9-сладко..
Внутри гигантского Мусорного Зверя Зодил вдруг замер — и понял всё без слов. Нёэрда больше не сдерживалась. Она достала свой «дзинки» — простую расчёску, и в тот же миг волосы взорвались потоками электричества.
— Этот облик… — тихо протянул Зодил, и в его голосе проскользнуло нечто вроде уважения. — Всё ясно. Она не пощадит даже нас. Интересно… уходим.
Кончики её волос уже начали выгорать, тлеть и осыпаться чёрным пеплом, но Нёэрда не останавливалась — каждый удар расчёски рождал разряды, способные парализовать Чистильщиков, сковать их по рукам и ногам, подарить Рейдерам драгоценные секунды на побег.
Зодил шагнул к порталу спокойно, будто на прогулке. Прихватил Бундуса и Ктуни — легко, почти небрежно. И уже на пороге, не оборачиваясь, бросил Руде:
— Рудо… скоро ты узнаешь, на что способен человек, отказавшийся от самого дорогого. Когда всё закончится, я приду за «Серией Хранителя».
— А ну стой! — вырвалось у Рудо, кулаки сжались сами собой.
Но портал уже схлопнулся, оставив лишь запах озона, пепла и тяжёлое обещание, повисшее в воздухе.
— Я просто пешка... — голос Нёэрды вдруг упал до тихого, почти мёртвого шёпота. Но в этом шёпоте, как натянутая струна перед разрывом, вдруг проступила сила, способная расколоть небо пополам. Её пальцы — обожжённые, дрожащие, с поседевшими от напряжения костяшками — всё ещё сжимали расчёску. Её дзинки. Её последнее слово. — Но я пожертвую всеми своими волосами. До последнего выгоревшего кончика. До последней искры. Чтобы не дать вам всем выбраться!
Последние слова она уже не говорила — она их выплёвывала сквозь сжатые зубы, и в этом крике смешалось всё: ярость обессиленного зверя, отчаяние загнанной в угол матери, и что-то странное, почти пугающее — нежность. Будто она прощалась с чем-то очень важным. С кем-то. Или с самой собой.
Расчёска в её руке сверкнула. Не просто блеснула — полыхнула ослепительной, бело-синей молнией, которая на миг затмила свет внутри Мусорного Зверя. И в тот же миг электричество вырвалось наружу. Диким, неукротимым, голодным зверем, которого больше никто не мог удержать. Ни цепи, ни клятвы, ни страх смерти.
Волосы Нёэрды вспыхнули по всей длине разом — никакого медленного тления, никакой жалости. Они превратились в светящиеся, пульсирующие нити, каждая из которых пела на высокой, почти невыносимой ноте. Воздух вокруг загудел, застонал, задрожал — тысяча крошечных электрических дуг затанцевала на её плечах, на её лице, в её глазах, которые теперь светились изнутри.
Она сжигала саму себя. Каждый волос был каплей жизни. Каждая искра — минута, украденная у её будущего.
Голос Нёэрды — хриплый, рваный, почти неузнаваемый — разорвал гул искрящегося воздуха:
— Быстрее! Быстрее пересеките границу!
Она кричала изнутри Мусорной твари, и каждый звук давался ей сквозь боль. Обгоревшая кожа на висках треснула, когда она напрягла голосовые связки. Пальцы, всё ещё сжимавшие бесполезную теперь расчёску, дрожали мелкой судорогой.
— Я пожертвовала своими волосами! Не дайте этому пропасть!
А внизу, на искореженном полу, Катя начала приходить в себя.
Сначала — только тьма. Густая, тягучая, как смола. Потом — пульсирующие пятна. А затем сквозь пелену, сквозь шум в ушах и горечь озона на губах пробился свет. Она расплывчато, будто сквозь залитое водой стекло, увидела перед собой Луну.
Её рука медленно, медленно потянулась вверх. Пальцы дрожали, ногти были обломаны, кожа на ладони — в мелких ожогах от проскочивших разрядов. Но она тянулась. К Луне....
— Катя... — кто-то крикнул издалека, но голос тонул в звоне.
Она почти коснулась. Почти.
Но тело не выдержало. Ток, прошедший через него, оставил не только следы на коже — он выжег последние силы. Глаза начали слипаться, рука бессильно упала, и девушка снова потеряла сознание. Тихо. Без крика. Без стона. Просто выключилась, как перегоревшая лампочка.
Рудо, несмотря на удары током, полз.
Каждое движение давалось сквозь ад. Мышцы сводило судорогой, позвоночник выгибало дугой, но он вцеплялся пальцами в рваный металлический пол и тянул себя вперёд. К ядру. К пульсирующему фиолетовому шару, который кормил Мусорного Зверя жизнью.
— Рудо! — голос Луны прорвался сквозь треск и гул. Девочка-чистильщица застыла от электрического разряда.
Нёэрда обернулась. И замерла.
— Тварь! — её голос сорвался на хрип. — Почему ты двигаешься?! Почему ты вообще можешь двигаться?!
Она только что выжгла себя дотла. Отдала все волосы, каждую искру, каждую каплю жизни. И этот парень, скрюченный, обгоревший, почти мёртвый — он полз. Не сдавался. Не умирал.
— Я уничтожу это ядро! — крик Рудо прозвучал как клятва. Он уже почти добрался. Ещё метр. Полметра. Рука потянулась к чёрной пульсирующей сфере.
И в этот момент стена над ними раскололась.
Та самая часть потолка, которую Рудо раньше повредил выстрелом — трещина, которую никто не заметил, — наконец не выдержала. Металл застонал, прогнулся, и с оглушительным рёвом наружу вырвалась огромная дыра. Не прореха — рана, сквозь которую хлынул не свет, а Ничто.
Мощнейший поток воздуха ударил изнутри Зверя наружу. Как вздох гигантских лёгких. Как выдох вселенной.
Нёэрду подхватило мгновенно — она даже не успела вскрикнуть. Её обгоревшее тело, лёгкое теперь почти как пушинка, рвануло вверх, к дыре, в бездну.
Она могла бы зацепиться. — один рывок, и она удержалась бы. Её пальцы уже скользнули по металлу.
Но Нёэрда не стала хвататься.
Она посмотрела вниз — на Рудо, который так и тянул руку к ядру, на Луну с Катей, на всё это горящее, искореженное место. И медленно, почти спокойно, разжала пальцы.
— Пусть, — прошептала она. Ветер сорвал слово с губ.
Она падала. Не вниз — в сторону. В пространство между мирами. Туда, где нет ни пола, ни потолка, ни верха, ни низа. Только холодная, давящая пустота, в которой мерцали далёкие огни чужих реальностей.
Нёэрда падала долго. Или одно мгновение — она уже не чувствовала времени.
А потом в пустоте появился Он.
Хранитель.
Гигантская сущность, охраняющая границу миров. Без лица. , которуюый мог бы понять человеческий разум. — живая, дышащая, голодная.
-Зодил я должна теб е сказать...что на границе у тебя отнимут все...
Нёэрда не успела испугаться. Не успела пожалеть. Не успела даже закрыть глаза.
Всё погрузилось во тьму на секунду
И в этой тьме — ни звука, ни боли — непонятным, невозможным, абсолютным образом Хранитель убил её. Просто стёр. Как стирают грязь с пальцев. Как выдувают пепел с ладони.
Она исчезла.
Осталась только дыра в потолке Мусорного Зверя, сквозь которую дул ледяной ветер из пустоты, и маленькая фигурка Луны, которая смотрела в небо которое на мгновение потемнело и не могла вымолвить ни слова.
