Глава 26
Иногда я думаю — может, всё это и правда происходит? Не просто как сон или чей-то сценарий, где мы с Джошем — лишь временные персонажи, марионетки с нотами в руках. А по-настоящему. Я впервые почувствовал это прошлой ночью. Мы записывали песню. Впервые — не просто на диктофон, не «для себя», а по-настоящему. Джош бил по барабанам до пота, я сидел за клавишами, наушники давили на уши, но я не чувствовал усталости. Я пел. Перед ним. Без страха.
Я не думал, как прозвучу. Не думал, ошибусь ли. Я просто пел. Потому что он смотрел. Потому что он слушал. Джош не просто сидел рядом — он был рядом. Он — как будто тот самый аккорд, который всегда знаешь, но боишься сыграть слишком громко. Но если сыграешь — всё сложится.
Мы уснули в студии. Прямо на диване. Не знаю, как и когда — просто в какой-то момент тело сдалось, а душа осталась на репите. А утром... солнце, чужой смех, и Крис с Майком на пороге — офигевшие и в шоке. А нам было всё равно. Нам было так хорошо. Странно говорить это вслух. Хорошо. Мне, с кем-то. С Джошем.
***
Я проснулся ближе к вечеру. Голова раскалывалась, но это было всё равно. Я заварил чай, сел за стол, открыл ноутбук и включил нашу демку. Первую. Сохранил её на флешку, снова включил, и просто слушал. Слушал и вспоминал.
Хочу доделать. Доработать. Добавить к звуку текст, к тексту — смысл, к смыслу — сердце. Я не знаю, откуда у меня это желание. Раньше я терял вдохновение чаще, чем находил его. Писал и рвал. Строчка — мусор. Рифма — в урну. Но сейчас...
Скорее всего, дело в нём.
Джош предложил всё это. Своими словами. Своими глазами. Своей верой в меня. Он как будто... напомнил, кем я могу быть. Кем я хочу быть. Это новое для меня. И в то же время — что-то родное. Теплое.
Так почему я испугался?
Почему тогда, когда всё было к этому, я сделал шаг назад? Почему оттолкнул его, как будто он сделал что-то не так?
Ответ... в прошлом. Там, где всё началось — или, наоборот, закончилось.
Мне было шестнадцать. Я впервые влюбился в парня. Его звали Конор. Он только перевёлся в нашу школу — христианскую, закрытую, строгую. Он был странный. И свободный. Он смотрел так, будто знал, что ты боишься. И принимал это.
Я тогда много молился. Серьёзно. Просил, чтобы это прошло. Чтобы не было правдой. Чтобы «нормальность» вернулась, как простуда. Но она не возвращалась. А Конор оставался. Мы стали друзьями. А потом больше, чем друзьями. И это было... просто. По-человечески. Мы гуляли, делились песнями, касались рук. В этом не было греха. Было — что-то тёплое. Но мы жили в страхе.
Когда нас заметили, всё пошло под откос. Нас обсуждали. Нам кидали взгляды, подслушивали, смеялись. Я пытался держаться. А он стал холоднее. Однажды он сказал: «Это всё из-за тебя. Это было ошибкой». Я не злился. Я просто стал тише. Меньше. До тех пор, пока однажды мама не нашла рукава моей рубашки в пятнах от крови.
Она плакала. Говорила, что любит. Но говорила, что это надо «пережить». Что это фаза. Что это не я. Я слушал и чувствовал, как внутри всё ломается. Не сразу. Но тихо. Постепенно.
Я ушёл из школы. Зак звал на площадку — только он знал, как вытащить меня из дома. Я перестал писать. Перестал жить. До того дня, когда на баскетбольной площадке я увидел парня в несуразной одежде и с уставшими глазами. Это был Джош. Он был другим. Но в нём было что-то... знакомое. Как будто потерянное когда-то.
Он стал появляться чаще. Он смотрел. Он слушал. Он чувствовал. Я чувствовал это в каждом его молчании. Он не спрашивал о прошлом. Но как будто знал. И я снова начал верить.
Но вера — вещь хрупкая. Я всё ещё был с Дженной. Он — с Дебби. Мы улыбались им, говорили родителям, что всё хорошо, и врали. Себе. Им. Обществу. Богу, если он есть. И всё это — только потому, что однажды, в шестнадцать, кто-то сказал мне, что я — ошибка.
А ведь не ошибка я. И не он. Просто мы слишком долго боялись быть собой.
