31.
Я уснула только под утро. Не потому что стало легче — просто организм сдался. Телефон так и лежал рядом, холодный, мёртвый. Ни сообщения. Ни звонка. Ни от Гриши. Ни от Иры. Ни от Артёма.
Мне было пиздец как страшно.
Проснулась я уже утром. Слишком обычным утром, будто ночи и не было. Будто мир не трещал по швам. Первое, что я сделала — схватила телефон. Пусто. Абсолютно пусто. Сердце неприятно ухнуло вниз.
Я молча сложила плед, аккуратно, как будто от этого что-то зависело, и пошла на кухню.
Татьяна Николаевна стояла у окна с телефоном у уха. Говорила тихо, но напряжённо. По обрывкам фраз было понятно — она что-то решала, о чём-то договаривалась, кого-то уговаривала.
— Да… понимаю… нет, не сейчас… — пауза. — Хорошо. Держи меня в курсе.
Она сбросила звонок и обернулась. Увидев меня, сразу смягчилась.
— Проснулась, родная?
Я кивнула.
— Есть новости?..
Она чуть помедлила.
— С Ирой всё хорошо. Жива, цела. Сейчас уже дома.
У меня внутри будто что-то дрогнуло — не облегчение, нет… просто ещё одна эмоция в копилку этого кошмара.
— А Гриша?.. — голос предательски сорвался.
Татьяна Николаевна вздохнула и покачала головой.
— Вот от Гриши… пока ничего.
У меня в груди будто всё остановилось. На секунду я реально перестала дышать.
— Я только что разговаривала с Лёшей… — продолжила она осторожно. — С Алексеем Николаевичем. Он сказал, что с Гришей всё хорошо. Что он жив, цел… что «всё под контролем».
— И вы ему верите? — резко вырвалось у меня.
Она посмотрела на меня внимательно. — Нет. Не до конца. Я слишком хорошо его знаю.
Я сжала руки в кулаки.
— Тут есть какая-то загвоздка… Я чувствую. Он никогда ничего просто так не делает.
Татьяна Николаевна подошла ближе.
— Оля… будь осторожна. Не делай глупостей. Лёша, каким бы он ни был, всё-таки… он не станет трогать собственного сына.
— Станет, — жёстко сказала я. — Он уже это делает.
Я чувствовала злость. Глухую, вязкую, опасную. Она кипела под кожей, вытесняя страх.
— Я, наверное, поеду домой, — сказала я, уже принимая решение.
— Хорошо, — тихо ответила она. — Только, прошу тебя, аккуратнее. И если что — сразу звони мне.
Я кивнула, но внутри уже знала: аккуратно не получится. Потому что когда трогают тех, кого ты любишь — внутри что-то ломается.
Уже дома я первым делом снова набрала Гришу.
Раз.
Два.
Пять.
Десять.
«Абонент временно недоступен».
Телефон будто издевался. У меня внутри всё сжалось — резко, болезненно. Страх накрыл волной. Настоящий, липкий. Я стояла посреди квартиры в том самом красивом платье, которое ещё вчера казалось символом счастья, и вдруг поняла, что мне в нём тяжело дышать.
Я сорвала его с себя, почти с ненавистью, и натянула домашние вещи — любимую футболку гриши, штаны. Хотелось стать незаметной, простой, живой.
Живой — это сейчас было главное.
Желудок напомнил о себе резкой болью. Я поняла, что безумно голодна, но даже это ощущалось странно — как будто тело жило отдельно от головы.
Я включила плиту, достала сковороду, начала что-то резать на автомате. Руки дрожали.
И пока масло нагревалось, я набрала Иру.
— Алло?.. — её голос был хриплым, уставшим.
— Господи… Ира, ты как? Ты жива? — слова посыпались сразу, без пауз.
— Да, Оль, я дома… всё нормально, — выдохнула она. — Но я так испугалась, ты даже не представляешь.
— Я чуть с ума не сошла… — прошептала я. — Я вообще не понимала, что происходит.
— Меня просто… — она замолчала на секунду. — Меня связали, посадили в машину. Ничего не объясняли. Я думала, это конец.
— Ира… — у меня к горлу подкатил ком. — Прости, что тебя в это всё втянули…
— Ты тут ни при чём, — сразу перебила она. — Это всё… они. Его отец. Я уверена.
Я сжала телефон сильнее. — А Гриша?.. Ты не знаешь, где он?
Ира снова замолчала. Дольше. — Я… не знаю, Оль. Я видела его последний раз там, у этого дома. Он с кем-то очень громко ссорился. Кричал. Был злой. А потом… меня просто молча увезли. И всё.
У меня внутри похолодело. — Он тебе ничего не сказал? Ни слова?
— Нет. Он даже на меня не смотрел. Будто уже всё решил… — тихо сказала она. — Мне так жаль.
Я закрыла глаза. — Ладно… спасибо, что сказала. Главное, что ты жива.
