Предшественница

Просто мне не кажется, что большинство людей захочет так жить, говорю я. Я не сообщаю ему, что перед каждым его приходом мечусь по дому, распихивая грязную одежду по шкафам, соскребая объедки в мусорное ведро и пряча журналы с газетами под диван.

Ты – доказательство того, что это возможно, говорит Эдвард. Ты обычный человек, которого изменила архитектура.

Это ты меня изменил. Но вряд ли даже ты сумеешь перезаниматься сексом со всем городом.

К омарам Эдвард принес японский чай в бумажной обертке, напоминающей маленькую головоломку-оригами. Этот чай был выращен в районе Удзи, говорит он. Называется «Гёкуро», что буквально означает «жемчужная роса». Я пробую произнести это, и он несколько раз поправляет меня, прежде чем с притворным отвращением сдаться.

Впрочем, когда я достаю свой чайник в стиле ар деко, его реакцию притворной не назовешь.

Это еще что такое? спрашивает он.

Саймон подарил на день рождения. Не нравится?

Сойдет, наверное.

Он оставляет чай завариваться, а сам тем временем занимается омарами, которые еще живы. Взяв нож, он поддевает лезвием бронированные шлемы. С хрустом скручивает головы. Ножки еще конвульсивно подергиваются, когда он принимается за хвосты, разрезает их с обеих сторон. Быстро обнажается мясо, толстые столбцы бледной плоти. Еще несколькими движениями он снимает коричневую шкурку, снова моет хвосты холодной водой и разделывает их на сасими. Соус из лимонного сока, сои и рисового уксуса – последний штрих. На все уходит несколько минут.

Мы едим палочками, потом одно, другое, и мы оказываемся в постели. Обычно я кончаю раньше него, и сегодняшний вечер – не исключение; таков, наверное, замысел: наш секс продуман так же, как все, что он делает.

Я гадаю, что будет, если я заставлю его утратить контроль, какие откровения, какие сокровенные истины таятся за этой жесткой выдержкой? Когда-нибудь, думаю я, я это выясню.

После, засыпая, я слышу, как он бормочет: теперь ты моя, Эмма. Ты же знаешь это? Моя.

Ммм, мычу я сквозь сон. Твоя.

Проснувшись, я вижу, что его рядом нет. Я выхожу на лестницу и вижу, что он на кухне, прибирается.

Все еще голодная, я иду к нему. На полпути вниз я вижу, как Эдвард берет чайник Саймона и аккуратно сливает остатки чая в мойку. Потом раздается звон, и осколки чайника разлетаются по полу.

Я, наверное, невольно издаю какой-то звук, потому что он поднимает глаза и видит меня. Прости, пожалуйста, спокойно говорит он. Поднимает руки. Надо было сначала их вытереть.

Я тороплюсь помочь, но он меня останавливает. Не босиком. Порежешься.

Само собой, я тебе новый подарю, добавляет он. Есть хороший, «Маримекко Хенника». Или «Баухаус», очень недурной.

Я все равно спускаюсь и начинаю подбирать осколки. Ничего, говорю я. Это же просто чайник.

Да, именно, рассудительно говорит Эдвард. Просто чайник.

И я чувствую какой-то странный трепет удовлетворения оттого, что мной обладают. Ты моя.

Сейчас: Джейн

Офис Кэрол Йонсон располагается на тихой зеленой улочке в Куинз-Парк. Открыв дверь, она смотрит на меня с любопытством, едва ли не с испугом, потом быстро берет себя в руки и ведет меня в гостиную. Указав мне на диван, она сообщает, что сегодня – просто ознакомительная встреча, чтобы она поняла, сумеет ли помочь. Если мы решим продолжать, то будем встречаться в это же время каждую неделю.

– Итак, – говорит она, покончив с прелиминариями. – Что заставило вас обратиться к терапии?

– Причин несколько, – говорю я. – Например, мертворождение, о котором я по телефону сказала.

Кэрол кивает:

– Разговоры о переживании скорби помогают разобраться в нем и начать процесс отделения нужных эмоций от разрушительных. Что-нибудь еще?

– Да, мне кажется, к вам ходил один человек, с которым я связана. Я хочу знать, что ее беспокоило.

Кэрол Йонсон решительно качает головой:

– Я не могу обсуждать других пациентов.

– По-моему, этот случай особый. Видите ли, та женщина умерла. Ее звали Эмма Мэтьюз.

Я уверена: в глазах Кэрол Йонсон – явственное потрясение. Но она быстро приходит в себя.

– И все же я не имею права рассказывать, о чем беседовала с Эммой. Смерть пациента не избавляет меня от обязанности соблюдать врачебную тайну.

– Я правда немного на нее похожа?

Она медлит, потом кивает:

– Да. Я это заметила, как только открыла дверь. Вы, наверное, ее родственница? Сестра? Соболезную…

Я качаю головой. – Мы даже не были знакомы.

Она озадачена.

– Тогда позвольте поинтересоваться, как вы связаны?

– Я живу в том же доме. В доме, где она погибла. – Теперь мой черед медлить. – И у меня отношения с тем же мужчиной.

– С Саймоном Уэйкфилдом? – медленно говорит Кэрол. – С которым она встречалась?

– Нет, хотя его я тоже видела – когда он приносил цветы. Мужчина, о котором я говорю, – это архитектор, построивший этот дом.

Кэрол смотрит на меня долгим взглядом.

– То есть, если я правильно поняла, вы живете в доме на Фолгейт-стрит, как и Эмма. И состоите в связи с Эдвардом Монкфордом. Как и Эмма.

