Глава 25 🔞
Такси неслось по ночной Москве, оставляя за окном вереницы фонарей, превращающихся в золотые струны. В салоне стояла густая, электрическая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя. Дима и Кира сидели на заднем сиденье, но расстояние между ними было не физическим, а каким-то иным — напряжённым, наполненным невысказанным.
Всю дорогу из клуба он держал её руку в своей, его большой палец водил по её костяшкам — медленно, почти гипнотически. Каждый его взгляд, брошенный в её сторону в полумраке салона, был как вспышка — короткий, ослепительный, прожигающий. В нём читалось всё: и остатки холодной ярости от того, что кто-то посмел к ней прикоснуться, и жгучее облегчение, что она здесь, с ним, и та самая, первобытная потребность заявить свои права на неё самым прямым и неоспоримым способом.
Кира чувствовала эту бурю, не видя её. Её собственная кровь бежала быстрее, разгорячённая танцами, выпивкой, его поцелуем, который всё ещё горел на её губах, как клеймо. Она смотрела в его профиль, освещённый мелькающим светом фар, и видела напряжённую челюсть, резкую линию скулы. Её собственное тело отвечало на это напряжение лёгкой дрожью — не от страха, а от предвкушения.
Машина свернула к их дому. Ещё не доехав, Дима, не меняя позы, не поворачивая головы, сказал водителю, голосом низким и хриплым – На следующем повороте остановитесь, Здесь!
Такси притормозило у тёмного, безлюдного поворота во дворах, в сотне метров от подъезда. Дима расплатился, и едва дверь захлопнулась, а машина скрылась за углом, его терпение лопнуло. Он развернулся и прижал Киру к холодной кирпичной стене дома. Не было нежности, не было прелюдии. Был только голод.
Его губы нашли её губы с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Это был не поцелуй, а захват. Наказание и благодарность одновременно. Его язык требовал ответа, и она отдалась ему полностью, впуская его жажду, отвечая на неё своей собственной. Её руки впились в его куртку, цепляясь за ткань, чтобы не соскользнуть по стене на землю. Он прижимался к ней всем телом, и сквозь слои одежды она чувствовала жар его кожи и жёсткий ритм его сердца. Воздух вокруг них застыл, морозный, но они его не чувствовали.
Он оторвался от её губ, чтобы перевести дух, его лоб прижался к её виску. Дыхание было тяжёлым, неровным.
– Я не мог ждать, — выдохнул он прямо в её кожу. — Ни секунды больше!
– Я тоже, — прошептала она в ответ, целуя его шею, его челюсть, жадно вдыхая его запах, смешанный с ночным холодом и дорогим парфюмом. — Веди меня домой. Сейчас!
Оставшуюся сотню метров до подъезда они прошли почти бегом, не выпуская рук друг друга. В лифте он снова прижал её к зеркальной стене, и их отражения слились в одном неистовом поцелуе, пока кабина медленно поднималась на их этаж.
Дверь в квартиру захлопнулась, и мир сузился до размеров прихожей. Импульс, запущенный в клубе и взорвавшийся в тёмном дворе, наконец вырвался на свободу. Никаких слов больше не было нужно. Были только руки.
Его руки срывали с неё пальто, оно упало на пол бесформенной тёмной массой. Её руки тянули молнию на его куртке, и та соскользнула с его плеч. Их губы не расставались, даже когда они, спотыкаясь, двигались в сторону спальни, оставляя за собой след из одежды: её топ, заброшенный на торшер в гостиной, его водолазка, сброшенная на пороге спальни, её кожаные брюки, с которых он ловко расстегнул замок одним движением.
Они не добрались до кровати. Он прижал её к стене в спальне, и его губы опустились с её рта на шею, на ключицы, на открытые плечи, оставляя на коже горячие следы. Она запрокинула голову, её пальцы впивались в его волосы, вырывая из груди прерывистые стоны. Её собственные руки скользили по его торсу, ощущая под ладонями каждую мышцу, каждый шрам, каждую выпуклость.
– Дима….— его имя сорвалось с её губ как молитва и требование.
Он поднял её на руки, и она обвила его ногами вокруг талии. Он нёс её к кровати, но не уложил, а опустился с ней на колени прямо на пол рядом с ней, не прерывая поцелуя, не отпуская её ни на миллиметр.
Когда наконец не осталось никаких преград, когда их кожа соприкоснулась в темноте комнаты, в ней не было места ни стыду, ни сомнению. Была только жгучая, всепоглощающая потребность. Он вошёл в неё глубоко и резко, и они оба замерли на секунду, глаза, широко распахнутые в полумраке, встретились. В его взгляде бушевала буря — обладание, нежность, дикая, животная радость и та самая безоговорочная защита, что вылилась в клубе в тот демонстративный поцелуй.
А потом началось движение. Медленное, глубокое, выверенное, заставлявшее её выгибаться и цепляться за него, впиваясь ногтями в его спину. Он не торопился, хоть каждое его мускульное напряжение выдавало, как тяжело ему сдерживаться. Он изучал её тело, как карту, находил каждую точку, заставлявшую её кричать, и возвращался к ней снова и снова. Звуки, которые они издавали, были громкими, нестеснёнными — тяжёлое дыхание, прерывистые стоны, её собственный голос, звавший его имя, его низкий, хриплый стон у неё в ухе.
Они переместились на кровать, и ритм стал бешеным, неистовым. Казалось, вся энергия ночи — ревность, злость, облегчение, любовь — выплеснулась в этом соитии. Кира теряла границы собственного тела, растворяясь в нём, в его жаре, в его силе, в том абсолютном доверии, которое позволяло ей быть такой — громкой, требовательной, беззастенчивой.
Когда волна накрыла её, это было не плавное схлывание, а взрыв, вырывающий из груди крик, который он тут же поймал своим ртом. Он следовал за ней почти сразу, его тело напряглось в последнем, мощном толчке, и он обрушился на неё всем своим весом, прижав к матрасу, его лицо уткнулось в подушку рядом с её щекой.
В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь грохотом сердец и хриплым, прерывистым дыханием. Пахло кожей, сексом, ночной прохладой и ими.
Он медленно, будто с огромным усилием, оторвался от неё и перевернулся на спину, увлекая её за собой. Она легла на него, её голова устроилась на его груди, её ухо прижалось к тому месту, где под рёбрами всё ещё бешено колотилось его сердце. Его руки, всё ещё дрожащие, обвили её спину, прижимая к себе.
Так они лежали долго, пока дыхание не выровнялось, а пот на коже не начал холодеть. Он натянул на них сброшенное на пол одеяло, не выпуская её из объятий.
– Прости, — наконец прошептал он, его губы коснулись её мокрых от пота волос. — Я… я не сдержался. Я был…
– Не извиняйся, — перебила она его, целуя его грудь. — Это было… именно то, что нужно. Я… я себя никогда так не чувствовала!
Он крепче прижал её к себе, и в его объятиях была теперь не ярость, а бездна нежности.
,– Никто больше, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в её сознании, — Никогда, Ты моя! Только моя!
– И ты мой, — ответила она, уже почти засыпая под мерный стук его сердца, — Только мой!
Они заснули так, сплетённые в один клубок конечностей, под одним одеялом, в комнате, где воздух всё ещё вибрировал от их страсти. Следы этой ночи — сброшенная в прихожей одежда, смятые простыни — говорили сами за себя. Это была не просто близость. Это был обряд. Закрепление. Превращение «вместе» в «навсегда» на языке тел, не знающем слов, но понимающем всё.
Продолжение следует....