Адам. Хранитель Баланса

Новости он проверял каждое утро. Листал вниз и остановился.

Тело мужчины обнаружено в жилом доме на Норт-Черри-стрит. Полиция устанавливает личность погибшего.

Норт-Черри.

Чайник закипел, но он не встал. Сидел и смотрел на экран, пока тот не погас, разблокировал, прочитал снова, во второй раз слова могли сложиться иначе.

Встал, выключил чайник, оделся, вышел на лекцию.

На улице было холодно, и он шёл и думал: может, совпадение. Пять раз пришёл, два человека умерли.

Совпадение не складывалось.

В половине шестого вечера в дверь постучали.

Открыл. Сакура в коридоре с папкой под рукой.

Посторонился молча, как и в первый раз.

Она вошла и быстро огляделась. Карта лежала на столе, он не убрал её с утра, после новостей руки не дошли. Сакура увидела её, ничего не сказала, села.

Открыла папку, достала четыре листа и положила перед ним по одному.

Первый: распечатка с камеры. Молодой человек в тёмной куртке уходит от здания склада. Временная метка в углу.

— Воскресенье, одиннадцать пятьдесят три. Склад у железной дороги. Тело нашли вечером того же дня.

Второй лист. Фотография другого места, пустырь у моста, северный берег.

— Пятница. Двадцать третье. Тело нашли через два дня, место безлюдное. — Голос без интонации, рабочий. — Свидетель видел молодого человека там накануне вечером.

Третий. Бывшая котельная у парка.

— Та же неделя. Среда. Тоже не сразу нашли.

Четвёртый лист лёг поверх остальных.

— Норт-Черри. Свидетель видел молодого человека у входа в пятницу около восемнадцати тридцати. Тело нашли сегодня утром.

И завод пятый.

Отошёл к окну, потому что нужно было куда-то деть то, что начиналось в груди и шло вверх, к горлу.

Пять.

Руки тряслись. Он сжал их в кулаки, но тряска шла глубже, из живота, оттуда, куда добирается раньше мысли.

Не мог вернуться к столу, где лежали листы.

— Акиро.

Обернулся не сразу.

— Я не знал про склад, пустырь и котельную. Про дом — утром из новостей. Про остальных только сейчас.

— Знаю.

Обернулся. Она глядела на него. Без подозрения, без профессиональной дистанции.

Вернулся к столу. Открыл ящик, достал листы с координатами и положил рядом с её распечатками.

— Это записи отца. Все адреса в Лоуэлле. — Глядел на листы, не на неё. — Я проверял их по очереди. Завод. Склад. Дом.

Замолчал.

Она не торопила.

— Это всё? — спросила она.

— Да.

Взяла его листы с координатами, перевернула, изучила оборот, вернула. Медленно, с расстановкой.

— На заводе. Ты сказал что пришёл, нашёл тело, ушёл. — Она говорила спокойно. — Но на заводе, когда работала с телом, я тебя увидела. У будки охраны. Ты стоял там долго.

Акиро молчал.

— Ты что-то видел.

Взгляд опущен на стол.

— Что-то тёмное. Большое. Уходило между корпусами.

Кивнула, медленно.

— Я тоже видела.

Акиро перебирал пальцами по краю стола, но остановился на секунду.

— Больше ничего? — спросила она снова.

Незнакомец стоял прямо за этим вопросом.

— Больше ничего.

Задержала взгляд. Потом отвела.

— Хорошо.

Она не верила, и они оба понимали это.

— Ты собираешься продолжать, — сказала она. Утверждение.

— Да.

— Почему?

Он глядел на листы перед собой. На координаты отцовским почерком, на карандашные пометки, на последнюю пару координат, ту, что в центре.

— Потому что не знаю зачем он это делал. И если остановлюсь, то не узнаю.

Её взгляд смягчился. На мгновение, не больше.

— Тогда в следующий раз скажешь мне до того как пойдёшь. — Встала. — Не после.

Взяла папку. Дошла до двери.

Там остановилась. Секунду — спиной. Потом обернулась.

— В записях есть что-нибудь ещё? Кроме координат и узоров?

Пауза затянулась.

