The god that failed

Лето первым же днем обрушилось на Сеул раскаленной жарой и удушающими облаками. Ветер скрылся в расщелинах между тонкими блоками домов еще с середины весны; стало глупым надеяться на прекращение зноя. Оперативные домохозяйки запасаются пакетами льда, обжигающими ладони, и литровыми бутылками, в которых когда-то прохладная жидкость давно сварилась в теплую жижу. 

Внезапно обрушившаяся на город духота не вызывает облегчения – скопившийся в воздухе влажный пар лишь затрудняет естественные процессы дыхания; сердце бьется быстрее, когда поднимаешься по лестнице, пить все равно хочется. 

Умирая от жажды, Чонгук ощущает, как под футболкой по груди скатывается прохладная капелька пота, неприятно смачивая хлопковую ткань. Кожа липкая от влаги, из ловких пальцев выскальзывают пластиковые ручки пакетов с продуктами. Ему приходится идти пешком два километра, потому что старенький велосипед не выдерживает тяжести – весь покрылся коркой ржавчины и издыхает последние скрипы около шаткой калитки, но до школы последний год еще как-то умудрялся доковыливать. 

Сегодня Чонгук празднует свой девятнадцатый день рождения, и если он не хочет чертить на земле искусственное лакомство с песчаными свечками, а съесть что-то поистине сладкое и бывающие в его рту раз в год, то приходится попотеть над готовкой самостоятельно. Обычно он ограничивается наивным желанием в полночь под звездным небом, сложив в замок ладони, но на свое совершеннолетие хочется вкусить сладостный кусок свободы и независимости от выевшей все остатки снисхождения матери. В этот день Чонгук выжимает стоп-кран толерантности и терпения по отношению к ней.

С детства он варился в бедности и к десяти годам уже успел наглотаться крепкого алкоголя, не знал, как это – жить без запаха спиртного, въевшегося даже в кожные ткани. В хиленькой государственной школе с ним мало кто общался: обычно дети здоровались из уважения и сразу же с отвращением убегали, нацепив маску надменности на свои миленькие личики, возомнив, что лучше только потому, что их родители с последних сбережений кормили их два раза в день, а не забывали об их существовании, оставив на столе лишь обгрызенную корку хлеба. За это Чонгук презирал всех и каждого, однако не считал себя лучше, наоборот приравнивал к изгоям, мечтая вырваться из отчего дома как можно скорее.

Учился он не ахти, сконцентрировавшись на выживании в нерадивой среде, не тратил много времени на уроки, просто не имея мотивации поступать в высшее учебное заведение, надеясь попросту не сдохнуть от голода. Всю работу по дому Чонгуку приходилось делать самому, хотя в основном он приводил в человеческий вид только свой угол, брезгливо косясь на раскардаш, устроенный матерью. Готовить учился впопыхах, мучился на нелегальных подработках с тринадцати лет, таская тяжести и сжигая себя заживо. Отроду молочная кожа давно посмуглела, сменив рафинад на тростник с кофейным отливом. Чонгук сгорел и выгорел, отдавшись во власть природе, пропитался горячими ультрафиолетовыми лучами.

…По дороге домой в первый летний день у него светились глаза скрывшимся за облачной периной солнцем. Наплевав на все материнские выходки, Чонгук собирался провести этот день в гордом одиночестве, но счастливо, поедая самый дорогой торт из пекарни. Однако все его мечты и ожидания оборвались одним телефонным звонком и покатившимися по асфальтированному склону яблоками, вывалившимися из сорвавшихся из потных ладоней пакетов. 

- Здравствуйте, Чон Чонгук, верно? Вы ее сын, пожалуйста, приедьте на опознание тела, - сообщил ледяной безразличный голос на другом конце провода. – Вас беспокоят из полиции, в сумочке жертвы был обнаружен ее мобильный телефон, где этот номер записан как «сын Чон Чонгук», из чего мы и сделали выводы. Тело Вашей матери было обнаружено на выездной трассе из города, точный адрес Вам вышлют по смс, сможете приехать или вызвать машину на место Вашего нахождения?