От давления и чудовищных разрядов внутри Мусорного Зверя не выдержала сама плоть гиганта. Сначала трещина — тонкая, как паутинка. А затем потолок и стены одновременно раскололись. Образовалась дыра. Рваная, неровная, жадная.
И в ту же секунду всех начало высасывать наружу.
Девушка с волосами — та, что ещё минуту назад стояла на ногах, — не смогла удержаться. Её просто подхватило, крутануло в воздухе и унесло прочь, как сухой лист. Она даже не закричала.
Сильный поток вытягивал всех на воздух. Он сносил всё на своём пути: обломки металла, клочья неизвестной плоти, комья грязи. Бешеный ветер, как во время урагана, кружил внутри Зверя, завывал, свистел и старался забрать каждого наружу — в холодную пустоту между мирами.
Но уборщики не так просты. Каждый из них мгновенно отреагировал своим джинки. Кто-то вцепился в пол, кто-то выпустил ткань как верёвку, кто-то прирос к стене. С помощью своих сил они начали удерживаться, чтобы их не снёс воздушный поток.
Рио держалась из последних сил. Она вцепилась одной рукой в выступ, другой прижимала к себе Катю — всё ещё без сознания, безвольно обвисшую, тяжёлую. Ветер трепал волосы Рио, забивал глаза, срывал дыхание. У неё не было сил долго держать подругу. Ещё секунда — и Катя сорвётся.
Энджин действовал хладнокровно. Его зонт был чем-то место опоры,за ч о можно удержаться. Сам Энджин висел на рукояти, как на перекладине, его мышцы были напряжены до предела. Он перевёл взгляд на Рио — и в ту же секунду понял: девушка на исходе. Ещё миг — и ветер заберёт их обеих.
— Рио! — крик прорвался сквозь рёв урагана.
Девушка повернула голову. Увидела его. Увидела глаза, в которых не было паники — только сталь.
— Давай Катю мне!
Рио посмотрела на Катю. Потом снова на Энджина. Мгновение колебания — и она кивнула. Она попыталась передать тело подруги осторожно, используя свои навыки, но ветер был сильнее. Намного сильнее. Тогда Рио решила пойти на риск. Она отпустила Катю.
Тело девушки тут же подхватило, поволокло к дыре — она почти вылетела наружу, когда чья-то рука схватила её за талию.
Энджин. Он успел. Он держал Катю одной рукой, другой цеплялся за зонт. Сквозь бешеный поток ветра, сквозь ревущую пустоту он начал вставать на ноги — медленно, с нечеловеческим усилием. Он сопротивлялся ветру и одновременно прижимал Катю к себе так, чтобы её не вырвало из его рук.
— Надо закрыть дыру! — крикнул он, не оборачиваясь. — Иначе мы так долго не продержимся!
Остальные уже собирались что-то сделать с этим рваным отверстием, но времени почти не оставалось.
И в этот момент Катя проснулась.
Ей в лицо сразу ударил сильный, ледяной ветер. Резкий, как пощёчина. Девушка открыла глаза мгновенно — никакого сладкого пробуждения, только холод, шум и страх. Она быстро перевела взгляд вокруг и за секунду поняла, где они и что происходит. На грани падения. На волоске от гибели.
Катя ещё не заметила, кто её держит. Она просто обвила руками чью-то шею — машинально, инстинктивно, как тонущий хватается за соломинку.
— Проснулась наконец, спящая кошка. — голос Энджина раздался прямо над ухом, чуть насмешливый, чуть тёплый.
Катя повернула голову и увидела его. Совсем близко. Она прижата к его телу полностью — никакого расстояния. Он держит зонт одной рукой, их обоих — другой, и она держится за него, как за единственную опору. Как за спасение.
Ситуация была страшной. Опасной. Смертельной.
Но Катя вдруг почувствовала, как к щекам прилила краска. Она немного смутилась от такой близости — нет, не немного, а очень сильно. Но она понимала: сейчас не место романтике. Щёки предательски покраснели.
— Что произошло, пока я спала? — крикнула она ему прямо в ухо. Ветер всё равно перебивал слова, и только так можно было услышать друг друга.
— Долго объяснять! И не время! Но ты видишь то, что есть! — ответил он.
Катя посмотрела на Луну. Девочка была в безопасности — её держал Рудо, он тоже вцепился мёртвой хваткой и не давал ветру унести ни себя, ни ребёнка. Катя немного успокоилась. Но ситуация всё ещё была критической.
— Нам надо закрыть дыру! — сказала она и огляделась, пытаясь понять, как это сделать.
— Используй своего стража! — подал идею Энджин.
Катя кивнула. Она освободила джинки — и из плюшевого зайчика появился огромный зверь. Тень, сила и защита.
— Закрой эту дыру! — приказала Катя.
Зайчик развернулся, притулился массивной задней частью к стене и закрыл собой рваный проём. В ту же секунду ветер резко стих — сначала до свиста, потом до шороха, а потом и вовсе пропал. Все смогли выдохнуть.
Но Катя не отцеплялась от Энджина. Хотя всё уже закончилось. Хотя опасность миновала. Её руки всё ещё обвивали его шею.
— Я совсем не против носить тебя на руках, но душить меня не надо, — подколол он с привычной улыбкой.
Катя нахмурилась. Не по-настоящему обиделась — скорее возмутилась. Но внутри что-то тёплое шевельнулось от его тона.
— Тебя задушить мало будет, — фыркнула она и отпустила его.
Он тоже разжал руки и сложил свой зонт.
Катя помнила каждый мимолётный момент с ним. Каждую случайную близость. И сейчас она старалась заглушить эти мысли, чтобы не сказать чего-то лишнего, не покраснеть ещё сильнее. Но внутри она призналась себе: ей понравилось, как они находились вдвоём. Это было хоть и недолго, но очень приятно. Даже в такой опасной ситуации нашлась минутка для романтики.
— Ты так и хочешь остаться тут? — Энджин мягко подтолкнул её к действиям, заметив, что она застыла на месте с мечтательным лицом. — Нам надо разобраться с тварью.
— И без тебя знаю, — улыбнулась Катя.
Они переглянулись. Всего секунду. А потом развернулись и решили действовать вместе.
Собравшись, ребята переглянулись. Времени на раздумья не было — Мусорный Зверь содрогался, его внутренности вибрировали, а вдалеке уже слышался нарастающий гул приближающегося разрушения.
— Пошли! — коротко бросил Рудо, и все поняли без лишних слов.
Они атаковали ядро.
Рудо — первым, вонзив в пульсирующую фиолетовую сферу всё, что у него осталось. Энджин — следом, его острый зонт полоснул по поверхности ядра, оставляя глубокие, шипящие раны. Рио ударила сбоку, Катя прикрывала их со спины, а Луна, маленькая чистильщица, вцепилась в выступ и направила остатки своей силы в ту же точку.
Ядро затрещало.
Сначала раздался тонкий, противный звук — как будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Потом — глухой удар, от которого у всех заложило уши. А затем чёрная сфера пошла трещинами. Мелкими, тонкими, похожими на паутину. И в один миг — раскололась.
Ядро сломалось.
Изнутри хлынул свет , который на мгновение ослепил каждого. А следом Мусорный Зверь издал звук — не рёв, не вой, а нечто среднее между стоном и последним вздохом умирающего великана.
А потом земля под ногами исчезла.
Ребята полетели вниз.
Вниз — на землю. С головокружительной, бешеной скоростью. Ветер свистел в ушах, срывал слёзы с глаз, трепал волосы и одежду. Кто-то закричал, кто-то зажмурился, а кто-то — наоборот — распахнул глаза шире, чтобы запомнить этот миг.
