The god that failed

Апатия запивается литрами кофе и кипами работы. Тэхен не слушает намджуновых доводов, сломавшихся под сокджиновым напором, строгого и непоколебимого: бесполезно. После двухдневного беспробудного запоя, проснувшись на ледяном полу и найдя в ванной лужу коньяка и блевотины, Тэхен решил, что так продолжаться не может. Еще немного спиртного и он задряхлеет, посереет и осунется, превратившись в старого алкоголика, а после умрет не бесполезнее бесчисленных отчетов и выписок личной информации всех бандитских группировок, на которых удалось накопать хотя бы пару предложений. Вычистив квартиру до блеска и продрав трезвое сознание сквозь толстую пелену накатных головных болей, Тэхен устроился за вытащенным из угла письменным столом, заварил целое ведро эспрессо и пропал за снежными сугробами листов на несколько суток.

За все эти дни его никто даже не пытался навестить, все забыли о таком доселе эксцентричном и шумном человеке, как Ким Тэхен, у которого наигранная самооценка достигает Эвереста и вечные сто процентов за пазухой, взгляд с карамельно-хмельной поволокой безумия и умело скрытый за толщей позерства острый ум. Тэхена предали и кинули надоевшей игрушкой, поняв, что та совсем замусолилась, истерлась яркая краска, полопались местами швы. Претенциозный мудак сменился на что-то мягкое, загнанное в темный угол. Обнаженная, горящая голыми углями искреннего я, тэхенова душа не нужна была никому. Спасение и кислород удалось найти только в работе. Порой иллюзорные проблески истины высекали неглубокие порезы надежды на груди, но быстро зарастали разочарованием.

Тэхен бился в никуда, прекрасно осознавая это.

Он мог, конечно, пойти по лезвию и порезать пятки о свое шестое шутливое правило: секс и наркотики – лучшее лекарство, сделав его далеко не веселым, а до боли реальным и конечным. Саморазрушение всегда стояло у него на первом месте, но не в этот раз, когда на волоске висела не его, облезлая и истраченная, тэхенова, жизнь, а чонгукова – молодая, только расцветшая, пусть и с оборванными лепестками и подрезанными корнями, шанс еще был. И Тэхен был готов, во что бы то ни стало этот шанс, пусть триллионный, реализовать. 

Заворочавшись во сне от неудобной позы, он причмокнул губами, нахмурился, словно от привидевшегося кошмара, оттолкнувшись ладонями от столешницы, резко выпрямился. Острая боль пронзила затекшую поясницу, к щеке прилип помявшийся лист со слюнявыми пятнами. Тэхен издал заунывный стон, откинувшись за подскочившую от стремительного удара спинку кресла; за окном выла и вертелась непогода, дождевые капли хаотично измазывали стекло, скрещивались и сталкивались толстые струи. 

Три месяца подряд лето плачет навзрыд, будто наблюдая за происходящим с высоты птичьего полета. Уже середина августа. Тэхен спасается от апатии в литрах кофе и кипах бессмысленной работы.

…Три сильных глухих удара в дверь рассеивают дремоту, за порогом кто-то надрывается, разбивая кулак, а Тэхен останавливает сладкий зевок на половине, резко оглядывается, навострив уши. Кто это может быть? У Чимина есть ключи, а Намджун и Сокджин обычно по-деловому предупреждают о приходе звонком, остальным он не понадобится даже при апокалипсисе. В воздухе неприятно веет незваными гостями, Тэхен напрягается, крадучись подступает к двери, в который раз жалея, что не имеет при себе оружия. Вновь три удара, бьют, словно по вискам, потная ладонь соскальзывает с ручки, дверь раскрывается с заминкой, лязгая.

- Здравствуйте, Ким Тэхен, верно? Вам письмо, - быстрый и громкий поток слов врывается в уши небольшими помехами, фонит перепадами звуковых волн. 