— Ничего, — сказал он наконец.

Сакура задержала взгляд на секунду, и вышла.

Могла задержать. Формально, достаточно оснований. Но задержанные замолкают. Свободные — говорят.

Спустилась на парковку. Сидела в машине с заглушенным двигателем.

Он солгал. Знала это так же точно, как знала что завтра утром Райт скажет ей про федералов.

Люди лгут, когда боятся, и перестают, когда доверяют. Она подождёт.

***

Акиро сидел за столом и слушал, как стихают её шаги в коридоре.

Комната стала больше. Или он — меньше.

Она ушла. Снова.

Как тогда, после Сендая. Просто исчезла, без объяснений.

Девять лет он представлял эту встречу. Что скажет. Как спросит: «Почему ты исчезла? Я искал тебя везде».

А вместо этого — допрос. Блокнот. «Где ты был между шестнадцатью и двадцатью ноль-ноль».

Она смотрела на него как на подозреваемого. Он врал ей в лицо.

Не так он это представлял. Совсем не так.

Встал и прошёл в ванную, включил воду и застыл под ней, забыв, зачем включил. Горячая вода текла по плечам, по спине. Пять человек.

Выключил. Мокрый. Полотенце висело на крючке, и он смотрел на него какое-то время, прежде чем взять.

Вернулся в комнату. Лёг на кровать. Потолок с трещиной. Та же трещина, что и вчера. Та же, что будет завтра.

Пять человек.

Сколько ещё? Сколько точек осталось? Сколько людей умрёт, пока он ходит по координатам отца, не понимая зачем?

Он не хотел этого. Не хотел быть частью чего-то, что убивает. И не хотел, чтобы Сакура смотрела на него как на преступника.

Хотел быть обычным студентом. Ходить на лекции. Есть лазанью. Звонить маме по воскресеньям.

Но обычные студенты не находят записки мёртвых отцов. Не держат за плечо умирающего человека и не убегают, когда он перестаёт дышать. Не видят существ с жёлтыми огнями.

Он хотел остановиться. Сжечь листы. Забыть координаты. Уехать домой.

Но тогда он никогда не узнает зачем отец это делал. Что значило «прости». Почему умер. И что с ним сделает незнакомец.

Он лежал и ненавидел себя за то, что не может остановиться.

И тогда он понял.

Отец тоже лежал так. Смотрел в потолок и знал, что завтра поедет на следующую точку. Знал, что кто-то может умереть. И всё равно вставал утром, надевал серое пальто, брал ключи от машины.

Акиро ненавидел его за это. Как можно выбирать то, от чего умирают люди?

А сейчас лежал на кровати и выбирал то же самое.

Поднялся, взял телефон.

Хотел позвонить маме. Набрал номер. Гудки. Один. Два. Три. Четыре.

«Абонент недоступен.»

Номер на экране не был маминым.

Пальцы набрали сами, из мышечной памяти, которая не знала, что этот номер больше не работает. Мама удалила его из контактов через год после похорон.

Отцовский номер.

Телефон лежал в руке, и Акиро не мог его опустить. Пальцы не разжимались. Он сидел, смотрел на экран с чужими цифрами, а внутри что-то трескалось, тихо, как лёд на луже под ногой.

Две недели.

Он был обычным студентом. Ходил на лекции. Ел сэндвичи. Звонил маме.

Обычный студент не набирает номер мёртвого отца в десять вечера.

Положил телефон.

Лёг. Трещина в углу потолка расплывалась и возвращалась, расплывалась и возвращалась.

Пролежал так до рассвета. До этого дня он пытался понять. Теперь функционировал.

Сел на кровать, открыл заметки. Список рос: растянутое расстояние, штырь у моста, тёплый кирпич, запоздалый звук, тяжесть, тени, зеркало.

Каждое место оставляло свой след, и следы были разные, что само по себе было важно: разные проявления, но один источник, как разные симптомы одной болезни.

Сидел с картой в руках, с последним адресом в центре, и выбор стоял перед ним как факт, а факты с ним давно перестали советоваться. Два плохих пути. Он уже знал, какой его.

Три места оставалось. Вернее, два обычных и одно другое. Центр.

