27
Глава 27
Портрет, заслуживающий внимания
Резиденция Уодсвортов, Белгрейв-сквер
9 ноября 1888 г.
Я стояла в нерешительности у двери в нашу столовую, в ту самую комнату, в которой всегда завтракала, обедала и ужинала, не подозревая о том, что сажусь за стол вместе с чудовищем.
Сколько раз отец вонзал нож в мясо, воображая, что режет человеческую плоть? Какой бы разгоряченной я ни чувствовала себя по дороге сюда, сейчас я начинала осознавать реальность того, что намеревалась сделать. Мои нервы натянулись до предела, я вздрагивала от малейшего шума. Даже биение моего собственного сердца вызывало во мне тревогу.
Я понятия не имела о том, что скажет отец в свое оправдание или что он может сделать, если я его разгневаю. Меня немного успокаивало только то, что мой брат будет присутствовать при этом и он не позволит, чтобы со мной что-то случилось.
Жаль, что я не была так же уверена в отце. Скорее всего, он уже перешел границу здравого смысла. Вероятно, никакие доводы не заставят его сдаться полицейским детективам. Вероятно, мне следовало прийти вместе с Томасом и взять с собой констебля. Я слышала звяканье приборов о тарелки, которое доносилось приглушенно с той стороны двери.
Теперь было уже слишком поздно бежать за помощью.
Я взялась за дверную ручку и помедлила несколько мгновений, чтобы справиться с чувствами. Нельзя сломаться даже раньше, чем я брошу ему вызов. Если дам волю своему страху, он его почувствует и доберется до моей сонной артерии, можно не сомневаться.
Я сняла руку с дверной ручки и взялась за свое горло. Он вполне способен меня убить, как и утверждал Роберт Джеймс Лиз. Я несколько раз моргнула, собираясь с духом.
Как глупо с моей стороны не захватить с собой оружие! Почему я решила, что он пощадит собственную дочь?
Благодарение небу, Томаса нет рядом, а то бы он не преминул указать мне на все то, что я делала совершенно неправильно. Может быть, мне следует тихонько пройти обратно по коридору и выбежать в ночную тьму. У меня нет никакой поддержки и нет никакого средства для защиты.
Перед моим внутренним взором промелькнула милая мамина улыбка. Отец нечаянно погубил ее. Есть у меня оружие или нет, я не позволю ему сделать то же самое со мной.
Я расправила плечи, собирая волю для битвы, которая мне предстоит. Сейчас или никогда – я и так слишком долго мешкала. Я повернула ручку, распахнула дверь и шагнула в комнату, подобно темному ангелу, слетевшему, чтобы свершить правосудие, ярость жгла мне глаза. Распахнутая дверь с грохотом ударилась о стену.
– Здравствуй, отец… – осеклась, когда лакей уронил тарелку, и ее бело-голубые осколки разлетелись по пустому столу. Я сжала руки в кулаки, будто именно этот испуганный лакей был в ответе за все проблемы на свете, но была слишком разгневана, чтобы почувствовать себя виноватой, когда он отпрянул от моего агрессивного вида. – Где отец и брат?
– Уехали, мисс, – он с трудом сглотнул. – Сказали, что не вернутся до самого ужина.
Какое чудовищное невезение! Я потерла переносицу. Конечно, в ту ночь, когда я решила бросить вызов зверю, он должен был собраться и уехать. Вероятно, он почувствовал, что петля затягивается на его шее. Я осознала, что лакей по-прежнему смотрит на меня, открыв рот, и знаком велела ему продолжать уборку.
Вероятно, он больше испугался моего костюма, в котором можно было бы изображать на маскараде смерть. Он еще не видел меня в черных бриджах и в костюме для верховой езды, а в сочетании с моими черными как вороново крыло локонами я, вероятно, выглядела настоящим олицетворением тьмы.
– Они не сказали, когда собираются вернуться?
Он покачал головой.
– Нет, мисс, но у меня возникло впечатление, что их не будет весь вечер. Лорд Уодсворт велел оставить входную дверь открытой и приглушить свет, когда мы отправимся спать.
Я крепче сжала кулаки. Если отец причинит какой-то вред Натаниэлю, я разорву его на части раньше, чем у королевы будет возможность отдать такой приказ. Потом я немного разжала пальцы. Нет нужды пугать нашего лакея еще больше.
