19
Я проснулась от того, что кто-то щекотал мой нос кончиком своей косички. Открыла глаза — надо мной склонился Майкл, уже одетый, с чашкой кофе в одной руке и веточкой лаванды в другой.
— Доброе утро, соня, — прошептал он. — Ты проспала восход. Солнце уже встало, а ты всё нет.
— Ты меня дразнишь, — пробормотала я, пряча лицо в подушку.
— Дразню, зайчик, — он отложил кофе и лаванду и накрыл меня собой, целуя в макушку. — Потому что ты слишком красивая, когда спишь. И даже когда не спишь. И всегда.
Я высунула нос из-под одеяла.
— Ты сегодня слишком сладкий. Даже для тебя.
— Это потому что я люблю тебя, солнышко. Каждое утро люблю всё сильнее. Врачи говорят, это опасно — такое количество любви на пустой желудок.
Он чмокнул меня в кончик носа, потом в лоб, потом в щёку — слева, справа, потом подбородок, потом ямочку над губой.
— Майкл, — засмеялась я, — ты меня зацелуешь до смерти.
— Не могу остановиться, котёнок, — ответил он, уткнувшись мне в шею. — Ты пахнешь счастьем. И блинами. Хотя блины ещё не готовы. Это ты так пахнешь.
— Я не пахну блинами.
— Для меня пахнешь. Ты пахнешь всем, что я люблю.
Он отстранился и посмотрел на меня — серьёзно, внимательно, с той нежностью, от которой у меня всегда перехватывало дыхание.
— Знаешь, что я люблю больше всего на свете?
— Анну?
— Анну — отдельно. Она моя любовь номер один. Но номер ноль — ты, — он провёл пальцем по моей щеке. — Ты была первой. И останешься последней. Моя Софи. Моя Софочка. Моё солнце, которое светит даже ночью.
— Солнце не светит ночью, Майкл.
— Моё — светит, — сказал он твёрдо. — Моё солнце вообще не знает никаких правил.
Я потянулась к нему и поцеловала — долго, сладко, с привкусом его утренней зубной пасты и моего нежелания вставать с кровати.
— Ещё, — прошептал он, когда я отстранилась.
— Ещё, — согласилась я.
Мы целовались, пока где-то в доме не завозилась Анна, а потом не раздался её сонный голос:
— Ма-а-ам! Па-а-ап! Вы опять целуетесь? А блины когда?
Майкл оторвался от меня и крикнул в сторону двери:
— Через пять минут, маленькая! Папа уже разогревает сковородку!
— Ты не разогреваешь сковородку, — шепнула я.
— Я разогреваю любовь, — ответил он. — А блины сами как-нибудь.
Он сполз с кровати, помог мне встать, притянул к себе за талию и поцеловал в живот — туда, где когда-то росла Анна.
— Спасибо тебе, — сказал он, поднимая глаза. — За эту жизнь. За эту кровать. За этот дом. За то, что ты каждое утро просыпаешься рядом.
— А куда бы я делась? — улыбнулась я.
— Никуда, — он взял моё лицо в ладони. — Ты никуда не денешься, моя храбрая девочка. Потому что я тебя не отпущу.
— А если я захочу уйти?
— Не захочешь, — он поцеловал меня в лоб. — Потому что я каждый день буду делать так, чтобы ты хотела остаться.
— И как ты это делаешь?
— Вот так, — он чмокнул меня в щёку. И ещё раз. И ещё. — И вот так. И так. И так.
— Майкл, — я уже смеялась в голос. — Прекрати, я сейчас упаду.
— Не дам, — он подхватил меня на руки и закружил по спальне. — Моё солнышко. Моя звёздочка. Мой котёнок. Моя зайка. Моя Софи.
— Ты меня уронишь!
— Никогда, — он опустил меня на кровать, навис сверху и поцеловал — один раз, очень нежно, очень долго. — Никогда не уроню. Ни тебя. Ни нашу любовь.
В дверь постучали — маленьким кулачком, нетерпеливо.
— Бли-и-ины! — заорала Анна.
Майкл вздохнул и сполз с меня.
— Идём, солнышко, — сказал он, протягивая мне руку. — Нас ждут великие дела. Блины. Кофе. И маленькая принцесса, которая требует завтрак.
Я взяла его руку, и мы вышли в коридор — заспанные, целованные, счастливые.
Анна стояла в пижаме, с растрёпанными косичками и требовательно смотрела на нас.
— Вы целовались, — сказала она с укором.
— Целовались, — признался Майкл. — А что нам остаётся? Мама такая красивая.
— Папа, ты каждый день это говоришь.
— И каждый день это правда, — он подхватил дочку на руки, чмокнул её в щёку, потом меня — в губы. — Правда, солнышко?
— Правда, зайчик, — ответила я.
Мы пошли на кухню — втроём, под ручку, вперемешку.
За окном вставало солнце, пели птицы, и мир был прекрасен.
Потому что в нём были мы.
И наша любовь.
И маленькие, тёплые, бесконечные поцелуи — на завтрак, обед и ужин.
На всю жизнь.