Адам. Хранитель Баланса

Ивеллиас не стал объяснять.

— Идите за мной, — сказал он. И пошёл вниз по лестнице. Не оглянулся, не проверил, идут ли.

Сакура у стены, нож в руке, лицо непроницаемое. Убрала нож.

Они пошли.

Внизу утренний свет, запах мокрой земли, птица за стеной. Ивеллиас посреди первого этажа, в прямоугольнике света из дверного проёма. Поднял руку.

Воздух раздвинулся.

Пространство перед ним расступилось мягко, как ткань под пальцами. За ней открылся странный цвет: что-то мерцающее и живое между серым и золотым.

— Куда? — спросила Сакура.

— Увидите.

Он шагнул внутрь. Акиро за ним. Сакура последней.

Мир.

Это выглядело как обычный мир: небо, земля, горизонт. Всё на своих местах, почти правильно.

Но небо было абсолютно белым. Ровным, пустым, лишённым глубины, похожим на потолок гигантской комнаты. Солнце отсутствовало, а бестеневой мертвенный свет шёл одновременно отовсюду и ниоткуда.

Земля под ногами сухая и серая. Акиро наклонился, коснулся её пальцами. Холодная мелкозернистая субстанция напоминала слежавшийся, спрессованный пепел.

Впереди город. Или то, что было городом.

Дома, улицы, перекрёстки, скамейки и деревья, всё оставалось на местах. Целое, без единого выбитого окна или разрушенного здания.

Но вокруг не было никого.

Ни птиц, ни ветра, ни гула проводов. Ничего. Тишина, которую слышишь.

Акиро шёл по улице, физически ощущая, что здесь жили люди. Повсюду виднелись следы прерванной жизни: покосившаяся вывеска магазина с нарисованной корзиной фруктов; прислонённый к стене детский велосипед, ждущий хозяина; горшок на подоконнике с сухой землёй и мёртвым серым стеблем.

— Сколько? — спросила Сакура. Голос звучал плоско, без эха: воздух проглатывал звук. — Сколько людей здесь жило?

— Восемь миллионов, — сказал Ивеллиас. — Плюс-минус.

Акиро остановился. Город: дома, улицы, площади. Восемь миллионов людей. Утро, вечер, завтраки, школы, работа, споры, смех, ссоры, любовь. Восемь миллионов жизней.

— Где они?

Поднял руку.

Мир мигнул.

Как наложенная плёнка, как проекция поверх реальности. Тот же город, та же улица, но — до. Люди. Толпа. Дети в школьной форме, женщина с сумками, старик на скамейке с газетой. Звуки: гул города, смех, сигнал машины. Жизнь. Обычная, нормальная, настоящая.

Девочка бежала по тротуару. Лет десяти, с рюкзаком, с косичками, в красной куртке. Торопилась, опаздывала. Акиро видел её лицо, веснушки, улыбка без переднего зуба.

Плёнка сдвинулась.

Та же девочка, та же улица. Но после.

Она стояла неподвижно, глаза открыты, рот приоткрыт. Рюкзак сполз с плеча и лежал у ног. Она не двигалась, не моргала, не дышала.

И из неё текло. Акиро не мог описать это иначе. Что-то выходило из глаз, изо рта, с кончиков пальцев, нечто среднее между жидкостью и светом. Мерцающее, тёплое, живое. Сама её жизнь медленно и непрерывно текла наружу, поднимаясь в белое небо.

Не она одна. Все. На улице, в домах, на площадях. Восемь миллионов человек, застывших, с открытыми глазами, из которых текло.

Сакура отвернулась. Акиро видел её побледневшее лицо и сжатые губы. Её дар показывал смерть. Здесь смерти не было. Только бесконечное умирание.

Плёнка погасла. Вернулся пустой город.

— Они живы, — сказал Ивеллиас. Без интонации. — Технически. Тела функционируют. Сердца бьются. Но того, что делало их ими, нет. Собрано. Использовано. И собирается до сих пор. Пока не останется ничего. Тогда тела тоже остановятся. И город станет тем, что вы видите.

Пепел. Серая земля. Белое небо.

— Когда? — спросил Акиро.

— Три месяца назад. По вашему времени.

Три месяца. Девочка с веснушками и красной курткой. Три месяца назад она бежала в школу.

— Это был защищённый мир? — Сакура. Голос собранный, но руки в кулаках.

— Нет. Далёкий, забытый. Как ваш, без защиты.

Акиро смотрел на детский велосипед у стены. Зелёный. С наклейкой дракона на раме. Кто-то прислонил его и пошёл домой. И не вернулся.

Эрика ездит на таком же.