Я устал. Не просто «отдохнуть», а до глубины — устал быть кем-то, кем меня хотят видеть. Устал молчать. Прятаться. Подстраиваться. Устал не быть собой. Каждый день как спектакль, в котором я играю давно выученную роль. И чем лучше я играю — тем дальше от себя. Тем страшнее остаться наедине с тишиной.
Если бы я мог, я бы сейчас просто взял телефон и позвонил Джошу. Сказал бы ему, не думая, не боясь: «Мне плевать. На Дженну, на Дебби, на то, что подумают люди. Я хочу быть с тобой. Просто с тобой. Писать песни. Говорить. Спать на полу, пить кофе с утра, и смеяться так, чтобы никто не слышал. Хочу жить. С тобой. И не бояться больше».
Но я не позвонил ему. Пока нет.
Я оторвался от экрана ноутбука, поставил запись на паузу. В комнате стало неожиданно тихо, и это молчание ударило громче, чем любая песня. Я положил руки на колени, посмотрел в окно. Потом, будто по наитию, открыл чат с Дженной. Посмотрел на её имя. На наши старые переписки. И написал:
— Дженна, нам надо поговорить.
Она ответила почти сразу.
— Что-то случилось? Всё в порядке?
Я набрал:
— Я сейчас наберу тебе.
Сердце забилось чаще. Громче. Я нажал вызов и прикрыл глаза, вдыхая через нос, как перед прыжком с высоты.
— Тай? — сказала она, немного испуганно. — Что случилось?
— Пожалуйста, просто выслушай меня, — сказал я. — У тебя есть полное право кричать, злиться, бросить трубку. Но просто... послушай, ладно?
— Хорошо, — осторожно ответила она. — Говори.
Я замолчал на секунду. Подбирал слова, будто вытаскивал их изнутри сквозь какой-то колючий ком.
— Дженна... прости. Ты правда очень хороший человек. Ты красивая, добрая, внимательная, невероятная. Ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь честности. А я... я всё это время врал. Себе. Тебе. Всем. Я пытался быть нормальным, пытался соответствовать. Пытался заставить себя любить так, как должен. Как правильно. Я очень старался, правда. Но я не могу.
Она молчала, и в этой тишине я услышал — дыхание стало прерывистым. Я почувствовал, что она сейчас заплачет.
— Я люблю другого человека, — выдохнул я.
— ...кого? — голос дрогнул.
— Джоша.
Дальше была тишина. И в этой тишине что-то внутри меня медленно опускалось. Как будто я стоял у края, сделал шаг — и теперь падал. Но не вниз — скорее, в себя.
Я продолжил, уже не зная, слышит ли она, не прервала ли соединение:
— Я пытался это спрятать. Спрятать под нашей историей, под словами, поцелуями, надеждами. Но это всё не по-настоящему. Я не мог сказать раньше — боялся. Но я не хочу больше бояться. Не хочу лгать. Ни тебе, ни себе.
На том конце — всхлип. Еле слышный, но я его услышал. Кажется, в этот момент мне стало по-настоящему стыдно. Я хотел извиняться снова и снова, сказать ей, что она не виновата, что всё, что я с ней делал, было с надеждой. Но это не отменяло боли.
— Я больше не хочу тебе врать, — сказал я. — Прости меня.
— Я... я не знаю, что сказать, — наконец выдавила она. — Я чувствовала, что что-то не так. Но... я всё равно старалась. Я старалась быть для тебя кем-то важным.
— Ты была. Ты есть. Ты хороший человек. Просто... я не тот, кто тебе нужен.
— Ты был честен со мной хотя бы в чём-то?
— Я не притворялся, когда нам было хорошо. Я правда хотел, чтобы всё получилось. Просто... хотел быть другим.
Пауза. Потом тихо:
— Мне нужно время. Я не смогу с тобой говорить. Не сейчас.
— Я понимаю.
Она молча повесила трубку. Всё.
Комната опять наполнилась тишиной. Странной, осязаемой. Я медленно опустил телефон на пол, откинулся назад и уставился в потолок. Было как-то... пусто. Словно я выплеснул из себя что-то слишком большое — и остался сам, в оболочке, где уже ничего не шумит.
И вдруг — слёзы. Без предупреждения. Без крика. Просто покатились по щекам. Я не плакал вслух, не рыдал. Просто сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как вода капает с подбородка. Всё это было слишком.
Я быстро стёр их рукой. Привычно. Быстро. Будто кто-то мог зайти и увидеть. Словно слабость была чем-то стыдным. Хотя сейчас... я впервые за долгое время сказал правду. Пусть она и была горькой.
