15
Городской дом оказался не таким ужасным, как я боялась. По утрам мы слышали петухов из соседнего двора, а не вой ветра в соснах. Вместо бесконечного снега за окном была серая, мокрая улица с редкими прохожими. Майкл почти не выходил на улицу — только в кепке и очках, и то поздно вечером, когда темнело.
— Ты как привидение, — сказала я ему на третий день. — Выходишь только ночью.
— Я и есть привидение, солнышко, — ответил он с грустной улыбкой. — Просто теперь у меня есть тёплая кровать и беременная жена.
Я сидела на маленьком диване, положив руки на заметно округлившийся живот. Ребёнок шевелился теперь часто — особенно по ночам, будто репетировал свой первый танец.
— Он сегодня активный, — сказала я, поймав очередной толчок.
Майкл опустился на колени перед диваном и прижался ухом к моему животу.
— Бунтарь, — заключил он через минуту. — Весь в меня.
— Ты был бунтарём?
— Я инсценировал свою смерть и сбежал от всего мира, чтобы жить в лесу с женщиной, которую люблю. Это не бунт?
Я рассмеялась и провела пальцами по его волосам.
— Это любовь, Майкл. Просто любовь.
Он поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх — и в его глазах было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.
— Ты самая красивая женщина на свете, — сказал он. — Особенно сейчас. Особенно здесь. Особенно с нашим ребёнком внутри.
— Ты говоришь это каждый день.
— Потому что это правда каждый день.
---
На пятый день мне захотелось свежего воздуха. Майкл сначала возражал — слишком много людей, слишком рискованно, — но я настояла.
— Я не могу сидеть взаперти, — сказала я твёрдо. — Мне нужно двигаться. Врач сказала, что это полезно.
Он вздохнул, надел кепку, очки и старую куртку, и мы вышли во двор. Яблоня стояла голая, без листьев, но на ветках уже набухали почки — весна приближалась.
— Хорошо, — сказала я, вдохнув прохладный воздух. — Как в старые времена.
— В какие старые времена? — усмехнулся Майкл. — Когда я был мёртв, а ты пряталась от папарацци?
— Когда мы были просто двумя людьми, которые любили друг друга.
Он обнял меня за плечи, и мы стояли так, глядя на серое небо и мокрый забор.
А потом из-за угла вышел сосед.
Он был пожилым, с седой бородой и добрыми глазами. В руках — мусорное ведро. Увидев нас, он кивнул и улыбнулся.
— Новые жильцы? — спросил он. — А я смотрю, в доме №7 кто-то зажег свет по ночам. Думал, может, забрались.
— Мы, — ответила я коротко. — Сняли на время.
— А вы, молодой человек, — он посмотрел на Майкла, — чего такой закутанный? Не больны?
— Кепка — для стиля, — ответил Майкл спокойно. — Очки — от солнца. А солнца, как видите, нет, — он усмехнулся. — Привычка.
Сосед пожал плечами.
— Дело ваше. Только вы, — он обратился ко мне, — вы поаккуратнее. Скоро рожать? Видно, что на сносях.
— Через несколько месяцев, — ответила я, погладив живот.
— Дай Бог здоровья вам и ребёнку, — сосед кивнул и пошёл дальше, волоча за собой ведро.
Майкл выдохнул так, будто только что поднял тяжесть.
— Пронесло, — прошептал он.
— Он ничего не заподозрил, — ответила я. — Ты просто параноик, зайчик.
— Я не параноик, — возразил он. — Я реалист, который знает, как быстро рушится мир, когда кто-то узнаёт правду.
Я взяла его за руку.
— Тогда давай сделаем так, чтобы правда перестала быть бомбой. Давай перестанем бояться.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ты правда думаешь, что мы готовы?
— Я думаю, что наш ребёнок заслуживает жить без масок. И мы тоже.
---
Вернувшись в дом, Майкл долго молчал. Он сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел в одну точку на стене. Я не мешала — знала, что он думает.
Наконец он заговорил:
— Если мы перестанем прятаться, я потеряю всё. Не потому, что у меня что-то есть, — он горько усмехнулся. — У меня ничего нет. Ни прав на музыку, ни денег, ни имени, которое можно произносить вслух. Но я потеряю главное — ту самую Тишину, которую мы строили столько лет.
— Тишина — это не место, — ответила я. — Я уже говорила тебе. Тишина — это мы. Если мы будем вместе, нам нечего бояться.
— А если нас разлучат? Если придут, арестуют, начнут расследование? Ты думаешь, им понравится, что я обманул весь мир?
— Мне плевать, что им понравится, — сказала я твёрдо. — Я не за них выходила замуж. Я за тебя. И я готова защищать тебя перед кем угодно.
Он подошёл и сел рядом, взяв мои руки в свои.
— Ты слишком смелая, Софи. Иногда мне кажется, что это ты — та самая звезда, а я просто тень, которая идёт за тобой.
— Тогда мы две тени, — улыбнулась я. — Или две звезды. Неважно. Главное — мы вместе.
Он поцеловал меня, и в этом поцелуе было обещание. Не лёгкое, не воздушное — тяжёлое, как камень, которым мы придавливали нашу тайну, чтобы её не унесло ветром.
— Я подумаю, — сказал он наконец. — О том, как мы можем выйти из тени. Без риска. Без потерь.
— Ничего не бывает без риска, Майкл.
— Тогда с минимальными, — поправил он. — Ради тебя и ради него.
Он положил руку на мой живот, и ребёнок снова толкнулся — сильно, требовательно, будто соглашался с отцом.
— Он у нас лидер, — сказал Майкл, улыбнувшись.
— Она, — возразила я.
— Поспорим?
— На что?
— Если родится мальчик — ты моешь полы месяц. Если девочка — я готовлю завтраки год.
Я рассмеялась.
— Ты проиграешь. Я чувствую, что это девочка.
— А я чувствую, что это мальчик. И он будет играть на гитаре лучше, чем я.
— Она будет петь лучше, чем ты, — парировала я.
Мы смотрели друг на друга, улыбаясь, и в этой шутке было столько тепла, что я почти забыла, где мы. В маленьком городском доме, за тонкими стенами, за которыми могла прятаться опасность.
Но сейчас опасность казалась далёкой. А счастье — близким.
Таким близким, что я могла до него дотронуться.
---
Поздно вечером, когда Майкл уже заснул, я лежала и смотрела в потолок. Ребёнок внутри ворочался, устраиваясь поудобнее. Я гладила живот и думала о том, что скоро всё изменится.
Скоро мы перестанем прятаться.
Скоро мир узнает, что Майкл Джексон жив.
И что у него есть жена и ребёнок.
Я не знала, будет ли это концом или началом. Но я знала одно: я не пожалела ни об одном дне, прожитом с ним. Ни о переездах, ни о лжи, ни о страхе.
Потому что любовь стоила всего этого.
И будет стоить, что бы ни случилось дальше.
Я закрыла глаза и заснула под тихое дыхание Майкла и размеренные толчки нашего малыша.
Завтра могло принести что угодно.
Но сегодня мы были счастливы.
А это — уже победа.