Катя в последний момент успела выставить руку вперёд, призывая своего стража. Кроликк — огромный, тёплый, мягкий на вид, но невероятно прочный — вырос прямо из воздуха. Он раскрыл свои массивные лапы и в одно движение подхватил Катю, прижимая её к груди. А следом — Луну. Девочка даже не успела испугаться: один миг — и она уже оказалась в объятьях плюшевого гиганта, зарывшись лицом в его мягкую, пахнущую чем-то родным шерсть.
Кролик сжал их обеих в своих лапах, закрывая собой. Его тело стало щитом. Его тепло — защитой.
Падение длилось вечность. И одно мгновение.
Земля стремительно приближалась. Сначала — размытое пятно. Потом — очертания холмов, деревьев, развалин. А затем — удар.
Тяжёлый, глухой, сокрушительный. Но не для Кати и Луны. Кролик принял весь удар на себя. Его массивное тело врезалось в землю, поднимая клубы пыли и грязи, но лапы даже не дрогнули — он по-прежнему бережно прижимал девочек к себе.
Тишина.
Катя медленно открыла глаза. Вокруг было темно и тесно — она находилась между мягкой грудью кролик и его огромной лапой. Рядом, прижавшись к ней, сидела Луна — целая, невредимая, только слегка испуганная.
— Ты как? — прошептала Катя.
— Жива... — выдохнула Луна. — Спасибо твоему... дзинки
Катя улыбнулась и погладила стража по шерсти. Кролик довольно урчал, хотя сам наверняка был весь в синяках и ушибах.
Кролик медленно разжал лапы, выпуская девочек на свет. Они выбрались из его объятий и огляделись.
Рядом, в нескольких метрах, лежал Рудо — он приземлился сам, откатившись в сторону и теперь сидел, потирая ушибленное плечо. Рио стояла на четвереньках, отплёвываясь от пыли. Энджин уже был на ногах — он успел раскрыть зонт, затормозив падение, и теперь выглядел почти целым.
— Все живы? — хрипло спросил Рудо, оглядывая компанию.
— Живы... — простонала Рио.
— Катя? Луна? — Энджин перевёл взгляд на них, и на его лице мелькнуло облегчение, когда он увидел, что с ними всё в порядке.
— Всё хорошо, — ответила Катя, обнимая себя за плечи. — Кролик нас спас.
Она обернулась и посмотрела на своего стража. Кролик сидел на земле, немного примятый, но довольный. Он помахал лапой и начал медленно уменьшаться, превращаясь обратно в маленького плюшевого кролика
Луна подошла к Кате и тихо сказала:
— У тебя крутой джинки.
Катя улыбнулась и взъерошила девочке волосы.
А в небе над ними Мусорный Зверь доживал последние секунды. Его тело взорвалось рассыпалось мусором , который медленно падал на землю, как траурный дождь.
А здесь, на земле, ребята просто стояли и дышали. Живые. Уставшие. Но живые.
Земля вокруг ещё дымилась. В воздухе пахло озоном, гарью и чем-то сладковатым — последним дыханием умирающего Мусорного Зверя, который высоко в небе уже рассыпался чёрным пеплом. Ребята стояли, шатаясь, прижимаясь друг к другу, когда вдалеке послышался нарастающий гул моторов и топот множества ног.
— Они здесь! — выдохнула Рио, опускаясь на колени от облегчения.
Из-за холмов вынырнул отряд поддержки. Фургоны всё это ворвалось в тишину поля боя, разрывая её криками и шумом двигателей.
— КАТЯ! РУДО! — голос Дельмона разнёсся над полем, заставив всех обернуться.
Его глаза метались от одного лица к другому, пока он пересчитывал своих.
— Вы живы... Вы живы, черти вас дери! — он влетел в центр компании, хватая то одного, то другого за плечи. — Мы волновались! Вы знаете, как мы волновались?! Связи не было два часа! Я думал, я поседею!
Он схватил Катю за лицо, повернул влево, вправо, осмотрел — и на секунду замер, заметив ожоги на её висках. Губы Дельмона сжались в тонкую линию, но он ничего не сказал. Только выдохнул:
— Жива. И хорошо.
Аимай уже был арядом. Девушка жестом подозвала врачей, и те мгновенно окружили Рудо, Катю и Луну
— Осмотреть немедленно! — скомандовал она. — Рудо, идти можешь? Не геройствуй, отвечай!
Рудо попытался что-то сказать, но ноги подкосились, и двое санитаров подхватили его под руки. Катю тоже вели к машине — мягко, но настойчиво. Она сопротивлялась только, а потом просто позволила усадить себя на белую простыню внутри фургона.
— Я в порядке, — сказала она, но никто не поверил.
Врачи уже натягивали перчатки.
А в стороне Грис — старший боец, молчаливый и суровый — медленно подошёл к Рудо. Он долго смотрел на него, на этого парня, который только что в одиночку чуть не умер ради всех. Потом положил тяжёлую ладонь ему на плечо.
— Рудо, — голос Гриса был низким, чуть хриплым. — Я рад, что с тобой всё в порядке.
Рудо поднял голову. В глазах у него мутилось — от боли, от усталости, от всего, что произошло. Но он увидел лицо Гриса. Его старшего товарища. Того, кто учил его, прикрывал, ругал и верил в него.
— Старший брат... — тихо, почти шёпотом, сказал Рудо.
Грис замер. На его непроницаемом лице мелькнуло что-то — удивление, тепло, может быть, даже боль. Он открыл рот, чтобы ответить, но не успел.
Рудо закрыл глаза. Тело, которое держалось до последнего на одной чистой силе воли, наконец отключилось. Он обмяк, повис на руках санитаров — и потерял сознание.
— Рудо! — Грис подхватил его сам, не доверяя никому. — Эй!
Он взвалил бесчувственное тело на плечо и понёс к машине. Санитары бежали рядом, пытаясь всунуть капельницу на ходу.
Дельмон проводил их взглядом и выдохнул, растирая лицо ладонями.
Внутри фургона царила атмосфера странного, почти неправдоподобного покоя.
На всех были солнцезащитные очки — кто какие нашёл. Дельмон щеголял в огромных квадратных стёклах, похожих на два маленьких телевизора. Энджин выбрал узкие, почти гоночные очки, которые придавали ему вид лихого контрабандиста. На заднем сиденье Луна поправила на носу розовые стёклышки — слишком большие для её лица, отчего девочка выглядела как рассерженный инопланетянин. Рудо, сидевший рядом, скрестил руки на груди и смотрел в окно через классические «авиаторы», которые съезжали на самый кончик носа. А рядом с ним пристроился Фолло в реперских , явно наслаждаясь моментом.
Машина мчалась на высокой скорости. Ветер свистел в приоткрытое окно, трепал волосы, и кто-то — кажется, Дельмон — включил дурацкую музыку по радио.
Идиллия.
Луна вздохнула. Громко. С выражением. Так, чтобы все услышали.
— Ааа! — простонала она, откидываясь на сиденье и закатывая глаза под розовыми стёклами. — Я понимаю, почему Занку положили в лазарет — у него там, наверное, переломов десять. НО С КАКИХ ФИГОВ КАТЮ?!
Она так возмущённо дёрнула ногой, что чуть не задела Рудо. Тот молча подвинулся.
— Она в порядке! Она просто немножко обгорела и немножко упала и немножко... ну, была без сознания! Это не повод забирать её у нас!