— Ты держись, ладно? — сказала Ира. — Если что — я рядом. Всегда.
— И ты тоже… отдыхай. Тебе это нужно.
Мы попрощались. Я положила телефон на стол и несколько секунд просто стояла, слушая, как шипит еда на сковороде.
Квартира была пугающе тихой.
А в голове крутилась только одна мысль:
Где ты, Гриша?..
Я всё-таки заставила себя поесть. Пару вилок — и всё.
Еда не лезла, хотя желудок ныл от голода. В голове крутилась одна мысль, настойчивая, как звон в ушах.
Сегодня концерт у Гриши.
И где он?
— Да чёрт… — вырвалось вслух.
И в тот же момент меня резко накрыло. Я едва успела прикрыть рот рукой и сорваться с места. Кухня, коридор — всё пролетело пятном. Я вбежала в ванную, упала на колени перед унитазом, и всё вышло наружу — резко, болезненно, до слёз в глазах.
Меня трясло.
— Отлично… — хрипло прошептала я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Просто отлично.
Наверное, яйца были просроченные.
Или это не они.
Я спустила воду, включила холодную. Умыла лицо, долго смотрела на себя в зеркало. Бледная. Глаза красные. Губы дрожат.
Но в них уже не было растерянности.
Была злость.
— Нет, — тихо сказала я своему отражению. — Я не буду просто сидеть и ждать.
Я вытерла руки, вышла из ванной и прислонилась к стене. Сердце всё ещё билось быстро, но мысли вдруг стали кристально чёткими.
Если кто и знает, где Гриша — это сам он и Алексей Николаевич.
Он всё это начал. Он всё это крутит. И он думает, что я испугаюсь. Что отступлю. Что сломаюсь.
Я схватила телефон, куртку, ключи.
Даже не переодеваясь толком, уже на ходу натягивая кроссовки, я вышла из квартиры.
— Я еду к тебе, — прошептала я в пустоту. — И ты мне всё скажешь.
Такси остановилось у этого чёртового дома слишком резко, будто и оно чувствовало, куда меня привезло. Я даже не стала дожидаться, пока водитель что-то скажет — выскочила, хлопнула дверью и почти бегом направилась к входу.
Внутри всё было так же холодно и дорого, как и в прошлый раз. Мрамор. Тишина. Чужая власть в воздухе.
— Где Алексей Николаевич?! — закричала я, едва переступив порог.
Охрана дёрнулась, один шагнул ко мне, перекрывая дорогу.
— Девушка, успокойтесь—
— Не смей ко мне прикасаться! — я сорвалась. — Вы хоть понимаете, что я вам сейчас тут устрою?!
Я шла вперёд, не останавливаясь, толкаясь плечом, голос срывался, но мне было плевать. Во мне кипело всё — страх, злость, отчаяние.
И тут я его увидела.
Алексей Николаевич сидел в кресле, как хозяин жизни. Спокойный. Собранный. С той самой мерзкой уверенностью, что ему всё можно. Он поднял глаза и усмехнулся.
— Опа… — протянул он лениво. — И тебе здравствуй, Оля.
— Где Гриша?! — я почти задыхалась. — Что вы с ним сделали?!
Он чуть склонил голову, будто рассматривал меня как нечто забавное.
— А ты, я смотрю, без приглашения, — спокойно сказал он. — Невежливо.
— Мне плевать на вашу вежливость! — я подошла ближе. — Где он. Сейчас. Же.
Он поднялся с кресла неторопливо, специально растягивая момент. Подошёл ко мне почти вплотную.
— А ты чего такая злая? — усмехнулся. — Или… ты ещё не в курсе?
Я замерла.
— В курсе чего? — голос предательски дрогнул.
Он посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. И в его взгляде было что-то такое, от чего внутри всё сжалось.
— Гриша, — медленно сказал он, — на тебя поспорил.
Слова ударили сильнее, чем пощёчина.
— Что?.. — выдохнула я.
Мир будто накренился. Пол под ногами стал ватным. В ушах зашумело.
— Поспорил, — повторил он холодно. — Как быстро ты в него влюбишься. Как долго продержишься. А ты оказалась такой наивной.
Я не чувствовала ног. Не чувствовала рук.
Только одну мысль, бьющуюся в голове, как в клетке:
Этого не может быть. Только не Гриша.
— Вы… Вы врёте, — прошептала я, но сама уже не верила собственным словам.
Алексей Николаевич усмехнулся шире.
— Думаешь? , — он наклонился чуть ближе. — А ты у него спроси, Оля. Если сможешь.
Он посмотрел мне за спину — и в этот момент у меня внутри всё оборвалось.
Я медленно обернулась, уже зная, кого увижу, но всё равно не готовая.
Гриша.
Живой. Целый. Без единой царапины.
И это почему-то ранило сильнее всего.
Он стоял, будто врос в пол. Плечи опущены, руки сжаты в кулаки. А глаза…
Эти чёртовы зелёные глаза. В них не было дерзости, не было самоуверенности.