Он избегал думать о ней, как избегают смотреть на солнце: чувствуешь, что нельзя, хотя знаешь, где оно.

Перевёл взгляд на будильник.

Десять пятнадцать.

Он знал без часов: без пятнадцати одиннадцать.

Вышел в коридор, на часах общежития у лифта: десять тридцать пять.

Вернулся и сел напротив будильника. Секундная стрелка шла равномерно. Но будильник показывал не то, что он знал.

Поднялся, подошёл к зеркалу на дверце шкафа. Поднял руку.

Отражение подняло руку на долю секунды позже.

Долго. Поднимал руку, опускал. Отражение повторяло с задержкой, маленькой, но стабильной.

Потом зеркало выровнялось.

Вернулся к столу и записал: будильник отстаёт на полчаса, зеркало с задержкой, около минуты.

Положил телефон экраном вниз.

За окном город жил в своём времени: люди пили кофе, шли на работу, и для каждого из них часы показывали одно и то же, и зеркала отвечали сразу.

Только он видел разницу.

Открыл список координат. Восемь точек. Пять проверено. Три осталось.

Он мог остановиться прямо сейчас. Это казалось правильным почти до тех пор, пока не думал дальше.

Если не он, то кто?

Конверт дали ему. Ему, а не маме, не Эрике. Именно ему.

Почему?

Ответа у него не было. Но конверт лежал на его столе.

«Ты опаздываешь.»

***

Вечер. Дверь заперта, на столе распечатки Сакуры, листы отца, карта с отметками, и он глядел на всё это, и чувствовал, как натянутое за последние дни начинает рваться.

«Фон. Места фонят после активации. И кто рядом, тому не повезло.»

Статистика. Пять человек, каждый с именем, с лицом, с кем-то, кто ждал их дома. Всё статистика.

Он встал. Прошёлся по комнате: три шага в одну сторону, три в другую. Остановился.

— Я не иду.

Сказал вслух. Комната услышала. Стены, потолок, фотографии на столе.

— Я не иду, — повторил. Громче. — Хватит. Пусть он найдёт кого-то другого. Пусть сам чертит свои метки. Я не муравей, и я не ключ, и я никуда больше не пойду.

Голос дрожал. От злости, настоящей, горячей, которая поднималась из живота и заполняла грудь. Злость на него, на отца, на конверт, на весь этот механизм, в который его засунули без спроса. На того, кто просто знает, спокойно и терпеливо, и от этого только хуже, чем от любой угрозы.

— Слышишь?! Я не иду!

Тишина.

Затем звук.

Изнутри. Из комнаты.

Акиро обернулся.

Никого. Комната пуста. Кровать, стол, стул, шкаф. Всё на месте.

Но на стекле окна, изнутри, буквы. Как от дыхания, когда дышишь на холодное стекло и пишешь пальцем. Буквы проступали медленно, одна за другой, кто-то писал их прямо сейчас, невидимый, стоя между ним и окном.

Э Р И К А

Акиро не двигался. Буквы стояли секунду, две, три, потом начали таять, сверху вниз, как тает конденсат. Через десять секунд стекло было чистым.

Руки вдоль тела. Злость исчезла. Осталось холод.

Он даже не пришёл. Просто написал имя на стекле. Одно слово. И этого было достаточно.

Акиро подошёл к окну и задёрнул штору. Медленно, двумя руками, до конца, так, чтобы не осталось щели. Ткань легла плотно. Держал. Пальцы на краю, и знал, что это ничего не меняет, но держал.

Потом отпустил.

Он мог позвонить маме. Спросить, как Эрика. Услышать, что всё в порядке, что она делает уроки или спорит с кем-то в чате, и успокоиться. Но он не знал, в порядке ли она. И не узнает, пока не закончит.

Сел на кровать. Взгляд прошёл по комнате: штора, стол, фотография. Карта рядом.

Взял карту. Развернул. Консервный завод.

За стеной кто-то включил музыку, приглушённую, неразборчивую. Обычный вечер, обычное общежитие.

Акиро сидел с картой в руках и слушал чужую музыку, и это был последний вечер, когда он ещё мог называть себя обычным студентом.