Перед Тэхеном – почтальон с набитой письмами сумкой наперевес, в неприметной темно-синей толстовке и утопающим в тени козырька кепки лицом. По-хорошему бы насторожиться, ведь Тэхен официально в квартире не прописан, фальсифицирует документацию, уклоняясь от счетов и налогов, в вечных бегах от переписи населения – ему элементарно не приходят письма. Однако сейчас в его руках неудачно мнется небесно-голубой конверт с чернильно-выведенным – «Ким Тэхен», залепленный восковой бордовой печатью, на которой герб – окровавленное нефтяными сгустками человеческое сердце, кажется, еще бьющееся меж подушечек пальцев. 

Тэхен вздрагивает, крепко зажмурившись, где-то он уже его видел. Загнанные в темницу забытья воспоминания возвращаются колкими отрывками и кошмарными помехами, то, что так яро пытался подавить, вырывается наружу глубокими морщинами на лбу и до ледяного раскаленным воздухом. Тэхен выдыхает сдавленно, мотая головой, а на внутренней части сжатых век прошивается картина: голый подвал; меткие удары железного лома; тело, словно тисками, стянуто грубыми веревками; дышать выходит через раз – надсадно и хрипло. У Тэхена, кажется, внутреннее кровотечение и красные зубы, скалящиеся от нервного смеха, а затем вновь раздраженный удар, покореженный хрип, стул опрокидывается, Тэхен выплевывает кровавые сгустки. Он весь забрызган взбесившейся кистью неумелого художника, испещрен кровоподтеками и проступающими синяками, а перед глазами мельтешит железная рукоять лома и дорогостоящий пиджак с позолоченной вышивкой, на ней – герб, налитое трепыхающееся человеческое сердце. Тэхен медленно закрывает глаза, проглатывая еще один удар, мозг улавливает проскользнувшую на вышивке надпись: «После больницы – мы. Коман».* 

Он резко распахивает глаза, прогоняя иллюзию, в руках все еще крепко сжат конверт, а пальцы сдавливают печать, кровоточащую болезненными воспоминаниями. Переведя дыхание, Тэхен поднимает голову на почтальона, решив запоздало невинно поинтересоваться, от кого письмо, но никого перед собой не находит. За углом проскальзывает тень, в шахте жужжит лифт – опоздал. Мелькает мысль сорваться вниз по лестнице и перехватить явно подставного парня, но страх берет верх, Тэхен медленно заползает обратно в квартиру и громко щелкает засовом, запираясь на ключ. В висках пульсирует в сумасшедшем ритме.

Коман. Коман. Коман – высокомерие, но только не в этом случае. После больницы – морг, их карминовые безжалостные лапы и смерть без почестей. В тот раз его пощадили, скинули бессознательное тело возле отделения скорой помощи на суд фортуны и поворот судьбы, решив, что еще рано загрязнять их бизнес подобной швалью, которой являлся Ким Тэхен. Его выкинули, но с предупреждением, что время придет, оно обязательно приходит для каждого никому ненужного уличного проходимца, о котором никто после не будет вспоминать. Тэхен скоротает последние деньки в морге, а дальше хуже, дальше – Коман. 

Он даже смутно помнит причину, по которой оказался в вонючем подвале, где его пытали двое суток без передышки, продолжая повторять один и тот же урок: Коман жестоко наказывают тех, кто суется в их дела без спроса. Тэхен выучил, уяснил и повторял как заведенный, захлебываясь алыми ручьями, льющимися из разбитого носа. Тогда он впервые узнал, как пахнет смерть, какой на вкус страх, осознал, что не всемогущ в этом мире, понял, насколько неимоверно ломко человеческое тело и гибко шокированное сознание. Из людей можно лепить что угодно и кого угодно, стоит только нажать на нужную точку, немного подкрутить винтики и выдать идеально запрограммированную модель. Тэхен пытался сражаться, но был слишком слаб, всего лишь девятнадцатилетним любопытным мальчишкой, обворовывающим фруктовые ларьки и сующимся туда, куда не следует. Он думал, что стоит лишь захотеть, и весь мир окажется у твоих ног, стоит лишь не терять надежду, и все обязательно сбудется, но как же он ошибался. Все надежды разбиты, а мечты мертвы, в этом мире подобным ему позволено только выживать, вечность слоняясь по гнилостным улицам в обманных попытках отыскать пропитание. Без масштабной лжи никак, не стоит искать в людях честность – споткнешься. 