Энджин не оборачивался. Он спокойно вёл машину, одной рукой держа руль, другой — опираясь на подлокотник. Солнцезащитные очки скрывали его глаза, но лёгкая усмешка играла на губах.
— Аимай заставила, — ответил он, чуть растягивая слова, и в голосе его прозвучало что-то среднее между усталостью и весельем. — Сказала, что «девушкам с такой причёской нужен полноценный отдых». Её слова.
Луна возмущённо фыркнула, сложив руки на груди.
— Какой отдых?! У неё волосы просто немного подпалились! А у меня — вон, целая копна! Почему меня не кладут в лазарет?!
— Потому что ты не отключалась трижды за последние два часа, — лениво заметил Рудо, даже не поворачивая головы.
— А ты вообще молчи! — Луна ткнула его локтем в бок. — Тебя самого Грис чуть силой не уволок! А ты ещё отбивался!
— Я отбивался, потому что там пахнет лекарствами, — проворчал Рудо, поправляя съехавшие очки. — Ненавижу этот запах.
Фолло, который до этого молчал и просто щурился на свет, вдруг тихо добавил:
— А мне кажется, Катя просто хотела немного поспать... Без нашего храпа.
В машине повисла пауза.
А потом Дельмон расхохотался — громко, от души, хлопнув себя по колену.
— Вот это правда! — сказал он, поворачиваясь к заднему сиденью. — Фолло, ты сегодня гений!
— Я всегда гений, — пожал плечами Фолло с совершенно серьёзным лицом, но в уголках его глаз заплясали смешинки.
Луна обиженно надула губы, но долго сердиться не могла. Она тоже улыбнулась — сначала краешком губ, а потом и вовсе широко, сверкнув розовыми стёклами.
— Ладно, — сдалась она. — Но когда Катя выйдет,она будет слушать мой рассказ о том, как мы тут скучали, целых три часа!
— Семь, — поправил Энджин, бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — Мы едем уже семь часов, Луна.
— ТЕМ БОЛЕЕ!
Рудо вздохнул и отвернулся к окну, пряча улыбку за тёмными стёклами. За окном тянулись бесконечные луга, золотые под солнцем, и на душе почему-то было спокойно. Впервые за очень долгое время.
Машина мчалась вперёд. Ветер свистел. Музыка играла. И все в этом смешном, переполненном фургоне знали: они справились. Они живы. И они вместе.
А лазарет подождёт.
В палате лазарета было тихо. Очень тихо. До противного, до звона в ушах, до желания что-нибудь швырнуть в стену.
Дзанка сидел на кровати, скрестив ноги по-турецки, с закрытыми глазами. Его спина была прямой, ладони лежали на коленях, дыхание — ровным и размеренным. Он либо медитировал. Либо притворялся, что медитирует, чтобы его никто не трогал.
Судя по тому, как дёргалось его веко, второй вариант был куда ближе к истине.
Катя сидела на соседней койке, закутанная в больничное одеяло, с лёгкими ожогами на висках и взъерошенными волосами. Ей было скучно. Тоскливо. И эта идеальная, выверенная тишина действовала ей на нервы сильнее любого шума.
Она продержалась пятнадцать минут.
Потом — двадцать.
На двадцать третьей минуте девушка не выдержала.
— Эй, Дзанка!
Молчание. Дзанка даже бровью не повёл.
— Поговори со мной! — Катя бросила в него маленькую подушечку, которую стащила из-под головы. Подушка ударила его в плечо и упала на пол. Дзанка не пошевелился.
Катя зарычала.
— Поругайся хотя бы! — воскликнула она, дёргая край одеяла. — Скажи что-нибудь! Ну хоть «заткнись»! Хоть что-то!
Никакой реакции. Ни звука. Ни движения.
— ААААА! — Катя откинулась на подушку и закрыла лицо руками. — ПОЧЕМУ ЗДЕСЬ ТАК ТИХО?!
Она села, обвела палату бешеным взглядом — белые стены, белые простыни, белый халат на спинке стула — и снова уставилась на Дзанку.
— Ты издеваешься надо мной, да? Ты специально сидишь и молчишь, чтобы я сошла с ума? Это твой план? Довести меня до психушки?
Дзанка медленно, очень медленно приоткрыл один глаз. Посмотрел на Катю. Посмотрел на подушку на полу. Закрыл глаз обратно.
— Ммм, — выдавил он.
Это было даже не слово. Это был звук. Просто констатация факта: «Я тебя слышу и продолжаю игнорировать».
— НЕ МММ, А РАЗГОВАРИВАЙ! — взвыла Катя, хватая вторую подушку. — Я КЛЯНУСЬ, ДЗАНКА, Я СЕЙЧАС В ТЕБЯ ЭТОЙ ПОДУШКОЙ ЗАБЬЮ НАСМЕРТЬ! НЕСМЕРТИ, НО ОЧЕНЬ БОЛЬНО!
— Агрессия — признак слабости, — наконец произнёс Дзанка, даже не открывая глаз. Голос у него был спокойный, чуть сонный, и это бесило Катю ещё сильнее.
— А молчание — признак трусости! — парировала она.
Дзанка на секунду задумался. Потом открыл оба глаза и посмотрел на неё с лёгким прищуром.
— Я просто наслаждаюсь тишиной, — сказал он. — В отличие от некоторых, которым нужны постоянные крики, вопли и, судя по всему, скандалы для счастья.
— Я не для счастья! — Катя ткнула в него пальцем. — Я для общения! Нормального, человеческого общения! Мы в одной палате уже два часа, а ты не сказал и десяти слов!
— Четырёх, — поправил Дзанка. — Я сказал четыре слова. «Ммм», «агрессия», «слабость», «тишина». И вот ещё «четырёх». Пять.
Катя схватилась за голову.
— Ты невозможен!
— Это я уже слышал, — Дзанка снова закрыл глаза и вернулся в позу медитации. — Тоже от тебя. Три часа назад.
— ААААА! — простонала Катя, падая лицом в подушку. — Я хочу обратно к твари! Там было шумно! Там было весело! Там хоть кто-то кричал и пытался меня убить!
Дзанка приоткрыл глаз снова. На его губах промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Но он быстро спрятал её обратно.
— Если ты сейчас закричишь ещё раз, — сказал он предельно ровным голосом, — я призову медсестру. И она сделает тебе успокоительное.
— НЕ СМЕЙ!
— Тогда заткнись.
— НЕ ЗАТКНУСЬ!
— Тогда успокоительное.
Катя замерла с открытым ртом, поймав себя на том, что проигрывает этот бой. Она глубоко вдохнула. Выдохнула. Сжала подушку в руках.
— Ненавижу тебя, — тихо сказала она.
— Взаимно, — так же тихо ответил Дзанка.
И снова воцарилась тишина.
Но теперь в этой тишине не было скуки. В ней было что-то тёплое, почти уютное. Катя надулась, отвернулась к стене, но в уголках её губ уже пряталась улыбка.
Дзанка, закрыв глаза, едва заметно выдохнул.
Медитация продолжилась. Но в этот раз — с чуть более спокойным сердцем.
Тишина в палате — та самая, которую Катя так ненавидела, а Дзанка так любил, — разбилась вдребезги, едва дверь с грохотом распахнулась.
— Мы пришли! — объявила Луна с порога, взмахнув рукой, будто они не в лазарет заглянули, а на сцену Оскара вышли.
