Трещины
Возвращение в Хогвартс на второй курс было похоже на вход в кошмар, сценарий которого Луна знала наизусть. Каждый камень, каждый портрет напоминал ей о грядущем ужасе: петухи, надписи кровью, окаменевшие жертвы, Джинни в Тайной Комнате. Она несла это знание в себе как ледяной шар в груди, от которого холодели пальцы и застывало выражение лица.
И она сразу увидела Джинни Уизли.
Та сидела за столом Гриффиндора, затерявшись среди шумной, рыжей гурьбы братьев. Особенно на фоне Фреда и Джорджа, что-то горячо споривших о новой формуле для «Ушных Бифштексов», или Рона, с гордостью демонстрировавшего потрёпанную, но якобы «очень крутую» книгу о квиддиче. Джинни была бледна, как мел. Её пальцы судорожно мяли край мантии. Когда Перси, её брат-префект, наклонился к ней с каким-то замечанием (вероятно, о правилах или расписании), она вздрогнула всем телом, будто её хлестнули плетью. В её глазах не было подросткового раздражения — только дикий, несмываемый страх.
Она взяла его. Мое предупреждение не остановило. Оно лишь добавило ещё один слой кошмара, — холодно констатировал внутренний голос Луны. Теперь она боится не только дневника, но и моего голоса в своей голове. Идеальный шторм для паразита.
Драко, сидевший рядом, фыркнул.
— Смотри-ка, Уизли-младшая. Кажется, она уже пожалела, что валялась в одном гнезде с грязнокровками, — пробормотал он, но без привычного злорадства. Его тон был скорее… диагностирующим. Луна бросила на него быстрый взгляд. За лето он вытянулся, а в глазах появилась не детская надменность, а нечто более жёсткое — отражение тревог отца. Луциус явно вкладывал в него новые установки.
— Оставь её, Драко, — тихо, но чётко сказала Луна, не отрывая взгляда от Джинни. — Нападать на того, кто уже сломлен — не стратегия. Это глупость, которая привлекает ненужное внимание. К себе.
Он обернулся, удивлённый. В её тоне была не просьба, а расчёт.
— Стратегия? — переспросил он, понизив голос.
— Именно, — кивнула она, наконец глядя на него. — Насмешка даст тебе минуту сладости. Наблюдение может дать силу. Информацию. Посмотри на неё. Что ты видишь, кроме страха?
Драко прищурился, вглядываясь в Джинни с новой, холодной аналитичностью, которой его учил отец.
— Она… чего-то стыдится. Боится, что её уличат. И постоянно что-то ищет глазами… или кого-то.
— Хорошо, — сказала Луна, и в её голосе прозвучало нечто, отдалённо похожее на одобрение. — Вот и наблюдай. Но держи это при себе. Сила, о которой не кричат, — самая прочная.
Она сама наблюдала без устали. Видела, как Джинни на уроках сжималась в комок, будто пытаясь стать невидимой. Видела, как та лихорадочно что-то писала в потрёпанной чёрной тетрадке на задней парте Защиты от Тёмных Искусств (которую вёл невыносимо самодовольный профессор Локхарт), а потом, спохватившись, с ужасом захлопывала её, прижимая к груди, и озиралась дикими глазами.
Он с ней говорит. Он уже пьёт её.
Луна знала, что время работает против неё. Первые звоночки — смерть петухов Хагрида — уже должны были прозвучать. Она не могла ждать. Нужно было действовать через тех, кто был ближе всего к Джинни, но при этом оставался вне подозрений в серьёзности. Её выбор пал на Фреда и Джорджа Уизли. Не на Перси, погружённого в карьеру, и не на Рона, который был слишком поглощён своей дружбой с Гарри. Близнецы же были идеальны: они видели всё, их считали шутами, а значит, их повышенный интерес к сестре можно было списать на очередную шалость.
Она выследила их, когда они, пахнущие порохом и приторной сладостью экспериментальных конфет, выскальзывали из потайного хода за портретом Дамы в Розовом.
— Шалопаи, — произнесла она ровно, выходя из тени каменной арки.
Они замерли в идеальной синхронности, их лица озарились одинаковыми ухмылками.
— О! Голос из тумана! — воскликнул один (Фред, если судить по чуть более хрипловатому смешку).
— Наблюдатель снизошла до смертных! — добавил Джордж, делая театральный поклон.
— Замолчите и слушайте, — её голос упал до ледяного, пронизывающего шёпота. Вся игра исчезла. — Это не шутка. Вашей сестре грозит настоящая опасность. Не школьная, не смешная. Та, после которой не отряхнёшься.
Ухмылки сползли с их лиц, сменившись настороженностью.
— Джинни? — спросил Джордж, и в его глазах мелькнула мгновенная, братская тревога. — Она просто… адаптируется. Первый курс, тоска по дому…
— Не лгите себе, — резко перебила Луна. — Вы видите то же, что и я. Она не тоскует. Она в панике. И у этой паники есть причина. Вещь. Книга. Дневник.
Она сделала паузу, давая слову прозвучать.
— Дневник? — переспросил Фред, его брови поползли вверх. — У Джинни? Она всё пишет в старые пергаменты, которые Перси ей отдаёт. И то, только если очень припрет.