Как ни странно, Коман научили его многому, заставили встать на ноги и продолжать существовать, пусть и без улыбки – с фальшивым оскалом, напускной надменностью и, самое главное, высокомерием. На внутренней стороне черепной коробки глубоко вырезалось: «После больницы – мы. Коман».

Тэхен приходит в себя у забитого бумагами стола. Он расшвыривает пачки, зарываясь вглубь, пытаясь найти одну единственную, заветно ужасающую, выложенную очевидностью на поверхности. И он находит толстую намертво запечатанную папку с тем самым чернильным гербом на весь титульный лист. Тэхен затравленно сглатывает – как же он был глуп. Вся информация и истоки здесь, перед ним, в голубом конверте, тяжелых листах и дрожащих руках – под носом. Он бегло пролистывает содержимое папки, все больше убеждаясь в верности гипотез, все улики сходятся. Коман – многолетний подпольный стержень преступного мира, взращенный в грязи и иле, профессионально занимающийся контрабандами в США и страны Азии, ежедневно тысячами сбывающий оружие, наркотики и человеческие органы, не моргнув и глазом. Они кровожадны и жестоки, расползлись, словно раковые опухоли филиалами в Китае, Японии, Таиланде… сквозь страны заглатывающей нефтью тянутся смертельные сети их черного рынка.

Тэхен тяжело дышит, комкая в руках конверт, оседает на пол и поджимает к груди колени. Ему как никогда страшно. Вспоминаются слова Сокджина, гласившие: сообщить в обязательном порядке о полученной информации, иначе станет только хуже. Он задумывается на пару секунд, сжимая в пальцах собственную погибель и явную ловушку, но доверия нет, а, значит, и выбора тоже. Сейчас он сам за себя, и не действуют ничьи указания. Тэхен рвет конверт в клочья, веря, что станет хуже только в том случае, если он беспечно передаст дарованную ему информацию в лапы предателей, врущих даже на совместном собрании – в глаза, лишь от зоркого воришки не ускользает блещущий на дне зрачков огонек знания. Каждый из них что-то скрывает, каждый пользуется, не доверяет. 

А кто-то там, сверху, сидя на роскошном престоле и с забавой наблюдая за их играми в кошки-мышки с самими собой, знает, насколько морально обедневший Тэхен нуждается в Чонгуке. Знает, на что тот пойдет ради него, и поэтому выбирает жертвой именно его, легким мановением руки поворачивает события так, чтобы Тэхен сорвался как безумный, не планируя и не анализируя – бездумно, напрямик, в гущу. Давай, сладкий, беги в наши сети, мы так давно ждем, когда же сможем исполнить обещание и воссоединить насильно разорванную еще в детстве парочку. 

Иллюзорный смех разверзается громом над тэхеновой головой. Он с упоением вчитывается в незамысловатые строчки, сжимая бумагу до хруста и жалобного стона о пощаде, коверкаются строчки, путаются мысли.

Письмо гласит: «Здравствуй, Тэхен. 

Рад тебе сообщить, что Чонгук жив и прекрасно себя чувствует, проводя время в моей радушной компании. Ему здесь есть чем заняться, я открыл в нем блестящий талант, думаю, пойдет по стопам матери. Можешь расслабиться, мне не нужны за него твои жалкие пожитки, ничего золотого или бриллиантового – всего лишь ты, Тэхен. Твое тело и присутствие. Вдвоем вам будет куда веселее.

Даю тебе сутки, мы с Чонгуком очень тебя ждем. Надеюсь, не стоит пояснять, что будет, если опоздаешь? Уверен, ты еще помнишь наш недавний урок, что ж, пришло время выучить новый. Поспеши.

Отсчет начался: тик-так, тик-так.

С уважением, Чон Джино».

