улыбка. его озорной блеск в глазах. его «пионерка».
и, конечно же, сегодняшние теории Насти, которые нет-нет да и всплывали в голове.

«он тебя любит ещё со школы...»
«за ним толпы, а он за тобой...»

Василиса фыркнула себе под нос. любит? Пчёлкин? да у него в голове одни глупости. и походка у него такая, будто весь район — его личная сцена. и смотрит он слишком внимательно, слишком уверенно, как будто заранее знает, что она всё равно никуда не денется. но если это всё так несерьёзно... почему тогда он вообще спрашивал про Рому, то есть "фуфела"? почему голос у него вдруг стал мягче, когда речь зашла о Саше? Василиса нахмурилась, шаг чуть замедлился. нет. глупости. ей нужен не такой. не с ухмылкой и вечной бравадой. не тот, кто разбрасывается словами. и всё же... почему-то именно его лазурные глаза вспоминались отчётливо. спокойные. почти упрямо спокойные. она тряхнула головой, будто стряхивая ненужные мысли, и ускорила шаг.

нет, Витя Пчёлкин никак не мог полюбить Василису. во-первых, Сашка ещё задолго отъезда в Афган, когда Василиса только начинала подрастать, как отрезал: «чтоб к
ней — ни ногой. поняли?» и поняли. по крайней мере, кивнули тогда все трое. а слово Белова в их компании всегда весило больше, чем чьи-либо шутки.

во-вторых... вокруг Пчёлкина и без того вилось достаточно барышень. разных — с яркой помадой, с громким смехом, с короткими юбками и вызывающими взглядами. таких, которые сами цеплялись за его локоть и шептались на лавочке так, чтобы весь двор видел. ему ли, при его-то репутации, обращать внимание на семнадцатилетнюю Василиску?

Белова усмехнулась собственным мыслям. она ведь, если честно, знала о близости между мужчиной и женщиной только из обрывочных разговоров. из перешёптываний Настиной старшей сестры Даши с подругами. из неловких, но подробных рассказов, от которых щёки сначала горели, а потом становилось почему-то смешно и странно одновременно.

а Вите Пчёлкину, казалось, нужно было совсем другое. по нему же видно. ему — страсть. ему — жаркие поцелуи в тёмных подъездах и на задних рядах в кинотеатре. ему — следы на шее, которыми потом можно похвастаться перед пацанами. ему — смятые простыни, сбившееся дыхание, сладкие стоны на ухо. ему нужна была игра — быстрая, яркая, без обещаний и без обязательств. разве может в таком месте найтись что-то серьёзное?

Василиса нахмурилась, переходя дорогу вместе с толпой. она не была наивной настолько, чтобы верить в сказки, но и не была готова становиться одной из тех девиц, что вертятся вокруг него, словно мотыльки у лампы. она не собиралась быть очередной историей, о которой потом шутят у беседки. нет уж. если когда-нибудь она и влюбится, то не ради хвастовства, не ради дворовых разговоров. это должно быть иначе. спокойнее. глубже. чтобы не страшно было смотреть в глаза. чтобы не стыдно было потом вспоминать. и чтобв никогда не жалеть.

и всё-таки — как назло — лицо Пчёлкина снова всплыло в памяти. его вечное «Васёна». его сегодняшнее «провожу». его чуть сдержанная мягкость, когда он говорил о Саше. его спокойный взгляд — такой уверенный, будто он и правда знает, что всё будет хорошо. Василиса раздражённо вздохнула. глупости. просто привычка. просто он всегда рядом — вот и всё.

она поправила ранец на плече и ускорила шаг к музыкальной школе, будто могла убежать от собственных мыслей. но мысли, как назло, шли следом — упрямые, настойчивые и слишком живые для того, чтобы их можно было так просто отогнать.