– Я буду в кабинете отца ждать его возвращения, – сказала я чужим, незнакомым даже мне самой голосом. – Хочу, чтобы меня не беспокоили ни при каких обстоятельствах. Вообще-то вам всем было бы лучше рано лечь спать. Вы меня хорошо поняли?
– Д-да, м-мисс. Я передам ваши пожелания другим слугам.
Я быстро вышла из комнаты и побежала по коридору, чтобы никто не видел, как сильно я дрожу. Мне очень не хотелось быть грубой, но это гораздо лучше, чем потом чувствовать себя виноватой в их гибели. Если они все запрутся в своих комнатах, им ничего не будет угрожать.
Я попробовала открыть дверь кабинета отца. Она оказалась незапертой.
На этот раз я не стала прятаться, отец пройдет прямо сюда, как делает каждый вечер, поэтому я распахнула дверь и зажгла несколько ламп в этом мрачном помещении. Я обежала взглядом запретную комнату; теперь она показалась мне не такой пугающей, как несколько недель назад. Его стол больше не казался громадным чудовищем, как в тот раз, – теперь он походил просто на большой старый письменный стол, который был свидетелем многих страшных событий.
Знакомый аромат сандалового дерева и сигар, сопровождающий отца, также не вызвал у меня судорожного сердцебиения. Я даже обрадовалась ему и бросила ему вызов: пускай он призовет для меня сейчас дух отца. Я по очереди смотрела на различные предметы, которые передавались в нашей семье из поколения в поколение, и мой взгляд остановился на толстом открытом томе. Вспомнив загадочное послание матери, переданное мне спиритуалистом, я с любопытством подошла к нему.
Там лежал медальон с фотографии, точно так, как он говорил.
Я сглотнула, борясь с недоверием. Оказывается, Роберт Джеймс Лиз не был мошенником. Какая трагедия, что Скотленд-Ярд не послушал его. Возможно, они уже давно сумели бы остановить отца. Я наклонилась ближе, читая страницы, на которых была открыта книга, пытаясь понять значение этого отрывка.
Этот том был «Потерянным раем» Джона Мильтона.
Сомнение и ужас потрясаютСмятенный дух. Со дна души егоВстает пред ним неумолимый Ад,Который он с собою носит вечноВнутри себя, вокруг себя. Не можетОн убежать от Ада ни на шаг,Как от себя укрыться он не властен.Отчаянье в нем пробудила Совесть:Он думает о том, чем прежде был,Чем ныне стал и чем в грядущем будет,Когда, свои умножа злодеянья,Он горшие страданья испытает. [6]
Мой взгляд остановился на подчеркнутом слове «Ад», и я ясно вспомнила заголовок письма Потрошителя «Из ада».
Подчеркивающие это слово линии были похожи на раны, резкие и мучительные.
Если у меня еще оставались сомнения относительно виновности отца, то они исчезли.
Он сравнивал себя с Сатаной из «Потерянного рая». Что за извращенный манифест! Значение этого отрывка сразу же поразило меня. Именно в нем Сатана усомнился в своем мятеже; в тот момент он осознал, что ад всегда будет с ним, потому что он не смог спастись от ада в своих собственных мыслях.
Сатана никогда не обретет покой и рай, как бы близко ни подошел к нему в физическом смысле, потому что прощение всегда останется недосягаемым. Он никогда не сможет изменить свои мысли, и, следовательно, ад будет вечным. Признавая это, он превращает зло в добро, совершая самые худшие деяния во имя своей версии «добра».
Я смотрела на медальон в форме сердца, когда-то принадлежавший маме. Значит, это все было ради нее? Я осторожно сняла стеклянный футляр, защищающий книгу и подвеску. Я больше не позволю отцу использовать ее как предлог для злодеяний. Я надела медальон на шею, и меня охватило приятное чувство, когда он оказался на моей груди у сердца.
Я не могла находиться возле книги; я подошла к огромному портрету, висящему на стене. Мне всегда очень не нравился этот маниакального вида мужчина в позе горделивого убийцы и лежащий у его ног убитый медведь.