Ниже следовали подробные маршрутные указания без раскрытия точного адреса: номер загородного автобуса, название остановки, дальше – ждать. Разумеется, он не имел права на сопровождающего из полиции или из своих «поганых дружков». Сердце глухо ухнуло, провалившись в бездну. Тэхен пока не был уверен как, но точно знал – Чонгук напрямую связан с Коман, и тут уже играют сразу два фактора: желание спасти Чонгука и то самое запрещенное любопытство девятнадцатилетнего мальчишки, жаждущего разобраться в ситуации. Кто такой Джино и кем является Чонгуку? Причем тут Тэхен и почему именно они вдвоем так важны Коман? Кто, черт возьми, такой Чон Чонгук и кто он для Ким Тэхена?

Первый урок был выучен напрасно. Два, Тэхен.

***

С продолжительным надрывным скрипом за спиной лязгает тяжелая дверь, Чонгук старается не дрожать и не спотыкаться, когда сжимает в пыльных ладонях хлопковую ткань чистой одежды. Мягкая стопка приятно ласкает руки, а освобожденные от грубых проржавевших оков лодыжки саднят, подкашивая колени. Его ведут, как заключенного, по облезлым каменным коридорам: налево, прямо, направо, налево… Упершись в ободранную с петель деревянную дверь, охранник, до того горой стоявший за спиной, выходит вперед и толкает скрипучее дерево, чудом не опрокидывая на влажный кафель. Чонгук удивленно озирается: перед ним выстроились в ряд алюминиевые душевые кабины, под которыми скромно покоятся сырые квадраты дощетчатых поддонов. В цементовые прожилки стен кое-где забралась темная плесень, а перегоревшая оголенная лампочка мигает, электрически жужжа. В конце комнаты приветственно расположено мутное замызганное окно, открывающее виду подтекший разводами серый пейзаж – небо затянуто пеплом. 

В горле на секунду застревает радостный вопль, однако наваждение смывается отсутствием ручек у окна и гадким смешком, больше походящим на чавканье, охранника за спиной. Чонгука заталкивают в душевую, запирая на ключ, напоследок бросив грозное:

- Быстрее, малец, тебя еще ждет работа.

Не до конца понимая, о какой работе идет речь, Чонгук простодушно рисует в воображении нудные и вязкие действия, наподобие закручивания крышек у различных тюбиков, плавно плывущих по конвейеру. Возможно, отец передумал и решил сделать его чернорабочим, держа при себе до скончания века. Так и будут тянуться дни: скучно и медленно, изнывая от нехватки тепла и дневного света. Чонгук обреченно выдыхает, забираясь под опаляющие истерзанную кожу горячие струи. Вода не спеша стекает по телу, смывая подсохшую грязь и раскрывая кровяные корки свежих ран, Чонгук сдавленно шипит, но упорно сдирает с себя огрубевший слой кожи, сбрасывая, словно чешую. 

Под душем, пусть и болезненным, становится легче, очищается от гнили разум, проясняется сознание. Мыслить солнечно и радужно Чонгук не начинает, однако жестко и ясно видит, в чем заключается его ближайшее будущее. Оно похоже на каторгу. Единственное отличие от тюрьмы – возможные пытки и никаких привилегий за хорошее поведение. Самостоятельно ему не выбраться, а ждать окончания срока глупо, ведь он пожизненный, остается утопить навязчивые надежды и смириться. Чонгук не уверен, что может бороться дальше. Его рождение было ошибкой с самого начала, и жизнь все время пытается ему это доказать.

Очень хочется сломаться и закончить бессмысленный кошмар, но что-то упорно продолжает цеплять на краю крыши, не разрешая обрезать последнюю нить. У шарнирной куклы нет права даже на самоубийство.

Проглотив вздох, Чонгук растирает ладонями осунувшееся лицо. В отражении прямоугольного осколка зеркала перед ним кто-то взрослый и жалкий. Он недоверчиво стирает мокрую испарину с зеркала, с носа капает капелька воды. Огрубели черты лица, от голода выступили скулы и впали веки, темные круги делали кожу еще бледнее, напоминая посыпанное снежинками холодное тело матери. Чонгук смотрит на себя и не может поверить: что с ним стало? Налитый красными сосудами белок извещает об утомлении и крайней точке дозволенного предела. Не убьет отец – издохнет самостоятельно. Опять же, не по своей воле – тихо и незаметно, как раздавленная кучка пыли с наступлением осени. Пшик. 

