ОКЛИК

Мой день начался не с рассвета и не с птиц за окном. Он начался со щелчка выключателя и резкого света, ворвавшегося под веки.
—Аня! Седьмой час! Вставать! В колледж опоздаешь!

Голос матери прорезал остатки сонного забытья, как нож тупой стороной. Не разбудил — оторвал от края небытия. Я открыла глаза. Потолок. Трещина в штукатурке. Знакомая до тошноты. В горле стоял комок из ваты и песка.

Я кое-как оторвала голову от подушки. Волосы слиплись, спутались в настоящее гнездо, тяжёлое и жирное у корней. На щеке засохла холодная дорожка слюны, кожа под ней стянулась. Я провела ладонью по лицу — ощущение было отчуждённым, будто трогала не себя, а какую-то небрежно слепленную куклу.

Потом был ритуал. Ванная. Я щурилась от света лампочки над зеркалом. В отражении смотрело на меня бледное, размытое лицо с синяками под глазами цвета старой заварки. Я включила воду, ледяную, и шлепнула себе в лицо несколько раз. Вода стекала за воротник футболки, мурашки пробежали по коже. Чистка зубов — мятная пена, от которой слегка щиплет дёсны, механические движения вперёд-назад. Всё как во сне, сквозь толстое стекло.

Одевалась, не глядя. Что первое вытащила из шкафа — то и надела: потрёпанные джинсы, простой серый свитер. Вещи висели на мне мешком.

На кухне пахло подгоревшей кашей. Мама стояла у плиты, спиной ко мне. Плечи были напряжены, осанка кричала о недовольстве ещё до того, как она открыла рот.
—Наконец-то спустилась. Сидишь в своей берлоге до последнего. Садись, ешь быстрее.

Я села. Каша была клейкой, безвкусной. Я проглатывала её комками, запивая чёрным, слишком крепким чаем. Он обжигал язык.
—После колледжа, — начала мама, не оборачиваясь, — ты сразу домой. И приберись, наконец. В твоей комнате свинарник. Целый день в телефоне сидишь, будто тебе больше ничего в жизни не нужно. Лентяйка. Глаза бы мои не смотрели.

Её слова не ранили. Они были как мелкий град, постукивающий по непромокаемому плащу. Я уже давно его надела, этот невидимый плащ. Кивнула, не отрываясь от тарелки.
—Тебе я говорю? — она резко повернулась.
—Да, мам. Уберусь.
—Чтобы блестело. И полы вымой. А то ходишь, как слепая, не видишь, что грязь стоит.

Я помыла свою тарелку и чашку. Горячая вода на секунду согрела окоченевшие пальцы. Потом — куртка, сумка, тяжелая, как будто набитая камнями, а не книгами.

Автобус. Духота перегара, дешёвого парфюма и влажной одежды. Я втиснулась у двери, ухватившись за поручень. На третьей остановке вошла старуха с ядовито-рыжей покрашенной шевелюрой и огромной сумкой-тележкой. Она протолкалась ко мне и уставилась. В упор. Глаза, обведённые синим карандашом, буравили меня.
—Девушка, — фальшиво-сладким, требовательным тоном. — Место-то уступите? Старой женщине тяжело стоять.

Внутри всё сжалось в холодный комок. Но плащ сработал. Я молча отодвинулась, ухватившись за другой поручень, ещё более неудобно. Старуха плюхнулась на моё место с громким вздохом облегчения и даже не кивнула. Кто-то сзади фыркнул. Мне стало жарко от стыда, хотя я не понимала, за что мне стыдно.

Колледж был продолжением автобуса. Длинные, плохо пахнущие коридоры, лица однокурсниц, размалёванные и оживлённые. Они перешёптывались, поглядывая на меня, и их смех, звонкий и пустой, как падение монеток, резал по слуху.

Химия. Последняя пара. Преподавательница, сухая, злая женщина с вечными подтёками туши на веках, вызвала меня к доске. Я знала, что не знаю. Я не открывала учебник. Зачем? Все эти формулы, эти реакции — они были просто набором значков, не имеющих отношения к миру внутри меня.
—Анна, — её голос был как скрип ржавой пилы. — Закончить уравнение. Времени было предостаточно.

Я молчала, глядя на мел в руке. Он крошился.
—Опять? — она протянула слово, наслаждаясь моментом. — Совершенно не готовится. Ты думаешь, красотой своей здесь отделаешься? Так вот, нет. Садись. Кол. И чтобы в следующий раз было выучено. Неучь.

«Неучь». Слово повисло в воздухе. Кто-то хихикнул с задней парты. Я пошла на место, спотыкаясь о ножку стула. Лицо горело. Я смотрела в окно на грязный снег во дворе и считала минуты до звонка. Не было обиды. Была только усталость. Такая тяжёлая, что хотелось положить голову на парту и уснуть навсегда.

