Адам. Хранитель Баланса

Ночью он не спал.

Сидел в кресле у окна, мама настояла, чтобы он занял кровать, он настоял обратно, она уступила после третьего раза. За стеной она спала в комнате для родственников, которую выбила у дежурного врача. Акиро слышал как ушла: медленные шаги у двери, затем тишина.

Эрика лежала на кровати. Маленькая, укрытая больничным одеялом до подбородка. Руки поверх, тонкие, на тыльной стороне левой синяк от капельницы. Лицо спокойное, без усилия. Синие кончики волос на подушке выцвели, или свет такой, больничный, который делает всё бледнее, чем есть. Лак на ногтях фиолетовый, с блёстками, облупился на мизинце.

Такие вещи замечаешь, когда не можешь смотреть на целое.

В палате пахло антисептиком и чем-то пластиковым, от трубок, от капельницы. Монитор пищал ровно, негромко, каждую секунду, и Акиро ловил себя на том, что считает эти звуки, как считал время, автоматически, без усилия. Абсолютно здоровый ритм тела, которое не хотело просыпаться.

Около двух ночи он позвонил Сакуре.

Она взяла после второго гудка.

— Эрика в коме. Я в Конкорде. Завтра вернусь.

Пауза.

— Хорошо, — произнесла она. — Я здесь.

Он положил телефон. Больше ничего не сказал. В окно был виден больничный двор: мокрый асфальт, один фонарный столб, скамейка, которую никто не занимал. По коридору прошла медсестра, каблуки по линолеуму, потом тишина вернулась.

Эрика выглядела спокойной. Слишком спокойной. Как будто внутри тела никого нет.

Он взял её за руку. Пальцы тёплые.

— Я разберусь, — прошептал Акиро. Тихо, по-японски, как говорил отец когда обещал серьёзное.

Эрика не ответила. Монитор отсчитывал пульс.

Он сидел так до рассвета, и в какой-то момент перестал считать секунды между писками монитора.

Утром пришла мама.

Волосы собраны заново, кофта та же, мятая на локтях. Она окинула взглядом Акиро, потом Эрику, потом снова его.

— Ты не спал.

— Немного.

Она не стала спорить. Подошла к кровати, поправила одеяло у Эрики — оно и так лежало нормально. Руки искали, что сделать.

— Врач придёт в девять. Обещал объяснить результаты.

— Хорошо.

Мама стояла у кровати. Молчание было другим чем ночью, не тяжёлым, просто реальным, утренним, с запахом кофе из коридора и чьими-то шагами за дверью.

— Мне нужно уехать, — сказал Акиро.

Она не обернулась сразу. Когда обернулась, лицо спокойное, но то спокойствие, которое держится усилием.

— Куда.

— В Лоуэлл. Есть кое-что, что я должен закончить. Это связано с тем почему она так лежит.

Только часы на стене и приглушённые звуки коридора.

— Ты объяснишь мне?

— Не сейчас. Потом. Обещаю.

Что-то прошло по её лицу. Не злость. Что-то старше.

— Твой отец тоже так говорил, — произнесла она. — «Потом, солнце. Не сейчас.»

Акиро не нашёл что ответить.

Мама перевела взгляд на Эрику. Потом на него.

— Иди. — Голос ровный, без надлома. — Только позвони когда доедешь.

Она отпустила его. Так же, как когда-то отпускала отца. Не могла удержать. И Акиро знал, что когда-нибудь она поймёт, насколько он похож на мужа, которого потеряла.

Он обнял её. Она держала крепко, на секунду дольше чем обычно. Отпустила первой.

В палате он попрощался один.

У кровати. Синяк от капельницы. Облупленный лак на мизинце. Всё то же, что час назад, что вчера. Ничего не изменилось.

Думал, что скажет что-нибудь. Не сказал.

Вспомнил одно утро, три года назад. Эрика разбудила его в шесть, ткнула пальцем в плечо: вставай, я нашла котёнка во дворе.

Он ворчал, натягивал куртку поверх пижамы, шёл за ней по лестнице вниз, и она бежала впереди, босая, в одной футболке, и ей было одиннадцать, и мир был таким, каким бывает только в шесть утра, когда ещё ничего не случилось. Во дворе под лавкой сидел рыжий котёнок размером с кулак. Эрика не трогала его, просто присела рядом на корточки, и лицо у неё было такое, будто она нашла что-то священное. Акиро сел рядом. Они просидели там минут двадцать, пока котёнок не ушёл сам.

Ничего не произошло. Просто утро, просто котёнок.

Он не знал тогда что запомнит это.

Акиро взял её руку осторожно, обеими руками, как берут что-то хрупкое, что может сломаться от неправильного прикосновения, и сразу почувствовал. Покалывание. Слабое, электрическое, непрерывное, от её пальцев вверх по запястью. Волоски на предплечье встали. Как от статики, которая не разряжалась.

То же, что на точках. Но слабее, живее.

Он положил руку обратно. Осторожно, точно так, как лежала.

— Я вернусь.

Вышел.

Автобус отправлялся в восемь сорок пять.

Станция пахла соляркой и чьей-то едой. На скамейке у входа сидел старик с газетой, которую не читал. Конкорд жил утром: люди с кофе, открывающийся магазин на углу, всё как всегда, и это «как всегда» ощущалось как оскорбление.

Сел в автобус. Достал листы из кармана, положил на колени.

Пять проверено. Пять смертей. Завод. Церковь. Центр — он задержался на ней. Единственная без пометки «установлено». В первый вечер он вбивал координаты подряд: карта показала центр города, перекрёсток в деловом квартале. Ничего особенного. Он тогда закрыл ноутбук и не вернулся к этому.

Сейчас вернулся.

Центр. Все остальные места вокруг него. Замок всей конфигурации.

Что-то в этих цифрах отличалось от остальных. Ощущение, что там другие правила. Что туда нельзя так, как он ходил на первые пять: просто прийти и уйти.

Туда он не пойдёт один.

Телефон показывал два непрочитанных. Миранда: «Эй, тебя не было в библиотеке. Заболел? Если нужны конспекты по матану, у меня есть, правда почерк ужасный.»

Он прочитал дважды. Хотел ответить, набрал «Семейные дела, скоро вернусь», посмотрел на слова, удалил. Набрал: «Спасибо.» Отправил.

За окном шоссе, серое небо, редкие огни встречных машин. Конкорд давно остался позади.

Убрал листы. Закрыл глаза. На обратной стороне век — облупленный лак на мизинце.