Громогласный стук в дверь извещает о том, что Чонгук задержался. Спохватившись, он выкрикивает надломленное «выхожу!» и, будто забывшись, прилипает к окну, пытаясь разглядеть местность наискосок, вдохнуть освежающий хвойный воздух сквозь стекло. Однако ничего примечательного не находит: на километры и гектары повсюду расположена густая стена леса, оградой защищающая замок от вражеских сил, а внутри него, далеко не в башне, а подвале – бедная хрупкая принцесса уже не ждет своего принца…

Дверь раздраженно выламывают, когда Чонгук уже стоит на пороге: чистый и намыленный, пахнущий свежевыстиранным бельем и пресной водой, старая одежда валяется за спиной грязной кучкой. Его насильно выталкивают обратно в коридор и возвращают в комнату, где, удивительно, но сменено постельное белье, а перед кроватью стоят пылающие паром яства. 

- Жри, - вновь накрепко закрепив на израненной лодыжке цепь, охранник кивает в сторону дымящегося блюда, а на недоверчивый чонгуков взгляд отвечает:

- После ждет работа, - эхом закрывшейся двери он оставляет Чонгука в одиночестве.

Дважды приглашать не приходится, на время отбросив все мысли и меры предосторожности, он налетает на еду, почти давясь бульоном и огромными кусками мяса, заглатывая, не прожевывая. Чонгук слишком изголодался, чтобы думать, сосредоточено хватает все подряд и слизывает проливающийся сок с подбородка. 

Спустя пятнадцать минут, когда он уже собирал последние зернышки риса со дна глубокой миски, дверь снова открылась. Резко вздернув голову, Чонгук увидел отца, горделиво выхаживающего перед ним павлином.

- Вкусно? – заботливо поинтересовался он, наигранно улыбнувшись и склонив чуть в бок голову.

В ответ Чонгук с набитым ртом лишь промычал что-то одобрительное, настороженно следя за действиями мужчины. Проглотив последний, внезапно сделавшийся противным и жестким, кусок, он отодвинул от себя железную тележку с пустой посудой, которую тут же, по щелчку отца, вывезли из комнаты. Послушно сложив руки на коленях, Чонгук замер мрамором, только глаза не переставали двигаться, с особой скрупулезностью улавливая любое передвижение.

- Что ж, я рад, что тебе понравилось. Извини, что так нерадиво приняли тебя, а ты ведь часть семьи, - недовольно прицыкнув языком, мужчина остановился напротив. – Думаю, нам нужно исправить ситуацию и разъяснить дочерние недопонимания. Видишь ли, изначально я не собирался причинять тебе вреда, да и вообще как-либо вмешиваться в жалкую судьбинушку, ведь, как-никак, а ты мой сын, и я не хочу тебе зла, но твоя мать все испортила, когда решила податься в проституцию. Поползли слухи, что у меня, выходит, ребенок, рожденный от шлюхи. Ну, куда это годится? – он с сожалением поджал губы, подойдя к сыну ближе и погладив по макушке, волосы мягко разлетелись в ладони Джино, но Чонгук не дрогнул, продолжая чинно сидеть, выпрямившись, лишь исподлобья смотря на обнаглевшего отца. – Понимаешь ли, у меня с давних времен необъяснимая ненависть к шлюхам. Я продаю их на органы, предварительно разрубив по кусочкам. Однако, вот незадача, ты-то у меня невинный подросток, а традиции нарушать я не люблю… Так что придется тебе, Чонгуки, немного поработать, чтобы стать достойным мамочки, - гнусная улыбка окрасила лицо мужчины, а пальцы больно сжались на загривке, перестав поглаживать. 

Чонгук вскрикнул.