Следом за ней ввалились остальные. Рудо — ссутулившись, с закатанными рукавами и усталым, но довольным лицом. Энджин — с вечным своим зонтом за спиной и насмешливым прищуром. Фолло — с коробкой печенья под мышкой. И Ремлин
Рудо, ни слова не говоря, прошёл к кровати Дзанки и поставил на тумбочку небольшой горшок. В нём красовался цветок. Скромный, с мелкими желтыми и белыми бутонами и слегка поникшими листьями.
Дзанка приоткрыл один глаз. Посмотрел на цветок. Посмотрел на Рудо.
— Зачем? — спросил он коротко.
— Чтоб не сдох от скуки, — ответил Рудо, пожимая плечами. — Ты, цветок — один хрен.
— Я не цветок, — Дзанка приподнял бровь.
— Я про то, что если ты молчишь, пусть хоть он зелёный будет. Глаза радуют.
Дзанка вздохнул, но цветок убирать не стал. Даже, кажется, чуть подвинул его ближе к себе.
А в это время Луна, подошла к кровати Кати. За спиной она держала нечто, завёрнутое в цветастую тряпку. С видом фокусника, который вот-вот вытащит кролика из шляпы, девочка эффектным жестом сдёрнула ткань.
Магнитофон.
Старый, потрёпанный, с ободранной краской и кнопкой перемотки, заклеенной синей изолентой. Самый прекрасный магнитофон на свете.
Катя замерла. Глаза её расширились. На лице расцвела такая счастливая улыбка, что даже Дзанка невольно повернул голову.
— Аааа! — выдохнула Катя, прижимая руки к груди. — Да, моя тегрица! Ай, спасибо!
Она выхватила магнитофон из рук Луны и прижала его к себе, как самого близкого друга. Гладила его по потрескавшемуся корпусу, будто тот мог замурлыкать в ответ.
— Я так скучала по тебе, мой шумный друг, — прошептала она и ткнула пальцем в красную кнопку «Play».
Из динамиков с хрипом, треском и невероятным энтузиазмом рванула музыка. Громкая. Ритмичная. С гитарным соло и воплями, от которых у Дзанки дёрнулся глаз.
— Мы вернулись, детка! — провозгласила Катя, отбивая ритм головой.
Дзанка медленно, очень медленно прикрыл глаза и сжал переносицу пальцами.
— Я сейчас сам лягу в лазарет, — тихо сказал он, но никто не услышал — музыка перекрыла всё.
Тем временем Ремлин подошла к дзанке
— Неправильное зачеро.. зачерование... — пробормотала она, морща лоб. — Вот! Неправильное зачерование от сильных травм!
Она ткнула пальцем в его перевязку, потом в капельницу, потом снова в бинты.
-Прости!-выпрлила она и наполнив лёгкие воздуха, чтобы выдать новую тираду.
Дзанка медленно повернулся к ней. Его лицо выражало глубочайшее смирение человека, который только что осознал, что цветок и тишина были прекрасны, пока длились.
— Ремлин, — сказал он очень спокойным голосом. — Я выжил под разрядами тока. Я выжил, когда падал с высоты. Я выжил, когда меня едва не ,ебли ядом. Но если ты сейчас не отойдёшь от моей койки, я умру. От стресса.
— А вот это уже неправильный настрой! — тут же отрезала Ремлин, уперев руки в боки. — С таким отношением и лечить тебя бесполезно!
На заднем плане Катя — та, что с магнитофоном, — уже танцевала между кроватями, напевая что-то невпопад и размахивая руками.
Луна сидела на подоконнике , глядя на весь этот хаос.
Рудо просто стоял у стены . Спокойно. Тихо. Потому что после всего, что случилось, этот бедлам был лучшим доказательством того, что они живы.
А Дзанка закрыл глаза, выдохнул и тихо сказал, обращаясь к цветку:
— Ты хотя бы не орёшь. Ценю.
Цветок молчал. И это было прекрасно.
Катя , едва не запутавшись в больничной простыне. Её глаза горели — тем самым опасным огнём, который означал, что сейчас либо будет приключение, либо кому-то несдобровать.
— Ладно, Луна! Пошли устроим лучшую вечеринку! — заявила она, натягивая куртку прямо поверх пижамы. — Я устала сидеть на этой грёбаной койке! Тут даже стены белые, как у меня настроение!
Луна-Ладно тогда я приготовлю пирожные
— Пирожные — это святое, — кивнула Катя и, подхватив под руку Ремлин направилась к выходу.
Рудо молча отлепился от стены. Он ничего не сказал — просто подхватил Катин магнитофон и пошёл следом. Его лицо ничего не выражало, но в том, как он ровно держал спину, было что-то... защитное. Он шёл за ними. Всегда за ними.
Луна обернулась на пороге, бросила быстрый взгляд на оставшихся в палате — и выскочила, хлопнув дверью.
Тишина.
Настоящая, густая, почти осязаемая тишина. Без музыки. Без криков. Без Катиного магнитофона, который орал так, будто его пытали.
Дзанка медленно выдохнул и откинулся на подушку. Цветок на тумбочке чуть покачивался — от сквозняка или от того, что Дзанка всё же был к нему неравнодушен. Он повернул голову к Энджину.
Тот сидел на стуле у окна, подперев щёку кулаком. Его зонт прислонён к стене. Солнцезащитные очки он так и не снял — хотя в палате было уже темновато.
— Она же тебе нравится, — сказал Дзанка. Не спросил. Утвердил.
Энджин не шевельнулся. Только бровь приподнялась над стеклом.
— Ты о чём? — голос звучал ровно, почти лениво, но в нём проскользнула какая-то... настороженность. Как у кота, который услышал шорох, но делает вид, что ему всё равно.
— Я о Кате, — спокойно ответил Дзанка и закрыл глаза, будто это был самый обычный, будничный разговор. — Не притворяйся. Я видел, как ты на неё смотрел. Внутри твари. И когда она висела на тебе во время шторма.
Энджин молчал. Долго. Очень долго. Достаточно долго, чтобы в палате снова воцарилась та самая тишина — тяжёлая, как мокрое одеяло.
Потом он снял очки. Провёл рукой по лицу. И усмехнулся — но не своей обычной, нахальной усмешкой, а какой-то другой. Мягче. Словно нехотя признавая то, что скрывать уже не было сил.
— А если и так? — сказал он наконец. Голос стал ниже. Серьёзнее. — Какая разница?
Дзанка открыл один глаз. Посмотрел на него.
— Разница в том, что ты не дурак, а ведёшь себя как дурак, — сказал он бесстрастно.
Энджин фыркнул. Но глаз не отвёл.
— Она... сложная, — сказал он, подбирая слова. — И сейчас не до этого. Вечеринки там, твари, Хранители...
— Всегда будет «не до этого», — перебил Дзанка. — Если ждать идеального момента, умрёшь в одиночестве с цветком на тумбочке.
Энджин замолчал. Посмотрел на дверь, за которой только что скрылась Катя. На пустую кровать с её скомканной простынёй. На магнитофон, который Рудо всё-таки забрал — оставив после себя только тишину.
— Я подумаю, — тихо сказал он.
— Долго не думай, — Дзанка закрыл глаза и сложил руки на груди. — Она не вечна. И ты не вечен.
Цветок на тумбочке вздрогнул — то ли от сквозняка, то ли от таких речей.
Энджин усмехнулся, надел очки обратно и откинулся на спинку стула.
— Ты ужасный психолог, Дзанка.
— Я боец, — ответил тот, не открывая глаз. — Я говорю то, что вижу. А вижу я — парня, который влюблён в девушку и боится в этом признаться даже самому себе.
Тишина.
Энджин смотрел в потолок. Дзанка медитировал.
Цветок молчал.
