Глава 22. Письмо
Ивеллиас вошёл. Всё такой же прямой и сильный, с глазами, от которых хотелось отступить. Воздух вокруг него уплотнился, как перед грозой. Сакура проснулась мгновенно, а может, и вовсе не спала. Сидела у стены, нож в руке, взгляд на проёме.
Ивеллиас посмотрел на них. На двоих людей в заброшенной ферме: грязных, уставших, с девятьюстами долларами в кармане.
— Вы решили.
— Да, — сказал Акиро.
— Оба?
— Оба, — сказала Сакура.
Ивеллиас кивнул. Ни удивления, ни облегчения.
— Через час. У фермы. Приготовьтесь.
Он ушёл через дверь, вниз по лестнице, наружу. Как обычный человек. Шаги по мокрой траве, и ничего.
Час.
Акиро сидел на полу и смотрел на блокнот Сакуры. Она дала ему, не спрашивая. Положила рядом блокнот, карандаш и ушла вниз. Дала ему время.
Он открыл на чистой странице. Карандаш в руке. Лист белый, чуть мятый, с линейкой.
Начал.
Мам.
Остановился. Слово стояло одно, маленькое, на огромном листе. Вместило в себя всё: кухню, запах выпечки, руки в муке, голос по телефону — «ты нормально ешь?».
Мам. Я в порядке.
Ложь. Необходимая. Потому что правда — это мёртвый город, белое небо, велосипед, зелёный, с наклейкой. Без хозяина. Мама не переживёт эту правду. Не должна.
Я ухожу, но не от вас. Ради вас.
Правда. Единственная, которую он мог написать.
Позаботься об Эрике. Скажи ей клятва рыцаря. Она поймёт.
Клятва рыцаря. Ему было десять, Эрике четыре. Кастрюля на голове, деревянная ложка вместо меча. Она стояла перед ним, абсолютно серьёзная, и ждала. Он опустился на одно колено и произнёс: «Я, рыцарь Акиро, клянусь защищать принцессу Эрику от всех драконов, монстров и мальчишек из соседнего двора. Клятва нерушима». Эрика хохотала так, что кастрюля съехала на глаза, а мама стояла на крыльце и снимала всё на телефон.
Акиро остановился. Дальше нужно было написать «я вернусь». И он не знал, правда ли это.
Я вернусь. Не знаю когда. Но вернусь.
Пусть это будет правдой. Должно быть правдой. Люди Коллинза с собаками и тепловизорами могут искать их сколько угодно: через час Ивеллиас откроет проход, и эти дни перестанут считаться.
Я люблю вас. Всех. Всегда.
Подпись: «Аки». Так мама звала его в детстве. Так Эрика звала до сих пор, когда забывала, что ей четырнадцать и нужно быть взрослой.
Он вырвал страницу. Сложил вчетверо. Убрал в карман куртки.
Сакура стояла внизу, у дверного проёма. Смотрела на поле. Дождя не было. Впервые за все эти дни. Небо серое, низкое, но сухое. Ветер нёс запах мокрой земли и далёкого дыма — кто-то в посёлке топил камин.
— Написал? — спросила она, не оборачиваясь.
— Да.
— Хорошо.
Тишина. Поле, изгородь, деревянная стена. Ворона на столбе, чёрная, неподвижная, глядящая вниз.
— Сакура. Тебе... Джордж.
— Я позвонила. Пока ты спал.
Акиро посмотрел на неё. Она не повернулась. Прямая, руки в карманах, лицо обращено к полю.
— Что сказала?
— Что люблю его. Что бы ни случилось. — Пауза. — Больше ничего. Он не задал вопросов. Он... Джордж знает, когда не нужно спрашивать.
Она замолчала. Акиро не стал продолжать.
— Нужно позвонить Эрике, — негромко сказал. — Один раз. Последний.
Сакура достала телефон. Тот, который купила за наличные на вокзале в Берлингтоне. Дешёвый, кнопочный, одноразовый. Протянула ему.
Он набрал номер. Пальцы помнили даже без контакта в записной книжке, даже без экрана, даже без всего.
Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.
«Алло?»
Сонный голос. Ранее утро. Она ещё в кровати, наверное. Волосы во все стороны. Телефон на подушке, экран светит в лицо.
Акиро молчал. Секунду. Две.
«Алло? Кто это?»
Голос. Настоящий. Неподдельный. Немного раздражённый, немного любопытный. Четырнадцать лет, утро, незнакомый номер. Обычная жизнь.
Он хотел сказать что-нибудь. «Привет, мелкая.» Или: «Клятва рыцаря, помнишь?» Или просто: «Я люблю тебя.»
Не сказал. Если скажет, не сможет повесить трубку. А если не повесит, не сможет уйти.
Нажал «отбой».
Экран погас.
Сакура рядом. Не смотрела на него. Давала ему время. Секунду. Две. Три. Столько, сколько нужно.
Акиро протянул ей телефон. Она взяла. Убрала.
— Пойдём.
Ивеллиас ждал у фермы. Неподвижный, как часть пейзажа: камень, дерево, человек. Ветер трепал полы его одежды.
— Письмо, — сказал Акиро. Достал из кармана сложенный лист. Протянул. — Передашь маме?
Ивеллиас взял. Посмотрел на бумагу. На почерк, видимый сквозь сгиб. На слово «мам» в верхнем углу.
И Акиро увидел на его лице зависть. Мимолётную, горькую. К тому, у кого есть кому написать.
— Передам, — сказал Ивеллиас. Убрал письмо. — Готовы?
— Нет, — сказал Акиро.
— Хороший ответ.
Ивеллиас поднял руку, и воздух перед ним раздвинулся. Мягко и беззвучно, как занавеска. За ним был тёплый свет, золотистый, как утро, обещающее хороший день.
Акиро перед проходом. За спиной оставались поле, ферма, дождь, Земля. Мама. Эрика. Палата 312, яблочный сок, кот на пианино. Старый красный почтовый ящик. Всё, что было домом.
Впереди свет и неизвестность.
Он посмотрел на Сакуру. Она смотрела на него. Глаза тёмные, спокойные, полные решимости.
— Вместе.
— Вместе.
Они шагнули.
Свет принял их мягко. Мир за спиной стал далёким, потом маленьким, и в конце точкой. Ничем.
И Акиро подумал. Последнее, что подумал, стоя между двумя мирами: Я вернусь. Я обещал.
Раннее утро. Переулок за амбаром. Туман лежал на поле ровным слоем, и из него торчали верхушки заборов, как мачты затонувших кораблей.
Мужчина у дерева, метрах в ста от фермы. Приехал затемно, оставил машину на просёлке за поворотом, стоял и смотрел.
Видел, как двое вышли из здания. Видел третьего, который их ждал. Видел, как третий поднял руку, и воздух перед ним изменился: мягкий золотистый свет на пару секунд залил туман и мокрую траву.
Двое шагнули в этот свет. Золото сомкнулось за ними. Короткая вспышка. Тишина.
Только поле, туман, ферма с провалившейся крышей и ворона на столбе.
И больше ничего.
Коллинз простоял ещё с минуту, глядя на место, где только что были люди. Затем вынул руки из карманов и потёр переносицу привычным жестом бесконечно уставшего человека.
Развернулся и пошёл к машине.
Не оглянулся.