- Выстраивайтесь в очередь, заходите! – рявкнув, Джино махнул рукой в сторону двери, которая тут же отворилась и из проема посыпался поток нетерпеливо мнущихся на пороге желающих. 

Чонгук, попятившись на кровати, забился в угол, непроизвольно обняв подушку, словно та могла быть щитом против оравы жаждущих его нежной плоти мужиков. Он бы даже всхлипнул, но не позволили и подобной умилительно девчачьей слабости, вмиг опрокинув на живот и пристроившись. Последнее, что Чонгук увидел, прежде чем в ужасе заорать, это ухмыляющееся лицо отца, скрывшееся в темном коридоре, он бормотал что-то стоявшим по бокам косяков охранникам.

- Когда станет непригодным, снова отправьте в душ и дайте передышку до утра. Он скоро привыкнет.

***

Задавшись миллионным роем вопросов, Тэхен никогда не думал, что сможет найти ответы почти на все в последующие несколько часов. Перед ним его отражение и множество недосказанностей, с нижней губы в раковину капает пригубленный ром, так и не выпитые миндальные лужи разлились на полу, смешавшись с осколками. Тэхен не выдержал, а потом остановился, опомнившись, - он не может подвести в этот раз. Особенно тогда, когда узнал самое сокровенное, давно упущенное и разламывающее напополам оробелое сердце. Как он не понял раньше? Как не узнал еще тогда, приглядевшись сквозь двойные слои окон полицейских машин? Чонгук насторожил его, зацепил, и теперь стало ясно, почему. 

Сцедив злость на кончик языка, Тэхен поднимает голову, внимательно всматриваясь в собственное отражение, и не узнает себя. Пугается, потому что видит, как дает трещины многолетняя картинка, служившая поддельным лицом, сквозь разломы проглядывает девятнадцатилетний мальчик, у него бледно-голубая печаль и большие надежды вытесняют радужку, а из острого уголка глаза скатывается слеза. Тэхен медленно поворачивается в профиль, обводит длинными пальцами скулы, вертит себя за линию подбородка и ужасается схожести. Испуганно отпрянывает назад, случайно наступая на осколки, окрашивает миндаль ярко-красным. Сигнал тревоги бьется где-то в груди, побуждает бежать, не оглядываясь. 

Давно собранный дорожный рюкзак подхватывается за лямки, звенят в руке судорожно запирающие двери ключи, бренчит в кармане джинсов мелочь и хрустят последние купюры, Тэхен действительно срывается на бег, игнорируя время. В этот раз он будет лучше, станет другим – хорошим хеном для Чонгука.

…Избавившись от изнуряющей работы, стало невыносимо. Не представляя, что ему делать, Чимин бесцельно выкуривает в потолок по две пачки в день и раз за разом просматривает видео с камер наблюдения в тот роковой день. Трое одетых в черное мужчин и бессознательный Чонгук, не отображающийся в базе данных номерной знак – все по кругу. 

Было бы глупо сказать, что он не беспокоится, так подло заменив Чонгука Намджуном. Чимина ежедневно разъедала изнутри совесть и выжигала все новые пустынные дыры в груди, поездки к Намджуну в лофт стали интенсивнее, а отношения пыльче, но не служили отдушиной. С каждым новым приходом Намджун становился все угрюмее и нервнее, ласкал на автомате, сыпал зазубренные комплименты и вызывал у Чимина неподдельную тревогу. На него явно что-то влияло, мучило и шантажировало, но Намджун все еще оставался слишком скрытным, чтобы доверить Чимину, он лишь не уставал повторять, что скоро, совсем скоро все наладится. 

Чимин не верил.

В очередной раз прокрутив на петле выученную уже запись, он принялся вымученно пролистывать важные вкладки, надеясь наткнуться на хоть что-нибудь. На весь экран открылось запароленное окно базы данных, где чонгуково прошлое и скрытая за семью печатями родословная. Ударившись от безумной мысли, словно током, Чимин бросился пробовать еще раз, спустя столько времени вернувшись к попыткам взломать систему и узнать правду. Он сам не знал, зачем и как это может помочь в спасении мелкого, но был уверен, что, раз Сокджин теперь на их стороне, беситься и грозить глупым арестом не будет. Что ж, почему бы и нет, пока защита ослабла, стоит хватать добычу голыми руками.