Я посмотрела на медную табличку внизу картины. Она была испачкана грязью, и я протянула руку, чтобы протереть ее рукавом. Но в этот момент картина сдвинулась внутрь стены.
Я отдернула руку, чуть не выпрыгнув из собственной кожи от страха.
– Во имя Господа, что это… – Когда сердце перестало бешено стучать о ребра, я подошла на шаг ближе. Этот портрет скрывал потайной ход.
Ледяной ветер дул с темной лестницы, и выбившиеся волосы шевелились вокруг моего лица, словно змеи на голове Медузы. Я поверить не могла в то, что видела. Вниз вела изогнутая каменная лестница, которая ждала своего исследователя. Или кричала, чтобы я повернула обратно. Трудно было понять, чего требует эта разверстая пасть.
Я стояла, одной ногой перешагнув порог неизвестности, а другой – в относительной безопасности знакомой комнаты. Кошмарное ощущение проняло меня до костей, так что они, казалось, застучали друг о друга от ужаса. Это должно быть то самое место, где хранятся призы Джека-потрошителя.
Меня раздирала нерешительность, лишала способности мыслить здраво. Я сделала шаг назад, закрыла портрет. Мне следует бежать к дяде, просить его вызвать Скотленд-Ярд и Томаса. Потом мы все спустимся в ад вместе. И все же я не уходила. Я пристально изучила портрет, стерла с таблички пятно и ахнула.
Моя ладонь взлетела ко рту, страх получил новое воплощение и предстал в виде фигуры человека. Его имя было Джонатан Натаниэль Уодсворт Первый.
Тот человек, в честь которого назвали моего дядю и брата. Отец явно презирал своего брата, но он повесил его тезку у себя в кабинете, чтобы спрятать место, несомненно, полное ужасных вещей; что бы это могло значить?
Это тайный подкоп под дядю? Он ставит ему в вину то, что он не спас маму? Если тайный ход ведет в ад, виновен ли дядя в том, что показал отцу дорогу туда?
Нечто похожее на тихий стон донеслось из-за портрета. Я заморгала. Прижавшись ухом к стене, прислушалась, но услышала только застывшую тишину, хранящую слишком много тайн. Может, я схожу с ума. Стены не умеют разговаривать.
Или, возможно, еще одна беспомощная жертва томится в ловушке там, куда ведет эта лестница. Сердце мое лихорадочно билось, кровь с шумом неслась по жилам. Мне просто необходимо спуститься туда, необходимо спасти хоть одну из жертв отца! Я бросила взгляд на часы над каминной полкой. Было еще рано. Отец и Натаниэль вернутся только через несколько часов. А что, если… что, если там, внизу, Натаниэль? Что, если отец поймал его в ловушку?
Какой дурой я была! Мне не следовало ожидать, что отец будет играть по правилам. Он сказал, что уходит вместе с Натаниэлем, но это вовсе не означало, что мой брат действительно ушел из дома. Может быть, он в это мгновение там, связан и истекает кровью, обреченный на смерть.
Я больше не колебалась. Я толкнула картину и шагнула на лестницу. Какой-то слабый шум встретил меня из кажущейся бездонной глубины.
Там определенно есть кто-то или что-то.
Я собралась подобрать юбки, забыв, что не надела проклятое платье, потом чуть не оступилась, с удивлением глядя вниз. Положила ладонь на холодную каменную стену, которая указывала мне дорогу, по мере того как я все глубже спускалась во тьму, со ступеньки на ступеньку, так быстро, как только осмеливалась шагать по незнакомой лестнице.
Разумнее было бы захватить с собой масляную лампу или свечу, но мне не хотелось задумываться сейчас о своей непредусмотрительности. С каждым шагом вниз становилось все светлее, темнота уже не так давила. Должно быть, там оставили зажженную лампу – я даже не смела подумать, с какой целью.
Я содрогнулась, воображая тысячи ужасов, которые сейчас увижу. Мои шелковые туфельки неслись по камням, легкие как перышки, я прыгала со ступеньки на ступеньку. Слава богу, ноги в легких туфлях ступали бесшумно. Я забыла ботинки, когда уходила от дяди, и теперь это оказалось благословением. Легкая походка даст мне время сориентироваться, не выдавая моего присутствия.