Дорога домой была обратным отсчётом. Автобус, уже полупустой. Я смотрела, как за окном мелькали серые дома, рекламные щиты, люди. Они куда-то шли. У них были цели. У меня была только точка «Б» — квартира, где меня ждала уборка.

Мама была уже дома. Лицо её стало моим личным барометром, и сейчас оно предсказывало бурю.
—Ну? Где уборка? Я же сказала.
—Сейчас начну, — пробормотала я, скидывая куртку.
—«Сейчас, сейчас». Всегда твоё «сейчас». Давай, не тяни резину. Грязь с порога неси, полы мой.

Я начала. Ведро с водой, тяжёлое, холодное. Тряпка, которую нужно было выкручивать, и вода лилась по рукавам. Я водила шваброй по полу, рисуя мокрые круги. В голове был белый шум. Мысли, обрывки мыслей, больше похожие на ощущения: «тяжело», «холодно», «надоело», «когда конец».

Но это было только начало.
—Что за лужи ты оставляешь? — мама вышла из гостиной. — Ты пол моешь или болото разводишь? Выжми тряпку как следует, дура бестолковая!

Я молча переделала. Потом была пыль, которую я стерла не с той полки. Потом — неправильно расставленная посуда в сушилке. Каждое замечание — точный, отточенный укол. Не крик, а шипящий, унизительный шёпот, полный презрения. Мой плащ начал промокать. Сквозь него просачивалась холодная, липкая влага отчаяния.

И тогда случился финал. Я поставила ведро в кладовку и потянулась к телефону в кармане. Всего на секунду. Проверить время. Всего на секунду.
—Опять за свой телефон?! — Мама вынырнула из-за угла, как хищница. — Я тебе сказала убираться! Не работать, не учиться, а просто убраться в своём доме! И ты даже этого сделать не можешь без этой игрушки? Ты совсем обленилась!

Одним резким движением она выхватила у меня из рук смартфон.
—Мама, отдай...
—Молчать! Наказана. Без телефона до завтра. Может, тогда в голове хоть что-то прояснится. Кроме тик-токов и этих твоих дурацких картинок.

Она повернулась и ушла в свою спальню. Через минуту я услышала, как она собирается. Звон ключей, звук открывающейся входной двери.
—Ухожу к Тамаре. Наведи, наконец, порядок. И чтобы к моему приходу всё сияло.

Дверь захлопнулась. Тишина. Гулкая, абсолютная тишина, в которой вдруг зазвенело в ушах.

Я осталась стоять посреди вымытого, но всё ещё «неправильного» пола. Руки повисли плетьми. Внутри что-то оборвалось. Та самая последняя ниточка, на которой всё держалось. Без телефона. Это звучало как приговор. Это был мой единственный мост во внешний мир, моё окно, мой способ заглушить голоса в голове. Там были мои рисунки, мои черновики, музыка, которая хоть как-то заполняла пустоту. Её отняли. За то, что я «лентяйка». За то, что я недостаточно хорошо выкрутила тряпку.

Я медленно дошла до своей комнаты. Бардак. Книги, одежда, листы с каракулями. Я подошла к столу. Там лежала колода карт Таро. Старая, потрёпанная, с потускневшим золотым обрезом. Я машинально взяла её в руки. Карты были холодными. Я не думала. Руки сами совершали движения: тасование, резкий сдвиг колоды, расклад в три карты. Вопрос вертелся на языке, но я боялась его озвучить даже мысленно.

Когда? Когда это кончится? Когда она вернёт?

Первая карта: Повешенный. Застой, ожидание, жертва. Вторая: Луна. Иллюзии, страх, обман, ночь. Третья, итоговая: Восьмёрка Пентаклей. Кропотливый труд, монотонная работа, день за днём.

Они не говорили «завтра». Они говорили: «никогда». Они говорили: «ты в ловушке, и выход — только через бесконечную, беспросветную работу, которая никому не нужна». Мама вернёт телефон не завтра. Она забудет. Или найдёт новый повод. Или просто потому, что может.

И вот тогда тишина в голове взорвалась.

Сначала это был сдавленный стон, вырвавшийся из горла. Потом слёзы, горячие, солёные, потоком. Они текли беззвучно, размывая мир в мокрое пятно. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но боли не чувствовала. Чувствовала только вселенскую, чёрную, липкую яму на дне собственной груди, которая раскрывалась и засасывала всё внутрь. Всё надоело. Этот колледж. Эти люди. Эта квартира. Эти придирки. Эта бесконечная, бессмысленная пытка под названием «жизнь». Надоело дышать сквозь вату. Надоело просыпаться с ощущением, что день — это тяжёлая ноша, которую нужно тащить на себе.