И где-то за дверями лазарета уже гремела музыка, смех и топот ног — это Катя с Луной и Ремлин устраивали свою лучшую вечеринку. А Рудо просто стоял в углу и улыбался, держа в руках магнитофон.
Мир, пусть и на пару часов, снова стал нормальным.
Луна подошла к Рудо тихо — почти бесшумно, как кошка, заметившая добычу. Он стоял, прислонившись спиной к оконному проёму, сложив руки на груди. Его взгляд был прикован к Ремлин.
Та сидела на лавочке в углу двора, обхватив себя руками. Её плечи были опущены, взгляд упирался в землю. Она явно грустила. Всё ещё переживала из-за того самого «неправильного чередования» для Дзанки, которое никто, кроме неё, не считал катастрофой.
— Хочешь её подержать? — спросила Луна, кивнув в сторону Ремлин.
Рудо дёрнулся, будто его ужалили.
— Что? — переспросил он, хмурясь.
— Поговори с ней, — спокойно пояснила девочка, засунув руки в карманы куртки. — Катя так всегда делает. Ну, я заметила это за ней.
Она говорила холодно, по-взрослому — так, что Рудо на секунду забыл, что перед ним ребёнок.
— Она всегда старается быть рядом с человеком, — продолжила Луна, качнув головой. — Или, если он такое не любит, просто пытается что-то сказать. Любое слово. Даже глупое. Лишь бы не молчать.
Рудо перевёл взгляд с Луны на Ремлин. Та всё так же сидела, сжавшись в комок, и даже не поднимала головы.
— Я понял, — тихо сказал он. Помолчал. И добавил: — Спасибо.
Луна кивнула и отошла, оставив его одного. А Рудо вздохнул — глубоко, с хрипотцой — и направился к Ремлин.
Он подошёл не сзади, а сбоку — чтобы она его увидела сразу. В руках у него были мятый лист бумаги и короткий карандаш, который он стащил с тумбочки Дзанки. Ремлин подняла голову. В её глазах застыла усталая печаль.
— Слышь! — крикнул Рудо, останавливаясь рядом. Голос вышел громче, чем он планировал, и ему пришлось чуть сбавить тон. — Я вообще никогда в жизни не рисовал!
Он помахал перед её носом бумагой и карандашом. Ремлин моргнула, не понимая.
— Поэтому я не понимаю, что ты вообще чувствуешь! — продолжал он, делая шаг ближе. Его лицо было напряжённым — он явно чувствовал себя не в своей тарелке, но отступать не собирался. — Поэтому научи. Ну, хотя бы немного...
Он замолчал на секунду, сжал бумагу сильнее, будто та могла вырваться и убежать.
— И я не знаю, где в Канавестауне твои картины, — добавил он уже тише. — Поэтому хотелось бы глянуть.
Ремлин замерла. Её глаза расширились.
А потом — неожиданно, звонко, вырываясь из самого сердца — она рассмеялась.
Не горько, не через силу. Настоящим смехом, от которого дрожат плечи и появляются слёзы на глазах. Она закрыла лицо ладонями, а потом убрала руки — и Рудо увидел, что она улыбается. Впервые за последние несколько часов.
— Даже не знаю, с чего начать! — выдохнула Ремлин, качая головой.
---
Пятерка детей стояла на пороге, готовясь отправиться в Канавестаун. Ремлин, Рудо, Луна, Гита и Дир выстроились в неровную шеренгу — кто с рюкзаком, кто с зонтом, кто просто с решительным лицом.
Рудо стоял с краю, засунув руки в карманы, и смотрел вдаль с таким выражением, будто его только что приговорили к пожизненной каторге.
— И за что мне всё это... — тихо, одними губами, произнёс он у себя в голове.
Никто не услышал. Но Луна, стоявшая рядом, почему-то ухмыльнулась — будто прочитала его мысли.
---
Два часа назад
В комнате было тепло и немного тесно от навалившихся вещей. На столе — разбросанные карандаши, мятые листы бумаги, пара ластиков и одна банка с растворимым кофе, которую кто-то забыл убрать.
Ремлин сидела в центре, сосредоточенно выводя линии. Рядом с ней — Рудо, который сжимал карандаш так, будто тот собирался вырваться и укусить. Луна рисовала что-то на обрывке бумаги, высунув кончик языка от усердия. Гита и Дир сидели напротив и тихо перешёптывались, иногда поглядывая на рисунки соседей.
— Ты слишком сильно давишь, — сказала Ремлин, глядя на очередной «шедевр» Рудо. — Бумага не враг, её не надо убивать.
— Я не давлю, я стараюсь, — буркнул Рудо, но нажим чуть ослабил.
— Покажи, что получилось.
Рудо нехотя протянул ей лист. Ремлин взяла его, посмотрела — и на её лице расцвела странная, почти нежная улыбка.
— Это... это Регта, да?-спросила луна
На кривом, дрожащем рисунке угадывался силуэт человека. Кривые плечи, слишком большие глаза, одна рука короче другой — но в этом нелепом портрете было столько тепла, что луна вдруг замолчала.
— Дорогой человек, — тихо сказала она. — Для тебя.
Рудо отвернулся к окну, пряча лицо.
— Не твоё дело, — проворчал он.
Ремлин улыбнулась и бережно положила рисунок в сторону. А рядом с ним — другой. Тот самый, который она нарисовала сама. На нём была Луна. Смеющаяся, с растрёпанными волосами и розовыми солнцезащитными очками, съехавшими на нос.
— А это кто? — спросил Дир, заглядывая через плечо.
— Это Луна, — просто ответила Ремлин. — Наконец-то я могу рисовать лица. Раньше у меня не получалось.
— А теперь получается? — уточнила Гита, склонив голову.
— Теперь — да, — кивнула Ремлин и добавила чуть тише: — Кажется, я наконец могу нарисовать свой рисунок. На стене зачерователей.
В комнате повисла тишина. Все знали, что это значит. Стена зачерователей — место, где оставляют свои метки те, кто прошёл через что-то важное. Не каждый удостаивался права оставить на ней свой след.
И тут дверь открылась.
В комнату вошёл Глава — высокий, седовласый, с цепким взглядом и вечно недовольным лицом. Он обвёл комнату глазами, задержал взгляд на разбросанных рисунках, на карандашах, на склонившихся над бумагой детях.
— И чем это вы тут занимаетесь? — спросил он ровным, ничего не обещающим голосом.
Ремлин подняла голову. Не испугалась. Не отвела взгляд.
— Рудо хотел меня подержать, — сказала она спокойно, — и предложил порисовать.
— ПОДЕРЖАТЬ?! — Рудо резко обернулся, чуть не скинув со стола банку с кофе. — Я НЕ ЭТО СКАЗАЛ! Я СКАЗАЛ — ПОДДЕРЖАТЬ! ПОД-ДЕР-ЖАТЬ! Слово с двумя «д»!
— Я и говорю, — невозмутимо ответила Ремлин, даже не моргнув. — Подержать. Морально.
Луна тихо хихикнула, прикрыв рот рукой. Гита отвернулась, чтобы не рассмеяться в голос. Дир просто закрыл лицо ладонями.
Глава подошёл к столу. Посмотрел на кривой рисунок Рудо. Посмотрел на рисунок Луны, который сделала Ремлин. Взял в руки тот самый портрет, где девочка смеялась в розовых очках.
— Хорошо, — сказал он неожиданно мягко. — Ты готова. Ты наконец можешь оставить свою метку.
Ремлин замерла. Её пальцы дрогнули.
— Но сначала, — Глава положил рисунок на место и скрестил руки на груди, — вы получите задание.