***
Я сидела за столом, окружённая тишиной, которую нарушали только шелест страниц и лёгкий скрип ручки по бумаге. Передо мной лежали аккуратными стопками документы — в университеты, которые мне стоило бы рассмотреть. Крайний срок приближался, и пора было принимать решение, от которого зависело слишком многое.
Я чувствовала усталость — не от учёбы даже, а от постоянной необходимости выбирать. Быть взрослой. Определяться. Словно вся моя жизнь теперь состоит из пунктов, галочек и чётких маршрутов. И всё же я делала вид, что контролирую ситуацию.
Когда зазвонил телефон, я даже немного обрадовалась — отвлечься. На экране высветилось имя Дженны. Я сразу подумала, что сейчас будет что-то весёлое: очередная сплетня, забавный случай, новый любимый фильм или, может, внезапная идея поехать куда-нибудь спонтанно. Дженна всегда была огоньком — яркой, живой, лёгкой.
Но не в этот раз.
Я только поднесла телефон к уху, как в трубке раздалось тихое, сдавленное всхлипывание.
— Дебби..? Я могу поговорить с тобой?.. Ты не занята?..
Я выпрямилась, откладывая ручку в сторону. Голос Дженны звучал не как обычно — дрожащий, сломанный, и в нём чувствовалось что-то беззащитное.
— Дженна? Ты плачешь? Что случилось?
— Дебби... Тайлер... он...
Она замолчала, будто не могла выговорить то, что давило на грудь. И я сразу поняла. Голос, интонация, обрывистость фразы — всё указывало на одно: они расстались. Дженна и Тайлер.
Но... почему? Всё ведь было... вроде бы... нормально?
Я села на край кровати, прижав телефон ближе.
— Ох, Дженна... Мне жаль. Мне правда жаль. Но, прошу, не думай, что всё рухнуло. Жизнь на этом не заканчивается, ты знаешь.
— Да, я понимаю... — голос Дженны был тихим, словно она говорила не со мной, а с собой. — Тайлер... он хороший. Правда, он очень хороший... Но мне так обидно, что он всё это время врал.
— Врал?.. — я нахмурилась. — Ты хочешь сказать, он тебе изменял?
— Нет... Не в этом дело... — она замялась. — Просто... ему нравится совсем другой человек...
Я замерла.
тук
Раздался глухой звук. Я вздрогнула. Кто-то кинул камешек в окно.
Я подошла и выглянула — на улице стоял Джош. Смотрел вверх. Лицо уставшее, как будто он шёл всю дорогу пешком, через ночь.
Он жестом показал, чтобы я вышла. Я кивнула.
— Дженна, подожди немного, ладно? Я скоро.
Я не знала, почему — но в этот момент мне стало тревожно. Как будто всё начинало сходиться в одну точку. Как будто я стояла в шаге от ответа, которого совсем не ждала. Или не хотела знать.
Я взяла худи со спинки стула, быстро спустилась вниз и вышла на улицу. В лицо ударил прохладный воздух, и сердце забилось чуть быстрее.
— Привет, Дебби — сказал Джош.
Он стоял, чуть сгорбившись, с руками в карманах, будто сдерживал что-то внутри. Лицо было усталым — как у человека, который провёл ночь в дороге. Или в мыслях.
— Привет... Джош? — я подошла ближе, заглядывая ему в глаза. — Ты в порядке?
Он кивнул, но как-то медленно, неуверенно. Молчание повисло между нами, а потом он выдохнул, словно сдался.
— Мне нужно с тобой кое-что обсудить.
И по тому, как он это сказал — тихо, почти шепотом — я уже знала: дальше всё изменится.
И ничего не будет по-прежнему.
— Слушаю, — сказала я, и сердце замедлилось.
Он молчал. Несколько секунд. Несколько вечностей. Смотрел в землю, будто искал там ответ.
— Я больше не могу врать. Я не могу... притворяться, будто всё нормально. Будто так надо.
Он сжал пальцы в кулак, потом разжал. Вдохнул.
— Мне стыдно перед тобой, ужасно стыдно. Я не хочу причинять тебе боль, но дальше так продолжаться не может, — он отвёл взгляд, словно сам себя не мог выносить. — Ради тебя же, пока это не зашло слишком далеко. Мне правда было с тобой хорошо, и казалось — я правда влюблён. Может, даже и был. Но не сейчас. Я пытался. Хотел, чтобы получилось. Но я всё испортил. Потому что с самого начала любил не тебя.
Слова звучали будто издалека. Как будто не он говорил. Как будто кто-то другой, незнакомый, произносил их его голосом. Мозг ещё не понял, но сердце уже знало. Оно уже тихо ломалось, в тех местах, где раньше казалось крепко.