Застряло в горле, как кость.

— Идёмте, — сказал Ивеллиас. — Есть ещё кое-что.

Они шли через город. Мимо пустых улиц, мимо застывших фонарей, мимо парка, где на скамейках лежали оставленные книги, страницы серые, буквы выцвели. Дальше окраина, поле. И обрыв.

Ивеллиас остановился у края.

Внизу равнина. Огромная, плоская, до горизонта. И на ней следы.

Это были следы титанической битвы.

Землю вскрыли глубокие чёрные шрамы, словно кто-то провёл когтями по лицу планеты. Борозды тянулись на мили, пересекаясь и расходясь, а в местах их слияния зияли огромные воронки с оплавленными, стеклянными краями.

Ивеллиас поднял руку, мир мигнул, и Акиро всё увидел.

Белое небо буквально горело, расколовшись пополам. В разломе стояли Хранители, несколько силуэтов, сотканных из чистого света и неведомой энергии. Они защищали.

А снизу, из воронок и трещин, поднималось нечто чёрное, густое и живое. Субстанция, наделённая голодом и целью. Она тянулась к фигурам в небе, пытаясь разорвать их на части.

Произошло столкновение.

Звука не было, видение было немым. Но Акиро ощутил. Всем телом. Удар, от которого земля прогнулась. Ударная волна стёрла в пепел деревья в радиусе нескольких миль — мгновенно, не оставив даже сломанных стволов.

Ближайшая, самая яркая фигура в небе приняла удар. Её свет пошёл трещинами, как стекло. Она пошатнулась, выпрямилась и ударила в ответ. Ослепительно-белый луч прорезал тьму, и на долю секунды в этом месте мир родился заново: проступила трава, цветы и голубое небо. Но тьма сразу же сомкнулась обратно.

Вторая фигура упала. Медленно, как звезда, теряющая орбиту. Свет погас. Где она коснулась земли — воронка. Та самая, оплавленная, со стеклянными краями. Хранитель погиб.

Третья фигура сжалась, вспыхнула. Взрыв, беззвучный, белый, всепоглощающий. Чёрное отступило. На секунду. На две.

И вернулось. Больше. Гуще. Голоднее.

Видение погасло.

Акиро стоял на краю обрыва и дышал. Руки тряслись. Сакура рядом — бледная, губы сжаты.

— Они сражались, — сказал Ивеллиас. — Трое Хранителей против авангарда. Даже не Властителей, авангарда. Передового отряда. Разведки. Двое погибли, третий отступил.

— А люди? — спросил Акиро. Хотя знал ответ.

— Люди были собраны до битвы. Хранители пришли после. Пытались отбить мир, но не успели.

Восемь миллионов. Собраны, как урожай. До того, как кто-либо успел прийти на помощь.

Равнина внизу лежала мёртвая, со шрамами битвы, которая ничего не спасла.

***

Их мир принял обратно. В нос ударил запах мокрой травы и сентябрьского холода, а над головой раскинулось серое небо с облаками: живое, глубокое, находящееся в движении и обещающее очередной дождь.

Акиро глубоко и жадно дышал, словно только что вынырнул со дна. Обычный воздух, наполненный пением птиц, шумом ветра и далёким лаем собаки.

Пока.

Заброшенная ферма. Ивеллиас перед ними. Ждал.

— Маяк, который ты активировал, работает, — сказал он. — Непрерывно. Восемь дней. Сигнал с временно́й сигнатурой. Такой сигнал не слышали... давно. Очень давно.

— Хранитель говорил то же самое, — сказал Акиро.

Ивеллиас не дрогнул.

— Те, кто сделал это, — он кивнул в сторону, откуда они вернулись, — уже знают о вашем мире. Первые мелкие, разведчики, будут через недели. Настоящие через месяц. Может, раньше. Существо с временной сигнатурой — слишком ценная добыча, чтобы медлить.

— И что нам делать? — Сакура.

— Есть структура. Древняя, старше любого из тех миров. Она защищает. Те миры, что под её защитой целы. Те, что нет...

Он не закончил. Не нужно было. Пепел стоял перед глазами.

— Я могу провести вас. Показать. Дальше — ваш выбор.

Тишина. Ветер. Мокрая трава.

И тогда Акиро сломался. Он просто перестал держать всё в себе.

— Мой выбор?! — выкрикнул он хриплым, надломленным голосом. — Ты ЗНАЛ! Про конфигурацию, про маяк, про то, что они придут! Ты заставил ОТЦА расставить эти точки! Ты притворялся Мирандой! Ты привёл Незнакомца и его подругу прямо к нам, и ИСПОЛЬЗОВАЛ их! Ты подкинул мне конверт! Каждый шаг, каждая встреча, каждое слово — ТЫ!