а ведь Витя Пчёлкин всегда был ближе остальных. это было странное, почти нелогичное ощущение — как будто он присутствовал в её жизни не по собственной воле, а по какому-то негласному закону двора. они с Василисой вечно цеплялись друг к другу, обменивались колкостями, выставляли один другого посмешищем при всех. всё это было привычной игрой, почти ритуалом. но за этой игрой пряталось другое. Белова знала — если вдруг что-то случится, если станет по-настоящему страшно или больно, она побежит не к рассудительному Филу, который всегда думает на шаг вперёд. не к Космосу с его связями и показной бравадой. а к Вите.
к Вите Пчёлкину — с его спокойным взглядом и неожиданно чёткими, взрослыми действиями. потому что так было всегда. она хорошо помнила ту осень, когда Саша уже уехал в армию. двор будто опустел, даже воздух стал другим — холодным, неприветливым. пятнадцатилетняя Василиса тогда никак не могла совладать с эмоциями. тогда "бригадиры" вытащили девчонку погулять. а потом Фил с Космосом пошли в магазин за пивом и «Буратино» для Василисы. Белова осталась с Пчёлкиным. сначала держалась, язвила, смеялась, а потом сорвалась — прямо в их старенькой беседке, где обычно гремел смех и трещали семечки. слёзы лились сами собой, нелепо, по-детски. она злилась на себя за эту слабость, отворачивалась, прятала лицо. и Витя тогда сел рядом. без привычных шуток. без насмешек. он просто обнял её — крепко, почти неловко, будто боялся сделать больно, но и отпускать не собирался. говорил что-то тихо, вспоминал их детство: как Саша впервые подрался из-за неё во дворе, как они зимой катались с горки и Василиса разбила колено, как она пряталась за его спиной от соседского пса. Витя вспоминал
всё — будто специально перебирал самые тёплые моменты, чтобы ей стало легче. и стало. он тогда проводил её до дома, молча, не отпуская локтя. а на следующий день всё вернулось на круги своя. снова колкости. снова сарказм. снова его косые взгляды и её показное раздражение.

и никогда — ни разу — Витя не припоминал ей тот вечер. не намекал, не подтрунивал, не делал вид, что знает о ней больше, чем остальные. будто той сцены вовсе не существовало. а ведь он успокаивал её не раз. когда в музыкалке всё шло не так гладко. когда в школе были неприятности в виде нежеланных кавалеров. когда Саша долго не писал. Витя всегда оказывался рядом. не демонстративно. не напоказ. просто рядом.

в общем, отношения между этими двумя были странными. и самое главное — об их редких «вечерах», когда Витя вдруг оказывался рядом с плачущей Василисой, знали только они. никто больше. ни Саша, ни Фил, ни Космос. а в обычные дни никто из них двоих даже не заикался об этом. будто тех разговоров и объятий никогда не существовало. будто это были какие-то сны, короткие иллюзии, которые растворялись так же внезапно, как и появлялись.

а ведь в такие вечера всё было совсем иначе. руки Пчёлкина, которые обычно жестикулировали резко и насмешливо, а девушек прижимали к себе властно и грубо. вдруг становились спокойными. когда он обнимал её, в этих объятиях не было ни показухи, ни привычной бравады, ни какого-либо страстного подтекста. они были тёплыми. надёжными. почти... нежными. и голос его менялся. тот самый Витя, который днём мог бросаться колкостями, травить пошлые анекдоты и хохотать громче всех во дворе, вдруг говорил тихо. голос становился мягче, ниже, будто в нём появлялось какое-то странное серебристое спокойствие. он не давил, не поучал — просто говорил, и от этих слов почему-то становилось легче. а глаза? эти его вечные, чуть насмешливые, внимательные глаза. в такие моменты они будто светлели. смотрели внимательно, почти серьёзно, будто пытались прочитать каждую мысль на её лице. и в этом взгляде было столько тёплой сосредоточенности, столько негромкой, почти упрямой готовности быть рядом, что Василиса иногда ловила себя на странном ощущении: все её проблемы будто начинают улетучиваться. прямо как вещества в формулах по химии, когда учительница рисовала стрелочку и пригововаривала: «..улетучился..».
так же исчезала тревога.

а мог ли любить её Витя Пчёлкин? нет. нет, конечно. даже думать об этом было глупо. у Пчёлкина на уме всегда одно и то же. девчонки, вечеринки, громкий смех, быстрые романы. он же не из тех, кто сидит и думает о чувствах. ему бы только флирт, поцелуи да очередную историю, которую потом можно рассказать ребятам.

а семнадцатилетняя Василиса Белова для него — просто младшая сестра Белого, которую когда-то в детстве он давал слово оберегать. малявка со сложным характером. и точка. наверное. хотя иногда, когда она вдруг смеялась — по-настоящему, без своей привычной колючести — Витя почему-то на секунду замолкал. а потом, будто опомнившись, снова начинал шутить. и всё возвращалось на свои места. но почему-то именно в такие моменты Космос иногда прищуривался, наблюдая за ними, и тихо усмехался. будто видел что-то такое, чего сами они ещё не понимали.

до музыкальной школы оставалось всего несколько минут. и Белова сошлась на одной мысли, что всё
это — чушь несусветная. что Настька опять запудрила ей мозг, что Витя Пчёлкин просто придурок, что надо бы придумать ему заранее парочку ответов. таким оканчивались мысли Василисы о нём абсолютно всегда.

_______________
ну, в общем, если нравится, дайте знать🫶🏻🫶🏻
а также, если найдёте какие-либо ошибки, опечатки, несостыковки, пишите в комментариях!!