— Кого ты любишь, Джош? — голос мой дрожал, как тонкая стеклянная нить. Я почти не узнавала его.
Он посмотрел прямо на меня. Глаза потемнели, будто вся вина, весь его внутренний хаос вдруг собрался в зрачках.
— Тайлера.
Тихо. Просто. Без пафоса. Без оправданий.
Я застыла. Время будто остановилось, ветер стих, даже сердце на секунду замолчало. И тут, внезапно, лицо моё горько дёрнулось, и я не выдержала — пощёчина вылетела почти сама. Звук её отдался как эхо.
Он не отшатнулся. Только закрыл глаза. Словно знал, что заслужил. Словно ждал.
И в тот момент — по моей щеке медленно скатилась слеза. Одна, но такая тяжёлая, что в ней как будто растворилось всё, что я не успела сказать. Всё, что хотела сохранить. Всё, что не хотела терять.
— Ты... использовал меня? Всё, что было между нами — ради приличия?.. — прошептала я, еле слышно. Голос предательски дрожал. — Ты, чёртов идиот... Джош, ты идиот...
Он не ответил. Только стоял, опустив голову, будто каждое слово ударяло его сильнее, чем моя пощёчина. Как провинившийся ребёнок. Как человек, который потерял всё — и знал, что сам виноват. Словно бы даже не пытался защищаться. Словно знал, что не имеет права.
Я отвернулась. Не потому что не хотела видеть его лицо, а потому что больше не могла. Грудь сдавливало, как будто кто-то зажимал сердце в кулак. Я сделала шаг, потом ещё. К двери. К спасению. К отдыху от этой боли.
Но вдруг — рука на моём запястье. Твёрдая, отчаянная. Он остановил меня. Потянул чуть ближе. И прежде чем я успела вырваться — обнял. Резко, судорожно. Почти вцепился в меня. Как будто боялся, что если отпустит — я исчезну. Растворюсь. Уйду навсегда.
Я замерла. Слёзы всё ещё катились по щекам, сливаясь с тем дождём, которого не было.
Мои руки сами сжались в кулаки, вцепились в ткань моих джинс, будто я пыталась удержаться за реальность. За хоть что-то. Я не обняла его в ответ. Не оттолкнула. Просто стояла.
— Прости меня, — прошептал он мне в волосы. Его голос был хриплым, сломленным. — Пожалуйста, прости... Я знаю, что это непростительно... Я правда пытался справиться... Я не хотел причинить тебе боль. Я просто не смог. Я запутался. Во всём. В себе. В нём. В нас.
Он всё ещё держал меня, пока мои слёзы капали на его рубашку. И мне вдруг стало ужасно обидно, что даже сейчас — в этот момент — я всё ещё его люблю. Несмотря на всё.
И это, наверное, было самым больным.
Когда дыхание немного выровнялось, и внутри стало хоть на каплю тише, я всё ещё не могла посмотреть ему в глаза. Просто стояла, чувствуя, как он всё ещё держит меня за плечи, чуть-чуть, будто боясь разрушить хрупкий остаток связи между нами.
— Я пойму, если ты не захочешь больше со мной общаться, — тихо сказал он. — Если решишь, что тебе так будет легче... я не стану мешать. Не буду настаивать.
Он говорил медленно, будто подбирал каждое слово, боясь сказать что-то лишнее.
— Ты заслуживаешь самого лучшего, Дебби. Человека, который будет тебя любить по-настоящему. Без остатка. Без страха. Без... вот этого всего. — он жестом обвёл воздух между нами.
— А я... я не смог. Я подвёл тебя. Но даже если ты будешь меня ненавидеть — если однажды тебе станет плохо... я всё равно буду рядом. Без претензий. Без обид. Просто... если тебе станет тяжело, знай — я приду.
Я всё ещё молчала. Не потому, что не было слов, — их было слишком много. Как шум в голове, как набат. Боль всё ещё жила внутри, хоть и дышала теперь не так громко. Я не смотрела на него. Просто слушала. И злилась. И уставала. И жалела.
Он отпустил моё плечо, чуть отступил, давая мне пространство. А я стояла, будто в центре собственного землетрясения. Всё тряслось внутри — не стены, не земля — я.
И всё же... я знала: он говорит правду.
— Пожалуйста... просто береги себя, хорошо? — сказал он вдруг, очень мягко.
И я почувствовала, что вот-вот заплачу снова.
— Уходи, Джош. Пожалуйста. — прошептала я, едва выговаривая.
Он ещё мгновение постоял, потом кивнул.
— Прости меня, — повторил он, — за всё.
И ушёл.
Просто ушёл. Не обернувшись.