– Все верно. – Эдвард сказал, что его отношения с Эммой были всего лишь кратким романом, но я решаю не задавать наводящих вопросов.

– В таком случае, Джейн, я расскажу, о чем мы с Эммой беседовали во время сеансов, – тихо говорит она.

– Несмотря на то, что вы только что сказали? – Я удивлена тем, что она сдалась без боя.

– Да. Видите ли, есть одно условие, при котором нам разрешается нарушить врачебную тайну. – Она делает паузу. – Если это не повредит пациенту и позволит уберечь от вреда другого человека.

– Не понимаю. От какого вреда? Кому?

– Я говорю о вас, Джейн, – говорит она. – Мне кажется, вам грозит опасность.

Тогда: Эмма

Деон Нельсон лишил меня радости, говорю я. Он разбил мою жизнь и заставил меня бояться каждого встречного мужчины. Он заставил меня стыдиться собственного тела.

Я делаю паузу, отпиваю воды из стакана. В зале суда очень тихо. Судьи – мужчина и женщина – смотрят на меня со своих мест не мигая. Очень жарко, стены без окон и бежевые, адвокаты потеют в своих париках.

От скамьи подсудимых меня отгородили двумя ширмами. Я ощущаю там присутствие Деона Нельсона. Но мне не страшно. Даже наоборот. Эта сволочь отправится в тюрьму.

Я плакала, но теперь повышаю голос. Мне пришлось переехать, потому что я думала, что он может вернуться, говорю я. Меня мучили флешбэки и потеря памяти, и я стала ходить к психотерапевту. Я рассталась со своим молодым человеком.

Адвокат Нельсона, невысокая, ладная женщина в элегантном деловом костюме под черной мантией, поднимает глаза, внезапно задумавшись, и делает пометку.

Какие чувства вызывает у меня вероятность того, что Деон Нельсон выйдет под залог? говорю я. Она вызывает у меня тошноту. Он угрожал мне ножом, ограбил и изнасиловал меня самым унизительным образом, и я знаю, на что он способен. Мысль о том, что он сможет как ни в чем не бывало гулять по городу, приводит меня в ужас. Я буду чувствовать себя под угрозой, просто зная, что он там.

На последнем соображении настоял инспектор Кларк. Адвокат Нельсона наверняка заявит, что ее подзащитный не собирается даже близко ко мне подходить. А если меня пугает сам факт того, что он будет свободен, то есть риск, что я отзову показания. В таком случае все дело развалится. Сейчас я – самый важный человек в этом зале.

Судьи так и смотрят на меня. Публика тоже затихла. Пока я не начала говорить, я нервничала, но сейчас чувствую в себе силы, чувствую, что все под контролем.

Деон Нельсон не просто меня изнасиловал, говорю я. Он заставил меня жить в страхе, что он разошлет запись того, что сделал, всем, кого я знаю. Он действует угрозами и запугиванием. Я надеюсь, что система правосудия отнесется к его прошению о выпуске под залог соответственно.

Браво, говорит голосок у меня в голове.

Благодарим вас, мисс Мэтьюз. Мы отнесемся к вашим словам со всей подобающей серьезностью, доброжелательно говорит судья-мужчина. Если хотите, посидите немного на свидетельской скамье. А когда передохнете, можете идти.

В тишине зала суда я собираю свои вещи. Адвокат Нельсона уже встала и ждет разрешения подойти к судьям.

Сейчас: Джейн

– Что значит опасность? – Я улыбаюсь – такой мне это кажется нелепостью, но вижу, что Кэрол Йонсон совершенно серьезна. – Не со стороны же Эдварда?

– Эмма рассказывала… – Кэрол замолкает и хмурится, словно ей трудно нарушить это табу. – Как психотерапевт я в основном занимаюсь вскрытием неосознанных схем поведения. Если меня спрашивают: «Почему все мужчины такие?» – то я отвечаю: «Почему все мужчины, которых вы выбираете, такие?» Фрейд писал о «навязчивом повторении». Это схема, согласно которой человек постоянно отыгрывает одну и ту же сексуальную психодраму с разными людьми на одних и тех же неизменных ролях. Подсознательно или даже сознательно он пытается переписать финал, исправить что-то, что раньше пошло не так. Однако те же самые ошибки и изъяны, которые он привносит в отношения, с неизбежностью их разрушают – точно так же, как раньше.

– Как это относится ко мне и к Эмме? – спрашиваю я, хотя уже начинаю догадываться.

– В любых отношениях есть две линии навязчивых повторений – его и ее. Их взаимодействие может иметь положительный эффект. Или же разрушительный – ужасно разрушительный. У Эммы была заниженная самооценка, которая еще понизилась после того, как она подверглась изнасилованию. Как многие жертвы сексуальных преступлений, Эмма винила себя – разумеется, совершенно ошибочно. В Эдварде Монкфорде она нашла источник жестокого обращения, которого она на определенном уровне жаждала.

– Минутку, – говорю я, поражаясь. – Эдвард – и жестокое обращение? Вы с ним знакомы?

Кэрол качает головой.

– Я работаю с тем, что вызнала у Эммы. Не без труда, кстати сказать. Эмма не спешила раскрываться – а это классический признак заниженной самооценки.

– Это просто невозможно, – решительно говорю я. – Я знаю Эдварда. Он никогда никого не ударит.

– Жестокое обращение не всегда физическое, – тихо говорит Кэрол. – Одна из разновидностей – потребность в полном контроле.