Я не думала о смерти как о чём-то романтичном. Я думала о ней как о тишине. Как об окончательном выключении этого назойливого, болезненного метронома будней.

Рыдая, я выбежала на кухню. Руки тряслись, в глазах стояла мгла. Я открыла шкафчик над раковиной, где хранились лекарства. Банальный анальгин, цитрамон, и — старая упаковка довольно сильных рецептурных таблеток, оставшихся после бабушки. От бессонницы. Их было много. Я знала, что это глупо. Я знала, что это больно. Но я больше ничего не знала. Я хотела, чтобы всё прекратилось. Сейчас.

Я схватила упаковку, сорвала фольгу. Маленькие, белые, невзрачные крупинки высыпались мне на ладонь. Их было штук двадцать. Я поднесла руку ко рту. Вкус горькой пыли уже казался мне на языке.

Чтобы заглушить собственный вой, чтобы не слышать, как воет что-то внутри, я с дикой, отчаянной силой рванула за шнур старого радио на подоконнике. Оно упало, зашипело, и из динамика хлынул поток белого шума и треска.

Я зажмурилась. Сейчас. Сейчас будет тишина.

И вдруг… сквозь треск, сквозь шум, будто пробиваясь из-под толстого слоя льда, послышались звуки. Сначала ритм. Неровный, навязчивый, как стук сердца в панике. Потом бас, глубокий, проникающий в самое нутро. И голос. Не просто голос. Это был… крик. Но крик, превращённый в мелодию. Хриплый, сдавленный, полный такой невыносимой боли, такой тоски и одновременно — такой яростной, дикой жажды жизни, что у меня перехватило дыхание.

Я застыла. Таблетки на ладони вдруг стали казаться не спасением, а постыдной, жалкой ошибкой. Этот голос из радиоприёмника, этот незнакомец пел мою боль. Точь-в-точь. Про ту же тяжесть, тот же мрак, ту же желаемую, но такую страшную пустоту. Но он не сдавался. Он выл её в микрофон, выплёскивал наружу, делал из неё музыку.

«.) Я услышу твой голос, что кричит без слов.»

Я не понимала корейский. Но я понимала всё. Каждую ноту. Каждый надрыв.

Рука сама разжалась. Белые таблетки с лёгким стуком рассыпались по грязному линолеуму кухни. Я опустилась на колени, обхватив голову руками, и разревелась навзрыд. Не от отчаяния. А от странного, дикого, невероятного облегчения. Как будто я годами задыхалась, и вот кто-то на другом конце земли сделал первый вдох за меня. Кто-то другой чувствовал это. Кто-то другой не просто чувствовал, а осмелился об этом кричать. И его услышали. Его записали на пластинку.

Я плакала долго. Пока песня не кончилась и не началась какая-то весёлая, пустая попса. Я выключила радио. Тишина теперь была другой. Она не давила. Она просто была.

Медленно, на автомате, я собрала все рассыпанные таблетки с пола, запихнула их обратно в блистер, засунула далеко в шкаф. Умыла ледяной водой лицо, распухшее от слёз. Вернулась в комнату. Села за старый ноутбук.

Пальцы дрожали, когда я вбила в поиск: Stray Kids. Тихий плач.
Поиск выдал мне ссылки.Клипы. Фотографии. Восемь лиц. Они не выглядели как супергерои. Они выглядели уставшими, сосредоточенными, живыми. Под клипом с той самой песней — она называлась «тихий плач » — я прочла перевод. И снова разревелась. Это было про меня. Буквально. Каждая строчка.

Я прокручивала страницу. Смотрела на их лица: одни были жёсткие, другие — открытые, третьи — задумчивые. Я читала названия других песен: « wenom, Maniac, Это был не просто поп-арт. Это была война. Их война. С миром, с собой, с тишиной.

Я не почувствовала внезапной радости. Небо за окном не стало голубее. Мама должна была вернуться, и мне всё ещё было страшно. Но в чёрной яме внутри что-то дрогнуло. Появилась точка. Маленькая, едва светящаяся точка. Как звёздочка в кромешной темноте. До неё, может, и не дотянуться. Но на неё можно было смотреть.

Я сделала новый, глубокий вдох. Впервые за долгое время он не разрывал лёгкие.

Я закрыла вкладку с переводом и открыла чистую страницу. В поисковой строке я набрала: «Как стать фанаткой  Stray Kids?»

Это не было решением всех проблем. Это был шаг. Первый, крошечный, неуверенный шаг прочь от края кухонного шкафчика с таблетками. Шаг навстречу чужому крику, который вдруг стал моим спасательным кругом.

Глава первая. Начало. Не жизни. Борьбы за неё.