Время остановилось, замерев в холодном поту, Чонгук, кажется, мог даже разглядеть застывшие в воздухе оледеневшие пылинки. Этого дня он ждал уже давно, пророчил его наступление, но никогда не задумывался всерьез, не имея способности настолько ненавидеть породившую его женщину. И никогда бы не подумал, что это произойдет в день, когда та самая пропитая насквозь меланхоличная женщина явила его свету. 

Что она делала на трассе? Пыталась сбежать, но была побеждена депрессией? Или надеялась заработать продажей еще молодого тела, но была изнасилована и убита? Что же, черт возьми, произошло, и почему Чонгуку не хочется реветь навзрыд маленьким ребенком? Он только отрешенно смотрит на бьющиеся о колдобины яблоки и думает, что их ему жаль больше матери.

- Я приеду так быстро, как только смогу, - чеканит Чонгук и срывается на бег, спеша на место… происшествия или преступления?

Раньше Чонгук никогда не видел хладных трупов, обездвиженных и ледяных, несмотря на погодные условия и температуру, а теперь смотрит на тело своей собственной матери и не может отвести взгляд. Его чуть колотит – это естественно, но голос не дрожит, опознание проходит гладко, заканчивается ровными строчками в полицейских заметках и поддерживающей рукой судмедэксперта на плече – у него добрые, но усталые глаза, в зрачке которых затерялась зернистая кофейная гуща.

- Ты молодец, - говорит он, отводя в сторону, Чонгук повинуется, насильно жмурясь. В образовавшейся темноте вновь всплывает картина растянувшейся в канаве матери, выглядит, будто она сильно напилась и уснула, но уже покрывающаяся серым налетом кожа и разбухший белок открывают истину. – Впервые сталкиваешься с таким, да? А я вот каждую неделю любуюсь на новых трупов, со временем начинаешь воспринимать их не более чем тряпичных кукол, но мозг не обманешь. Глубокими ночами осознаешь, что когда-то они тоже двигались, дышали, улыбались… Прости, тебе и так тяжело, наверное.

- Все нормально, можете продолжать, - уверенно кивает Чонгук, не особо слушая, но улавливая ужасающую суть монолога. Подробности излишни, однако вежливость не позволяет.

- Я же вижу, что сейчас в обморок грохнешься, - по-доброму усмехается судмедэксперт. – Ничего, ты держишься отлично, обычно всех выворачивает от одной только мысли. Сожалеешь?

- Интересуюсь, - незамедлительно отвечает Чонгук, вновь оборачиваясь в сторону тела, где вовсю щелкают вспышки фотокамер. – Рано или поздно это должно было произойти, все равно я не воспринимал ее как мать, только как ту, которая меня родила ровно девятнадцать лет назад. Теперь разве что интересно, как или зачем?

- Что ж, поздравляю.

- С чем?

- Раз ровно, значит, сегодня твой день рождения, я прав? Жаль, что такое событие обрушилось на твои плечи, но зато в детский дом уже не отправят. На такие случаи обычно тратят мало сил и внимания, запишут как несчастный случай и дело с концом, а вот тебе придется несладко…

- А Вы проницательный, - щурится Чонгук. – Но мне бы все же хотелось узнать правду. Как по Вашему, что произошло?

- Перепила, упала, потеряла сознание – всякое бывает. Я же сказал: все ограничится несчастным случаем, - мужчина зябко пожимает плечами, стушевавшись под чонгуковым пронизывающим взглядом. 

- Но Вы же понимаете, что это не так.

- Не будь эгоистом, дай патологоанатому поспать лишних два часа. Я его знаю: у него добродушная жена и очаровательные дети, пусть не мучается этой ночью, - устало вздыхает судмедэксперт, а Чонгук только злостно поджимает губы. Кто бы сомневался в компетентности корейской полиции…

- Ну и ладно, сам разберусь, - Чонгук решительно расправляет плечи, смотря с вызовом, но, прежде чем он успевает еще что-то добавить, его окликает заканчивающий с заметками детектив.