И, как ни странно, у него получилось. Колесико загрузки прокрутилось до ста и замерло на добрых полминуты, а потом, после многочисленных помех, раскрылась слепяще-белая страница со всей недосягаемой информацией, всеми подробностями и обнаженными фактами. 

С упоением впитав каждый черно-белый символ, Чимин застопорился с раскрытым ртом, а затем сломя голову бросился к Тэхену, застав того с уже откупоренной бутылкой рома в руке. 

***

Ром превращается в бурбон и грузное намджуново дыхание. Опустив голову, мужчина склонился над письменным столом в своем кожаном кресле, он почти дремал, оставив янтарной жидкости всего на самом дне, а в мыслях: скоро все наладится, осталось совсем чуть-чуть, уже почти, Чимин, подожди еще немного. 

В лофте все тот же прежний холод и строгость, а за окном – пепел недокуренных сигарет. Бычки небрежно разбросаны по столу, пепельница опрокинута на стопку каких-то бумаг, в осушенном стакане к каплям виски примешался табак. Намджун дергается, опомнившись ото сна, распахнув глаза, пытается судорожно смести мусор в стоящую под столом корзину, но отчаивается, поняв, что грязи слишком много. Не только на столе, но и в жизни. Намджун наворотил слишком много и уже не уверен, что получится задуманное. Изначально хотелось как лучше, с любимым под боком и солнечным хэппи-эндом, но выходит как-то неправильно, исковеркано и перевернуто. 

Икнув, он закрывает лицо ладонями и вымученно стонет, допивая остатки бурбона из бутылки, та с громким стуком встречается со столешницей, расслабляются руки, разглаживаются морщины. Голова вновь опускается, закрываются веки, Намджун засыпает в ворохе голубых прожженных бычками конвертов и неудачно исписанных листов с письмами. В пролитой янтарной луже мокнет бордовая печать Коман.

…Пейзаж пробегает перед глазами зеленой кинолентой, унося за собой бетонный город и цивилизацию. Тэхена потряхивает на кочках и выбоинах, он слышит, как из-под автобусных колес брызжет в разные стороны песок проселочных дорог. Из людей в салоне всего пару старушек с пузатыми сумками и набитыми последними ягодами ведрами. Они не обращают внимания на Тэхена, занявшись своими мыслями, а он – на них, погрузившись в глубокую скорбь по упущенному времени. 

Он медленно и гневно раздирает себя по горелым кусочкам изнутри, пусть и знает, что бессмысленно. Тэхен ненавидит себя за то, что был так слеп, когда преподносили на блюдечке, и прозрел только тогда, когда украли прямо из-под носа, оставив во мраке одиночества. Он думает, что уже слишком, нельзя вытерпеть более, но не опустит руки, будет продолжать бороться за двоих, если понадобится, если Чонгук уже сдался и не знает… не знает, что хен уже почти рядом, скоро он придет за ним, спасет.

Двери автобуса открываются с липучим шипением, пыхтит выхлопная труба, Тэхен спохватывается, закидывает на плечо рюкзак и выходит, удостоверившись по аккуратно сложенному в кармане письму, что остановка правильная. Теперь ему остается лишь ждать. Послушно и покорно, терпеливо…

Проходит час, два, намокает от духоты и пота футболка, от нервов подрагивают колени, стучат зубы и дыхание сбивается на прерывистое. Проходит три часа… Вдруг, нарушив мелодичные трели птиц, звонит телефон. Тэхен стирает холодную испарину со лба, напряженно поднося к уху трубку.

- Алло?..

- Тэхен?.. Тэхен, это Чонгук! Я… Я сбежал, хен… - сбивчивая речь и учащенное дыхание, топот ног, помехи скапливаются в сумасшедший бег. Чонгук бежит прочь, к Тэхену. – Мне нужна помощь, ты где?!..

Линия обрывается. Обезумев, Тэхен пытается перезвонить.