Все пятеро вытянулись — кто по стойке смирно, кто просто перестав дышать.
— Вы отправитесь в Канавестаун. Одни. Без взрослых, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее усмешку. — Проведёте экскурсию. Для себя. Для неё. Для... общего развития.
— Экскурсию? — переспросила Гита.
— Экскурсию, — подтвердил Глава. — Покажете друг другу свои места. Свои истории. Свои... боли. А потом Ремлин нарисует свою стену.
Он повернулся и направился к выходу, но на пороге замер.
— И, Рудо...
— Что? — напряжённо спросил тот.
— Слово «поддержать» пишется с двумя «д», но сказал ты его не так. Я слышал. — Глава усмехнулся в усы. — Так что не отпирайся.
Дверь закрылась.
В комнате повисла тишина.
А потом Луна рассмеялась — громко, заливисто, счастливо. Гита и Дир поддержали. Ремлин улыбалась, глядя на свои рисунки. И только Рудо стоял посреди этого хаоса, сжимая в руке карандаш, и тихо ненавидел весь мир.
Но внутри — внутри он почему-то тоже улыбался.
---
Настоящее время
Пятерка детей стояла на пороге, готовясь отправиться в Канавестаун.
— И за что мне всё это... — снова подумал Рудо.
Луна ткнула его локтем в бок.
— Хватит ныть, пошли. Ты же сам хотел увидеть её картины.
— Я ничего не хотел, — соврал Рудо.
Но ноги уже сделали шаг вперёд.
Вместе с остальными.
Рудо посмотрел по сторонам. Взгляд скользнул по лицам: Ремлин — сосредоточенная, крутит в руках карандаш. Гита и Дир — перешёптываются, поглядывая на витрины. Луна стояла рядом..
Он выпрямил спину, незаметно расправил плечи и произнёс про себя, твёрдо и чётко, как приказ:
«Моя миссия — защитить их. Потому что я самый старший в этой компании.»
Он даже шаг сделал чуть шире — чтобы загор собой всех, если вдруг что. Никто не заметил. Но Рудо знал: теперь он в ответе.
---
Тем временем — в укрытии за углом
— Ну а мы всё же решили за ними проследить, — произнёс Бро, складывая руки на груди.
Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и делал вид, что просто отдыхает. На самом деле его глаза следили за каждым движением детской пятёрки.
Чуть впереди, за грудой ящиков, затаились двое. Катя и Энджин. По очереди приникали к биноклю, передавая его из рук в руки так быстро, будто от этого зависела чья-то жизнь.
— Да, Катя слишком сильно переживает за Луну, — заметил Энджин, принимая бинокль.
Катя тут же дёрнулась, выхватила его обратно и припечатала к глазам.
— Да и что! Она моя дочь! — прошипела она. — Я и тебя за неё продам!
Энджин поднял бровь.
— За сколько?
— За понюшку пороха! Не отвлекай!
Энджин вздохнул и забрал бинокль силой, перехватив её руку.
— Да не переживай ты так, — сказал он спокойно. — Не могут же бандиты быть такими идиотами, чтобы напасть средь бела дня при свидетелях?
Катя открыла рот, чтобы что-то рявкнуть, но замерла.
— А? — выдохнула она, вглядываясь вперёд.
Энджин проследил за её взглядом. На другой стороне улицы, нелепо пританцовывая на месте и оглядываясь по сторонам, стоял тот самый. Расхититель. Вечно нервный, вечно без приказов — и вечно попадающийся на глаза.
— Это он! — Катя подалась вперёд, как пружина. — Я сейчас ему...
Она уже сделала шаг, сжимая кулаки, когда Энджин схватил её за локоть и дёрнул обратно.
— Он ничего не сделает! — прошипел он, зажимая ей рот свободной рукой. — Успокойся ты! Посмотри — он один, без подмоги, и уже забыл, зачем пришёл! Такой даже мороженое не отберёт!
Катя зарычала сквозь его пальцы, но всё же замерла.
— Пусти.
— Обещаешь не нападать?
— Обещаю только подумать об этом.
— Сойдёт.
Он отпустил её. Катя поправила куртку и снова прильнула к биноклю.
---
Тем временем — у лотка с мороженым
— Мне с шоколадной крошкой! — Луна подпрыгивала на месте, пока продавец доставал порции.
— Ванильное, — коротко бросил Рудо.
— Клубничное с белым шоколадом, — улыбнулась Ремлин.
Гита и Дир взяли по фруктовому льду и отошли в сторону, обсуждая, кто громче хрустит.
Минутой позже компания расселась на парапете. Рудо умял своё ванильное мороженое за три укуса — не потому, что торопился, а потому что не умел иначе. Облизал палец. Посмотрел на пустую вафельную крошку на дне стаканчика. Потом перевёл взгляд на Луну.
У неё на губах застыла белая капелька с шоколадом. Сладкая.
Рудо сглотнул. Его мозг, уставший от ответственности и перегретый на солнце, выдал короткое замыкание. Он наклонился — быстро, как змея, — и поцеловал Луну. В губы. На секунду. Чмок.
Все замерли.
Луна расширила глаза. Ремлин выронила мороженое. Гита поперхнулась фруктовым льдом. Дир просто закрыл лицо руками.
Рудо отстранился, облизал губы — и совершенно серьёзно сказал:
— А твоё вкуснее.
— ТЫ... ТЫ ПРОСТО ХОТЕЛ МОЁ МОРОЖЕНОЕ?! — взвизгнула Луна, закрывая рот ладонью. Её щёки стали такого же розового цвета, как та самая капелька.
— А что ещё? — Рудо нахмурился, искренне не понимая, почему все на него уставились. — Ты ела слишком медленно. Оно текло.
— ЭТО БЫЛ МОЙ ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ, ИДИОТ!
— Технически, это была дегустация, — пожал плечами Рудо. — Не раздувай.
Луна в ярости запустила в него остатками вафельного рожка. Попала в лоб. Рудо даже не моргнул.
А в отдалении, за углом, Катя выронила бинокль и схватилась за сердце.
— Он... он...
— Съел её мороженое, — спокойно закончил Энджин, поднимая бинокль. — Идиот. Как и все парни в его возрасте
— Я НЕ ПРО ЭТО!
— Я знаю, — усмехнулся Энджин. — Но сейчас тебе лучше успокоиться. Иначе придётся продавать меня за понюшку пороха.
Катя замерла. Посмотрела на него. Потом снова в бинокль — где Луна уже колотила Рудо сумкой, а тот просто стоял и ждал, пока ей надоест.
— Я убью его позже, — выдохнула Катя. — Сначала — бандиты.
— Разумно, — кивнул Энджин и протянул ей вторую порцию мороженого, припрятанную в сумке. — Держи. Ванильное.
— Откуда?
— Я же не идиот, — он улыбнулся. — Всегда надо брать на одного больше.
Луна застыла.
Весь мир вокруг вдруг стал очень тихим. Словно кто-то нажал на паузу — и даже ветер перестал шевелиться. Она чувствовала только лёгкое касание губ Рудо — мимолётное, почти невесомое, как пушинка одуванчика. Тёплое. Исчезающе быстрое.
Он отстранился — и на его лице мелькнуло что-то странное. Растерянность? Смущение? Рудо, который никогда ничего не боялся, вдруг не знал, куда спрятать глаза. Он быстро моргнул, сделал вид, что смотрит на пустой стаканчик, и только потом поднял взгляд на неё.