Когда я достигла конца лестницы, меня встретил теплый свет. От одной мысли о том, что такое приветливое свечение могло предварять вход в пропасть ада, у меня кожа покрылась мурашками. За последним поворотом, перед тем как я увидела все помещение, я остановилась, прижавшись спиной к стене, и прислушалась.
Но не услышала никаких звуков, издаваемых человеком. Только тихое, ритмичное шипение и постукивание вращающихся частей парового механизма вторило ударам моего сердца. Должно быть, именно эти звуки я слышала раньше.
Пшш-чу. Пшш-чу.
Я закрыла глаза. Что бы ни издавало эти звуки, оно могло быть только чем-то ужасным.
Пшш-чу. Пшш-чу.
Запах медицинских настоев и горелой плоти доносился до моего укрытия, выворачивая мой и без того уже растревоженный желудок. Теперь мне уже не хотелось удовлетворять свое любопытство, но, если там пытают брата, мне нужно сделать этот последний шаг.
Я втянула ртом воздух, стараясь вдохнуть как можно меньше тошнотворного запаха, потом отлепилась от стены. Для этого потребовалось две попытки, но в конце концов я заставила себя войти в комнату.
Отвратительный холод страха быстро распространился по моему телу подобно крысам, разносящим Черную смерть. Я увидела лабораторию – гораздо более зловещую, чем любая из выдуманных в романах. Как и в лаборатории дяди, вдоль стен тянулись полки, уставленные банками с образцами в два-три ряда. В отличие от дядиной лаборатории, эти образцы хранились в беспорядке, а дерево, из которого были сделаны полки, выглядело полусгнившим.
Я отпрянула назад и наткнулась спиной на что-то мягкое и мясистое на полке у самой стенки. Мир перестал вращаться, когда я резко обернулась и увидела плоть, туго натянутую на механическую руку, кожа на которой была грубо сшита крупными, неровными стежками.
Судя по ее виду, отец отрубил руку по локоть, потом заменил некоторые кости пальцев и предплечья металлом перед тем, как покрыть ее украденной кожей.
Ранки от проколов иглы окружала краснота, инфекция явно разъедала эту искусственную руку. Мой корсет будто стал в десять раз теснее, и я покачнулась, внезапно задохнувшись.
Пшш-чу. Пшш-чу.
Это не может быть реальностью. Я закрыла глаза и молилась, чтобы, когда я их открою, мир снова стал нормальным, но было глупо мечтать об этом. Я проглотила желчь, быстро подступающую к горлу, когда рассмотрела подробно окровавленный предмет, на который наткнулась.
Черные волнистые линии заражения покрывали эту чудовищную руку. Пальцы с серыми кончиками дергались, ногтевые ложа высохли на стыке с металлом и костями.
Что бы отец ни пытался сделать с этой… штукой, он потерпел неудачу.
Пшш-чу. Пшш-чу.
Пар вырывался из странного устройства, заставляя мертвые пальцы сгибаться через равные интервалы. Я была так потрясена, что даже не прикрыла рукой рот.
По крайней мере, мое сердце не сошло с ума, я чувствовала его биение во всем теле, оно качало кровь так быстро, что я боялась свалиться с ног из-за его безумной спешки сбежать. Если бы отец, или даже Блэкберн, выскочил вдруг из темного угла, я бы умерла на месте.
Я медленно отошла от механической руки, покрытой плотью, и стала обводить взглядом комнату, перескакивая от одного ужаса к другому.
Пшш-чу. Пшш-чу.
Животные в банках с образцами находились в разной степени разложения, их плоть и мягкие ткани распадались в жидком аду. Грубо сделанные отвратительные объекты лежали на столах по всей мини-лаборатории. Птицы, разорванные на куски, торчали из пасти мертвых кошек, сцены жестокостей природы были выставлены с отвратительной целью – превозносить торжество сильных. Это напомнило мне о гораздо более мрачном варианте домашней лаборатории Томаса. Я подошла ближе, не в силах удержаться от желания лучше рассмотреть эти ужасающие творения.
На другой полке я заметила бутылку из-под имбирного пива, наполненную темно-красной жидкостью. Я взяла ее, повертела перед собой. Жидкость уже свернулась и превратилась в желе. Джек упоминал о ней в одном из своих писем. Он не лгал.