Ивеллиас смотрел на него.

— И теперь ты смеешь говорить про «наш выбор»?! Какой выбор?! ГДЕ он?! — голос Акиро сорвался. — Я был обычным студентом! У меня была нормальная жизнь, лекции, экзамены, утренний кофе! Мама звонила по вечерам! А теперь ЭТО?! Федералы, допросы, побег, фасоль из банки и город, где дети стоят с открытыми глазами и из них ТЕЧЁТ?!

Он задохнулся. Руки тряслись.

— Ты хочешь, чтобы мама и Эрика стали — тем?! Так почему ТЫ не делаешь ничего?! Ты всё знаешь! Ты можешь — вот, — он ткнул рукой в воздух, где минуту назад был проход, — ТЫ МОЖЕШЬ ВСЁ! Но ты не спасаешь — ты ИГРАЕШЬ! С отцом! С мамой! С Эрикой! СО МНОЙ!

Дрожал весь. Мальчик, который хотел домой. К маме. К Эрике. К отцу, которого больше нет. В детство, где мир был понятным, а самая большая проблема — потерянный ботинок на дереве.

Сквозь злость и отчаяние Акиро на секунду поймал его взгляд. Голубые, полные силы глаза лучились абсолютным узнаванием. Ивеллиас знал эти слова. Все до единого. Знал, какое прозвучит следующим. Он слушал крик Акиро так, как слушают заученную наизусть мелодию.

И тогда он понял.

Отец написал: «Он выглядит как Акиро. Старше». Голубые глаза напротив узнавали собственные слова, произнесённые когда-то, где-то, в совсем другое время.

Неужели.

Мысль качнулась и замерла. Он не позволил ей лечь до конца. Слишком много. Слишком невозможно. Но она уже была внутри.

Ивеллиас терпеливо ожидал с выражением, которое Акиро не мог назвать. Потому что назвать означало подтвердить то, о чём он только что запретил себе думать.

— Да, — сказал Ивеллиас. Мизинец согнулся. — Каждый шаг — мой. И каждый шаг, потому что другого пути я не нашёл. Поверь мне, искал.

— Мне плевать! — Хрипло, сквозь зубы.

— Знаю, — сказал Ивеллиас. — Мне тоже было плевать.

Сакура в стороне. Молчала. Смотрела на них обоих: на Акиро и на Ивеллиаса. Оба ломались. Один — вслух.

— Почему? — Акиро. Тише. Злость уходила, оставляя пустоту. — Зачем это всё? Хранители, Властители, Система... Неужели это так важно? Важнее мамы? Важнее Эрики? Важнее обычной жизни?

Ивеллиас посмотрел на него.

— Нет. Не важнее. Но без этого — не будет ни мамы, ни Эрики, ни обычной жизни. Не будет ничего.

Тишина.

— Я даю вам сутки, — сказал Ивеллиас. — Двадцать четыре часа. Думайте. Решайте. Вместе. Я вернусь завтра утром.

Он повернулся.

— Подождите, — впервые за всё время подала голос Сакура. — Что будет с его семьёй? И с... Джорджем?

Ивеллиас остановился, не оборачиваясь.

— Мир будет защищён. Они будут жить.

— Это не то, что я спросила.

Повисло тяжёлое молчание. Ветер шевелил полы одежды Ивеллиаса, стоящего к ним спиной. Он так и не ответил. Просто шагнул вперёд, и воздух беззвучно сомкнулся за ним.

Заброшенная ферма, серое небо, мокрая трава.

Сакура подошла. Молча. Встала рядом. Не коснулась, не обняла. Просто рядом.

Акиро дышал. Медленно. Считал вдохи, как считал секунды в камере.

— Пойдём, — сказала Сакура. — Пойдём куда-нибудь. Поедим. Посидим. Подумаем.

— Куда?

— Куда угодно. Где есть кофе и тепло.

Он посмотрел на её грязную куртку, жёлтый синяк и тёмные круги под глазами. На лицо, лишённое профессиональной брони. Просто человек, который решил остаться рядом.

— Ладно, — кивнул Акиро.

Они пошли по просёлочной дороге, мимо каменных стен и мокрых изгородей, направляясь к посёлку, которую приметили вчера.

Небо над ними оставалось серым и влажным, но в нём чувствовалась глубина и движение. Живое небо.

Акиро шагал по грязи и не мог перестать думать о мёртвом белом горизонте без единого облака. И о девочке с веснушками в красной куртке.

Сакура шла рядом. Молча, не торопя и ни о чём не спрашивая.