Там была вина. И что-то ещё — усталость, пустота, слом.
Он смотрел только на меня.
— Оля… — почти шёпотом.
У меня внутри что-то взорвалось.
— Как ты мог?! — голос сорвался, стал хриплым. — Как ты вообще мог так со мной поступить?!
Я шагнула к нему, слёзы жгли глаза, дыхание сбивалось.
— Ты хоть понимаешь, что я пережила?! Я думала, тебя больше нет! Я представляла, как тебе больно, как тебя держат, как ты… — голос задрожал. — А ты всё это время был здесь?!
Он сделал шаг ко мне, но остановился.
— Прости… — сказал он глухо. — Оль, я...
— Не смей меня трогать! — я отдёрнулась. — Не смей говорить «прости», когда ты даже не понимаешь, за что!
Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот Гриша, который держал меня за руку в машине. Не тот, что шептал «любимая». Не тот, что смотрел на меня так, будто весь мир — это я.
— Я за тебя умирала, понимаешь?! — закричала я, — Я жила между «а вдруг он сейчас позвонит» и «а вдруг его уже нет»!
А ты… ты поспорил на меня?!
Он опустил голову.
— У меня не было выхода, — тихо сказал он. — Мне поставили условия.
— Выход всегда есть! — я рыдала. —
Всегда! Кроме одного — предательства!
Я подошла ближе, взяла его лицо в свои ледяные ладошки. Смотрела то в один глаз то в другой. Взгляд бегал. Руки дрожали.
— Скажи мне, что это не ты. Скажи, что тебя заставили. Скажи, что ты меня любишь и всё это ложь.
Он поднял глаза.
— Я не люблю тебя, — сказал он. — Это такая жизнь. Извини.
Эти слова ударили сильнее пощёчины.
— Я не могу поверить... Ты врёшь, да? — прошептала я.
Слёзы текли по щекам, я уже не вытирала их.
— Я верила тебе. Я выбрала тебя. Я была готова пройти с тобой через всё! А ты...?
Я подняла руку — и ударила.
Пощёчина прозвучала громко, гулко, будто в пустом доме. Он даже не отшатнулся. Лишь отвернул голову.
— Я ненавижу тебя, Гриша Ляхов, — сказала я сквозь слёзы.
В последний раз посмотрела ему в глаза. В эти зелёные, глубокие глаза, в которых когда-то утонула.
И всё вспыхнуло разом:
тот чёртов контракт,
наше неловкое начало,
первый поцелуй,
ночные разговоры,
его руки,
его «я люблю тебя»,
наша близость,
наша любовь.
Всё — одним болезненным комком в груди. Я развернулась. И ушла.
Это он сказал? Гриша правда это сказал? Мысли путались, цеплялись друг за друга.
«Это такая жизнь».
Я снова и снова прокручивала эти слова, будто если повторю их достаточно раз — они потеряют смысл. Станут просто звуком. Но нет. Они впивались под кожу, оставляли следы, которых не смыть.
Нет… он не мог. Это не он. Это кто-то другой. Не мой Гриша. Мой Гриша смеялся, когда я путалась в словах. Мой Гриша гладил мои волосы, когда мне было страшно. Мой Гриша говорил: «Я всегда буду рядом».
А тот, что остался позади, — смотрел чужими глазами и говорил чужие фразы.
Или это я такая глупая? Такая наивная, что поверила красивым словам? Я горько усмехнулась сквозь слёзы. Конечно, поверила. Поверила в любовь. Поверила в «мы». Поверила, что если двоим больно — они всё равно выбирают друг друга.
Слёзы снова потекли, но теперь тихо. Без истерики. Без крика. Просто текли, потому что им больше некуда было деваться.
Может, он всегда был таким. А я просто не хотела видеть. Я вспоминала мелочи, которые раньше казались неважными: как он иногда уходил от ответов, как резко менялся, как говорил «потом», «не сейчас», «ты не поймёшь».
А я кивала. Всегда кивала. Любовь не должна ломать, — вдруг чётко прозвучало в голове. Любовь не должна заставлять чувствовать себя лишней.
Я остановилась. Глубоко вдохнула. Воздух был холодный, резкий — настоящий. И в этом холоде было что-то очищающее.
Всё. Хватит. Не завтра. Не когда станет легче. Не когда он напишет или позвонит. Сейчас. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Руки всё ещё дрожали, но внутри появилось что-то новое — тонкое, но твёрдое.
Я больше не буду ждать. Не буду оправдывать. Не буду любить за двоих. Гриша остался в прошлом. Со своими решениями. Со своей «такой жизнью».
А у меня будет другая. Новая жизнь — без боли по расписанию. Без страха сказать лишнее. Без постоянного ожидания, что меня предадут.
Я не знала, какой она будет. Но знала точно — в ней будет место для меня. Я пошла дальше. Не оборачиваясь. И с каждым шагом прошлое становилось тише.