Цветок зла

Интимность — это тоже форма допроса. Каждое прикосновение — вопрос. Каждый вздох — попытка выведать правду. А самый страшный допрос происходит в пространстве между двумя телами, которые знают друг друга наизусть, но перестали узнавать души.

Минхо переступил порог, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Маска радушного хозяина испарилась с его лица, как пар с холодного стекла. Осталась лишь легкая усталость в уголках глаз и привычная, натренированная мягкость вокруг губ. Он увидел Джисона, стоящего посреди гостиной, с лицом, на котором усталость от смены смешалась с неотвязной мыслью.

Не говоря ни слова, Минхо подошел к нему и обнял. Крепко, по-мужски, но с такой долей нежности, что у Джисона перехватило дыхание. Он впустил лицо в изгиб его шеи, вдохнул запах кожи, мыла и едва уловимого, горьковатого аромата металла и воска, который всегда витал вокруг Минхо. Этот запах был домом. И тюрьмой.

— Что-то не так? — прошептал Минхо прямо в его ухо, губы едва касаясь кожи. Его голос был низким, бархатным, напитанным фальшивой заботой или настоящим беспокойством — черт его знает. — Ты весь напряжен, как струна.

Джисон заставил себя расслабиться в этих объятиях. Он запустил пальцы в мягкие волосы Минхо, сделал глубокий вдох. Он просто выпил. Просто старый друг. Все нормально. Все должно быть нормально.

— Нет, ничего, — его собственный голос прозвучал хрипло. — Просто тяжелый день. Очень тяжелый. Труп… новый. Детали… — Он замолчал, не в силах произнести вслух, что увидел. Обсидиановый осколок, вставленный в рану, как драгоценность. — Я даже не переоделся. Просто заехал на минутку.

Минхо отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. Его руки остались на талии Джисона, большие пальцы легкими кругами водили по ткани рубашки. Его взгляд был проницательным, сканирующим. Искал трещины. Находил.

— Тогда тем более тебе нужно поесть. Силы. — Он поймал взгляд Джисона и удержал его. — Что хочешь? Приготовлю что угодно.

Вопрос был простым. Бытовым. Но Джисон почувствовал в нем ловушку. Проверку. «Покажи, что ты все еще здесь, со мной. Что твои подозрения не съели тебя целиком».

— Не знаю, — честно сказал Джисон, отводя глаза к окну. — Что-нибудь… простое. Не хочу тебя утруждать.

— Ты для меня никогда не утруждение, — мягко ответил Минхо. Он наклонился и прижался губами к шее Джисона, чуть ниже линии челюсти. Его поцелуй был теплым, влажным, настойчивым. Он чувствовал, как под кожей бьется жилка, учащенный пульс, выдающий волнение. Затем он шевельнул губами, чтобы прошептать прямо в кожу, и его слова обожгли, как пар: «На ужин сегодня в меню — ты. Ну, и рамен, на крайний случай. Шучу.»

Это была их старая, домашняя шутка. Из первых лет, когда страсть была простой и ненасытной. Но сейчас она прозвучала иначе. Как напоминание. Как заявка на владение. Как способ перевести стрелки с неудобных вопросов в привычное, безопасное русло интимности.

Джисон засмеялся. Звук получился немного сдавленным, но похожим на правду. Он откинул голову, подставляя шею для новых поцелуев, и сам удивился, как легко его тело откликается на знакомые ласки, даже когда разум кричит о опасности.

— Рамен звучит неплохо, — выдохнул он, позволяя рукам скользнуть под футболку Минхо, нащупать знакомые позвонки, впадину на пояснице. — А насчет первого пункта меню… нужно обсудить детали.

Флирт. Игра. Танец, который они оттанцевали тысячу раз. Но сегодня каждый шаг был на острие ножа. Минхо чувствовал натянутость в мышцах Джисона, его попытки утонуть в физическом, чтобы не думать. А Джисон ловил в поцелуях Минхо странную, почти хищную сосредоточенность. Это было не просто желание. Это был осмотр. Контроль. Минхо целовал его, как будто проверял на прочность, как проверяют спайку металла — не даст ли трещину под давлением.

Они оторвались друг от друга, дыхание сбилось. Лбы соприкоснулись. Минхо улыбался той самой, истинной улыбкой, которая касалась глаз. Но глаза оставались темными, глубокими, как колодцы, в которых утонуло всё, что он когда-либо чувствовал по-настоящему.

— Иди, прими душ, — прошептал Минхо, покусывая его нижнюю губу. — Смой с себя этот день. А я начну готовить. И думать над… деталями первого блюда.

Джисон кивнул и, отлипнув от него, побрел в сторону ванной. За его спиной Минхо стоял неподвижно, следя за его уходом. Улыбка медленно сползла с его лица, оставив после себя чистую, холодную пустоту. Он подошел к окну, выглянул на пустую улицу, где час назад стояло такси. Его пальцы нервно постукивали по стеклу. Он знал, что Джисон что-то заподозрил. Не всё. Но семя было посажено. Теперь нужно было поливать его нежностью, осыпать удобрениями из страсти и заботы, чтобы оно проросло не колючим чертополохом правды, а вьюнком слепого доверия.

В ванной, под струями почти кипятка, Джисон стоял, упираясь ладонями в кафельную стену. Он пытался сжечь водой ощущение тех губ на своей шее, память о безумных глазах того «друга», о леденящей точности нового преступления. Он вспомнил, как Минхо сказал: «Он, кажется, немного перебрал». Но от того человека не пахло алкоголем. От него пахло страхом. Глубоким, животным, испуганным до смерти страхом.

Он закрыл глаза. С одной стороны — любовь всей его жизни, муж, который ждал его все эти годы с тишиной и ужином. С другой — цепочка улик, сходящихся в одну точку. И в самом сердце этого противоречия — фраза, которая теперь эхом отдавалась в его черепе: «На ужин сегодня в меню — ты.»

Он вдруг с абсолютной, леденящей ясностью понял, что это не шутка. Это было предупреждение. Или предложение. Минхо всегда говорил именно то, что имел в виду. Просто смысл его слов всегда был спрятан на один уровень глубже, чем казалось.

Джисон выключил воду. Дрожал не от холода. Он должен был сделать выбор. Продолжать ужинать с монстром, притворяясь, что не чувствует вкуса крови в изысканном соусе. Или отодвинуть тарелку и посмотреть ему в глаза. Но хватит ли у него сил выдержать этот взгляд?

А на кухне Минхо тонко нарезал свинину для рамена. Его движения были точными, быстрыми. Он знал, что время тикает. Что игра вступает в самую опасную фазу. И что следующей его работой, самой сложной и изощренной, может стать не создание украшения, а создание алиби для самого себя. Навсегда. Или создание последнего, самого совершенного «украшения» из того, что он любил больше всего на свете. Мысль была спокойной, лишенной пафоса. Просто одним из возможных вариантов развития событий. Как выбор между солью и перцем.