ревность?
Баржа снова гудела от жизни, но на этот раз это был не просто джем, а небольшой акустический концерт для «своих» — друзей группы, нескольких преданных фанатов и, конечно, Лины. Она сидела на своём привычном диване, в свитере лавандового цвета и в его худи, накинутом поверх. Эта деталь гардероба не ускользнула от внимания Люка, вызывая у него прилив тёплого, спокойного удовлетворения.
Воздух был наполнен звуками нежного, меланхоличного инди-рока, который «Кошечки» играли в таком составе. Люка, стоя у микрофона, аккомпанировал себе на акустической гитаре, его голос звучал глубже и задушевнее, чем обычно. Его взгляд то и дело находил Лину, и в эти моменты его улыбка становилась менее артистичной и более настоящей.
Именно в середине одной из самых красивых стресик песен. Которые пела Роуз его взгляд, скользя по залу, наткнулся на знакомое лицо у входа. Его пальцы на секунду споткнулись о аккорд, едва слышно фальшивя. У двери, прислонившись к косяку, стояла Марьяна.
Они дружили с детства, их семьи жили по соседству. Марьяна была той самой, с кем он воровал яблоки из соседского сада, с кем прятался от дождя в гараже и слушал первые, наивные песни, что он сочинял. Потом её семья уехала в Лондон, она поступила в престижную школу искусств. Они переписывались сначала часто, потом всё реже, а последние два года общение сошло на нет. Она стала тенью из прошлого, приятным, но далёким воспоминанием.
А теперь она стояла здесь, с той же самой самоуверенной улыбкой, что и раньше, но в её глазах появилась новая, колкая острота. Она была одета с безупречной, слегка небрежной элегантностью, которая кричала о деньгах и статусе. Дорогие джинсы, кожаная куртка, которая стоила, вероятно, больше, чем все его гитары вместе взятые.
Люка быстро оправился и доиграл песню, но лёгкая напряжённость уже витала в воздухе. Как только стихли аплодисменты, Марьяна двинулась к нему, ловко обходя людей, словно рассекая волны.
«Люка! Боже, как давно!» — её голос звенел, фальшиво-сладкий. Они обнялись, и её объятие было быстрым и формальным.
«Марьяна? Что ты здесь делаешь?» — спросил он, отступая на шаг.
«Вернулась ненадолго. Решила навестить старых друзей. Слышала, у вас тут образовалась какая-то милая самодеятельность», — она окинула баржу снисходительным взглядом, который заставил Люка стиснуть зубы.
В этот момент её взгляд упал на диван, на Лину, которая наблюдала за сценой с лёгким, ничего не подозревающим любопытством. Марьяна измерила её взглядом с ног до головы, задержавшись на его худи, на её скромном свитере, на её руках, сцепленных в коленях.
«А это кто?» — спросила Марьяна, она видела что взгляд люка упал на Лину. И долго задерживался, в её голосе прозвучала ядовитая нота. «Твоя новая... группа поддержки?»
Лина, услышав это, замерла. Она не понимала контекста, но уничижительный тон был очевиден. Она почувствовала, как по щекам разливается краска стыда, и опустила глаза.
Люк почувствовал, как по его спине пробежала волна жара. Гнев, резкий и мгновенный. Он видел, как сжалась Лина, как потух её взгляд. И этого было достаточно.
«Марьяна, это Лина», — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо и громко, привлекая внимание стоявших рядом. — «Моя» —люка немного зашнулся—«подруга»
Слова повисли в воздухе. Он и сам на мгновение застыл, осознав, что сказал это вслух.Единственно возможная правда в этот момент.
Марьяна фыркнула, притворно-игриво. «О, серьёзно? Мило. Не знал, что твой тип... так радикально изменился». Она сделала паузу, давая словам набрать ядовитую силу. «Хотя, что говорить... всегда тянулся к чему-то... попроще».
Тишина вокруг стала звенящей. Роуз перестала перебирать клавиши. Айван замер с палочками в руках. Все смотрели на Люка.
И он взорвался. Не криком, а тихим, холодным, стальным гневом, который был в тысячу раз страшнее.
«Заткнись, Марьяна», — сказал он так спокойно, что по её лицу пробежала тень удивления и страха. — «Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чём говоришь».
Он сделал шаг вперёд, отрезая её от Лины, словно физически защищая её.
«Лина — самый талантливый и самый светлый человек, которого я когда-либо встречал. Её искусство, её ум, её доброта — всё это находится на уровне, до которого тебе с твоими снобистскими заморочками никогда не дотянуться».
Он говорил громко и чётко, чтобы слышали все. Чтобы слышала Лина.
«Она не «попроще». Она — настоящая. В отличие от пластикового мира, в котором ты решила утонуть. И да, она моя девушка. И для меня это честь, о которой я даже не смел мечтать».
Он повернулся к Лине, которая смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными слёз, но теперь — слёз потрясения и облегчения. Он протянул ей руку.
«Пойдём.Наш вечер только начинается, и я не хочу, чтобы его портили».
Лина, не раздумывая, вложила свою дрожащую руку в его. Её ладонь была ледяной, но он сжал её, пытаясь согреть, передать ей всю свою уверенность, всю свою защиту.
Марьяна стояла, побелевшая от ярости и унижения. «Люка, ты...»
«Всё, Марьяна», — перебил он её, даже не глядя. — «Наше прошлое закончилось пять минут назад. Не звони и не приходи больше».
Он повёл Лину к выходу, не оглядываясь на онемевшую от публики. Он чувствовал, как дрожит её рука, и его сердце сжималось от боли за неё, но одновременно с этим его переполняла какая-то дикая, ликующая ярость. Он защитил её. Он выбрал её. Перед лицом своего прошлого, перед лицом всех, он без колебаний встал на её сторону.
Они вышли на прохладный ночной воздух. Лина остановилась, всё ещё держа его руку.
«Люка...» — её голос дрожал. — «Ты... ты не должен был...»
«Должен», — твёрдо перебил он он. Он повернулся к ней, взяв её за обе руки. — «Я должен был. Никто не имеет права говорить о тебе в таком тоне. Никто. И уж тем более какая-то...» он не нашёл подходящего слова, махнув рукой в сторону баржи.
«Но она твоя старая подруга...»
«Она была моей старой подругой, — поправил он. — А ты... ты моё настоящее. И моё будущее, если ты, конечно, захочешь».
Слёзы наконец покатились по её щекам, но теперь это были слёзы счастья. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и прижалась лбом к его груди. Он обнял её, чувствуя, как её дрожь постепенно утихает.
В тот вечер Люка Куффен окончательно понял, где проходит граница его мира. И эта граница была очерчена хрупкими плечами его маленькой катастрофы, которую он готов был защищать от целой вселенной. И это осознание было слаще любой аплодисментов и громче любой сыгранной им музыки.