— Проверьте, — настаивала Луна. — Ищите то, что она прячет. То, с чем разговаривает. И если найдёте… не читайте. Не пытайтесь писать в него. Даже не прикасайтесь к нему голыми руками. Просто запомните, как он выглядит. И… постарайтесь узнать, откуда он у неё. Это может быть важнее всех ваших взрывных печений, вместе взятых.
Они переглянулись. Между ними пробежал беззвучный диалог. Любопытство, солидарность против общего «взрослого» мира, и та самая братская забота, которую они тщательно маскировали под баловство, — всё это смешалось.
— Ладно, Наблюдатель, — наконец сказал Фред, и в его тоон появилась несвойственная ему серьёзность. — Будем по-тихому следить. Но если это окажется просто девичьим дневником про какие-нибудь сердечные тайны…
— …то вы мне будете должны большую услугу, — закончила за него Луна, и в уголке её рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Согласны?
— Идёт, — кивнули они в унисон. Сделка была заключена. Теперь у Луны появились глаза и уши внутри самого эпицентра надвигающейся бури.
---
А буря приближалась. Первых петухов Хагрида нашли мёртвыми через две недели. Слух облетел школу мгновенно, обрастая нелепыми подробностями. Но Луна видела главное: на лицах преподавателей, особенно МакГонагалл и Снейпа, появилась та же напряжённая тень, что и в её памяти. Игра началась по-настоящему.
На уроке зельеварения, когда они варили простой эликсир для лечения фурункулов, Луна почувствовала на себе тяжёлый, неотрывный взгляд. Профессор Снейп медленно обходил класс, его чёрные глаза, как щупальца, ощупывали каждого ученика. Он остановился за её спиной, наблюдая, как её руки с автоматической точностью измельчают змеиные клыки.
— Мисс Малфой, — его голос прозвучал прямо над её ухом, тихо, так, что слышала только она. — Вы выглядите… озабоченной. Не дают покоя школьные слухи?
— Нет, профессор, — так же тихо ответила она, не прерывая работы. — Меня беспокоит непредсказуемость некоторых переменных. Особенно тех, что могут навредить репутации… определённых семей.
Он молчал несколько секунд.
— Бдительность — добродетель, — наконец произнёс он. — Но паранойя — слабость. Помните, самая опасная тень — та, что отбрасывает свет внутри вас самой. Не дайте ей разрастись.
Это было не упрёк. Это было предостережение. И признание того, что он видит её борьбу. Он отступил, продолжив обход, но связь была установлена. Он знал, что она что-то замышляет. И, кажется, не собирался ей мешать. Пока она играла по его правилам.
Тем временем Джинни таяла на глазах. Она стала похожа на испуганного зверька, который чует капкан, но не видит выхода. Как-то раз в библиотеке Луна стала свидетелем сцены: Джинни, рыдая, пыталась что-то вырвать из своей сумки, но словно не могла заставить себя это сделать. Рядом стояла Гермиона Грейнджер, пытавшаяся её успокоить.
— Джинни, что случилось? Дай я посмотрю!
— Нет! — выкрикнула Джинни с такой силой, что даже мадам Пинс подняла голову. — Нельзя! Он… он не любит, когда его показывают!
И она убежала, оставив Гермиону в полном недоумении.
«Он». Луна мысленно отметила это. Джинни уже говорила о дневнике, как о живом существе.
В тот же вечер Фред Уизли нашёл Луну в укромном уголке гостиной Слизерина (он пробрался туда под мантией-невидимкой, что она сразу почуяла — его присутствие резало её отточенные чувства, как фальшивая нота).
— Нашёлся, — прошептал он прямо в пустоту перед ней, и его голос звучал без тени шутки. — Чёрный, кожаный, старый. Лежит у неё на дне сундучка. Она с ним разговаривает. И… он ей отвечает. Чернилами появляются. Мы видели.
— Откуда он? — тут же спросила Луна.
— Не знаем. Сказала, что купила у «Боргин и Беркс» среди старых учебников. Но это ложь. Мы там бываем чаще неё, и таких книг на прилавке не было.
Луна кивнула. Всё сходилось.
— И что теперь? — спросил невидимый Фред.
— Ничего. Только наблюдать. И быть начеку. Если она куда-то пойдёт ночью, особенно в запретные места… следуйте за ней. Но не в одиночку. И будьте готовы кричать петухом, если что. Буквально.
Фред усмехнулся, но смешок получился напряжённым.
— Понял. До связи, Наблюдатель.
И его присутствие исчезло.
Луна осталась сидеть в кресле, глядя на огонь в камине. Она сделала всё, что могла, на этом этапе. Задействовала союзников. Посадила семя сомнения. Наблюдала. Но внутри неё росла новая, опасная мысль. Она знала, чем всё кончится в каноне: Гарри убьёт василиска, уничтожит дневник. Но теперь, с её вмешательством, не станет ли Джинни ещё более неуправляемой? Не приведёт ли её страх к более страшным последствиям? И самый главный вопрос: должна ли она, Луна Малфой, сделать следующий шаг? Не просто подсказать, а попытаться уничтожить дневник сама? Рискнув всем?
Пока она размышляла, по стене в дальнем конце гостиной поползла трещина. Небольшая, почти незаметная. Но из неё сочилась влага. Луна подошла ближе и прикоснулась пальцем. Вода была тёплой, солоноватой на вкус.
Слёзы. Плачущие стены. Финальный акт приближался. И ей нужно было решить — останется она зрителем в этой пьесе, или пора выходить на сцену, даже если её роль в оригинальном сценарии прописана не была.