Луна смотрела на него круглыми, блестящими глазами. Её губы чуть приоткрылись. На щеках расцвёл нежный розовый румянец — совсем как та капелька клубничного мороженого, которую он только что украл.
— Ты… — выдохнула она, и голос её вдруг стал тихим-тихим, почти шёпотом. — Ты только что…
— Мороженое, — перебил Рудо, но его голос дрогнул. Обычно твёрдый, насмешливый — а сейчас будто кто-то провёл по струнам внутри. — Оно… текло.
Он отвернулся, уставившись куда-то в сторону, но краем глаза всё равно видел её. Видел, как её пальцы сжимают пустой рожок. Как она прикусила губу — растерянно, почти испуганно.
— Ты… — повторила Луна, но уже мягче. — Ты мог просто попросить.
— А ты бы дала? — тихо спросил он, не поворачиваясь.
Она задумалась. На секунду. Потом так же тихо ответила:
— Наверное, да.
Повисла пауза. Неловкая, тёплая, странная — как солнечный луч, который пробился сквозь тучи. Рудо наконец повернулся к ней. В его глазах больше не было обычной колючей насмешки. Там было что-то другое — мягкое, почти робкое.
— Прости, — сказал он. Одно слово. Без оправданий. Без «но». Просто — прости.
Луна опустила глаза. Пальцами провела по краю рожка, стирая остатки мороженого.
— Ты… первый, — прошептала она. — Никто меня никогда…
Она не договорила. Рудо понял.
— Я знаю, — так же тихо ответил он. — И мне жаль, что это было… не так, как ты хотела.
Луна подняла на него глаза. В них блестели слёзы — но не горькие, не обидные. Какие-то светлые, как капли утренней росы.
— А как должно было быть? — спросила она едва слышно.
Рудо задумался. Посмотрел на небо. На облака, которые медленно плыли куда-то вдаль. Потом снова на неё.
— Не знаю, — честно сказал он. — Но не из-за мороженого точно.
Луна тихонько рассмеялась — тоненько, как колокольчик. И этот смех растопил последние льдинки в его груди. Рудо не улыбнулся — но уголки его губ чуть дрогнули.
— Держи, — он протянул ей новое мороженое.Такое же, как было.
— А себе? — спросила Луна, принимая рожок.
— Ванильное, — он кивнул на вторую порцию в своей руке. — Мы теперь… вроде как дегустаторы.
— Дурак, — беззлобно сказала Луна и, сделав маленький шаг, оказалась к нему чуть ближе, чем раньше.
Они стояли так — рядом, почти касаясь плечами, и ели мороженое. Не глядя друг на друга. Но улыбаясь. Каждый своим мыслям.
А в отдалении, за углом, Катя выдохнула и опустила бинокль.
— Ладно, — сказала она тихо, обращаясь скорее к себе, чем к Энджину. — Пусть живёт. Пока.
Энджин усмехнулся, забрал у неё бинокль и легонько ткнул в плечо.
— Растёшь, — сказал он. — Раньше ты бы уже бежала туда с криком «убью».
— Ещё успею, — пообещала Катя, но в её голосе не было настоящей злости. Только тепло. Только тихая радость за свою девчонку.
Солнце светило. Мороженое таяло. А двое детей на парапете просто были рядом — и этого оказалось достаточно, чтобы мир стал чуточку добрее.
---
Вечер опустился на Канавестаун мягкими сумерками. Небо над трубами и крышами окрасилось в тёплые оттенки — от бледно-розового до глубокого фиолетового, будто кто-то разлил по нему акварель. Фонари ещё не зажглись, но воздух уже наполнился той особенной вечерней тишиной, когда город замирает перед ночной жизнью.
Пятерка детей — уставшая, но довольная — наконец добралась до входа. Их силуэты показались из-за поворота: Рудо шёл первым, чуть выпятив грудь, хотя ноги уже гудели от долгой дороги. Ремлин — следом, сжимая в руке карандаш, который она так и не выпустила за весь путь. Луна — рядом с ней, иногда поглядывая на Рудо и тут же отводя взгляд. Гита и Дир замыкали шествие, перешёптываясь о чём-то своём.
У входа их уже ждали.
Катя стояла, скрестив руки на груди, и делала вид, что она спокойна. Но её глаза быстро пробежались по каждому — особенно задержались на Луне и Рудо. Энджин, как всегда, держался чуть поодаль, прислонившись к стене с зонтом за спиной. Бро — рядом с ним, кивнул ребятам, когда те подошли.
— Ну что, дошли? — спросил Бро, не скрывая улыбки.
— А то, — буркнул Рудо, но в его голосе не было обычной грубости. Только усталое довольство.
Катя шагнула вперёд, хотела что-то сказать — но заметила, как Луна невольно бросила быстрый взгляд на Рудо и тут же отвернулась. Щёки девочки чуть покраснели даже в сумерках.
— Идёмте, — сказала она вместо этого. — Вы хотели посмотреть.
Они вошли в туннель.
Это было не просто отверстие в стене — это был настоящий проход под городом. Сыровато, тихо, и воздух пах старым камнем, пылью и чем-то неуловимым, как давно забытые воспоминания. Своды туннеля терялись в полумраке, и чем дальше они заходили, тем сильнее слышалась тишина — не пугающая, а какая-то важная, будто само место требовало молчания.
Ремлин шла впереди, уверенно ведя остальных. Она знала, куда идти.
— Сюда, — сказала она тихо, и её голос эхом отразился от стен.
Туннель расширился. Они оказались в небольшом круглом зале — точнее, в тупике. Но Ремлин подняла голову вверх и улыбнулась.
— Смотрите.
Все подняли глаза.
Потолок. Не гладкий камень, как везде, а нечто совсем иное. Он был покрыт рисунками — сотнями, тысячами изображений, которые тянулись во все стороны, переплетались, накладывались друг на друга. Линии, символы, лица, сцены сражений, странные знаки и фигуры. Некоторые рисунки были яркими, будто их нанесли вчера. Другие — выцветшими, едва заметными, словно им было не одно десятилетие.
— Это стена зачерователей, — прошептала Ремлин. — Точнее… потолок.
— Почему потолок? — спросила Гита, задрав голову так сильно, что у неё закружилось в глазах.
— Потому что первые зачерователи хотели удалять людей!— ответила Ремлин. —и у него это получилось !— мысли становятся яснее.
Она первая опустилась на землю — прямо на холодный каменный пол. Легла на спину, подложив руки под голову. Остальные переглянулись и последовали её примеру.
Рудо лёг с краю, скрестив руки на груди. Луна — рядом с Ремлин, но так, чтобы оказаться чуть дальше от Рудо. Гита и Дир устроились между ними.
Катя, Энджин и Бро остались стоять у входа, прислонившись к стенам. Они не мешали. Только смотрели.
— Вот это мой любимый, — тихо сказала Ремлин, указывая пальцем вверх.
Они смотрели на первые рисунки — самые старые, почти стёртые временем. На них были люди, сплетённые в странных позах, животные с горящими глазами, круги, треугольники, линии, которые складывались в нечитаемые письмена.
А потом Луна заметила его.
— Смотрите… — прошептала она, вытянув руку вверх. — Это же…
Один символ. Небольшой, но чёткий — будто его нарисовали вчера, хотя на самом деле ему было много лет. Он выделялся среди остальных — не яркостью, а какой-то внутренней силой. Тяжёлой, древней, почти живой.
Символ «Серии Хранитель».
________________
Главу писала Катя!стараюсь писать не в прям копируя все моменты с аниме ,а добавлять свое!так интереснее я думаю:3
Дальше продолжит луна!удачи ей:3