- Чон Чонгук, Вам придется проехать с нами в участок для допроса!

Обернувшись на крик, Чонгук рассеяно кивает пару раз, внезапно занервничав, а когда поворачивается к собеседнику, того рядом уже нет. Выдохнув сдавленный воздух, он собирается с мыслями и раскладывает по полочкам нервы – ситуация все-таки просачивается язвами стресса внутрь, плохо сказываясь на совсем еще зеленом пареньке. 

Чонгук сглатывает, кидая последний взгляд на затвердевшую куклу, покоящуюся в канаве, которая когда-то была его матерью, и молча проходит к полицейской машине, где его уже ожидает детектив. Но его сцеженную по крупицам собранность внезапно рассыпает протестующий крик со стороны другой машины – там, на капоте, заламывают руки брыкающемуся парню.

- Да я ничего не делал, я вам говорю! Всего лишь стоял рядом… Ай! – он злобно скалится и стреляет раздраженным взглядом из-под челки, пока его сопротивления пресекают железным щелчком наручников вокруг запястий. – Да нафиг мне сдались эти чертовы арбузы, кого вы слушаете?! Что себе позволяете, я честный гражданин!

- Заткнись, щенок! Знаем мы, кто ты такой, - рычит офицер, продолжая втирать парня в капот, плюща тому щеки и размазывая по скулам пыль. – Как ты вообще посмел попытаться обокрасть фруктовый ларек прямо рядом с полицией?!

- Он вам лжет! Я всего лишь разглядывал вывеску! – вновь глухой, плоский удар о машину и парень, наконец, перестает сопротивляться, но свои права отстаивать не прекращает. 

Рядом, взволнованно размахивая руками, мельтешит продавец арбузов, который и устроил весь этот каламбур; воришка не успел сбежать – целый полицейский отряд догнал и повязал его мгновенно, поэтому теперь тому только и остается, что окутывать мрачной чернотой глаз продавца, пожалевшего несколько залежавшихся купюр из шкатулки.

- Тебе придется проехать с нами в участок, малец, - выбившегося из сил парня грубо заталкивают в машину, гремя на покрасневших истертых запястьях наручниками. – Я бы зачитал твои права, но ты и так уже насрал на них все.

За окном еще долго приглушенно сдавлено звучат проклятия и потные ладони пачкают стекло, а Чонгук отрывает завороженный взгляд только тогда, когда детектив мягко подталкивает его на заднее сиденье.

- Кто это? – запоздало интересуется он.

- Всего лишь Ким Тэхен – местный уличный воришка, в последнее время достает нас все чаще. Не бери в голову, - детектив устало возводит глаза к небу и закрывает перед Чонгуком дверь, позволяя тому обдумать ситуацию.

Дорога в участок дается ему непросто. Мысли вертятся вокруг тряпичной куклы и инцидента с арбузами, смешиваются в какую-то отвратительную кашу комками, в неразваренной крупе домыслов теряется логика. Уличный вор и смерть матери – как это связано и есть ли вообще между этими событиями хотя бы тонкая ниточка смысла? Арбузы и убийство – Чонгук почему-то уверен, что это было именно оно, для несчастного случая все выглядело слишком аккуратно.

Пронзительный гудок клаксона врывается в его мысли без предупреждения. Чонгук вздрагивает, обнаруживая, что они стоят на светофоре, а в полицейской машине справа сидит понурившийся Тэхен, он медленно перебирает покрытые ссадинами пальцы, поглаживая холодный металл наручников. Выглядит обреченно и затасканно. Чонгук находит в нем что-то схожее с собой: такой же избитый несчастливой судьбой до полусмерти, с влажной поволокой утомления и яркими искрами воинственности в глазах. С единственным только отличием: мелкий зеленый щенок с каплями молока на губах здесь только Чонгук, Тэхен давно вырос в матерого опытного пса, выбравшего путь воровства и лжи ради выживания. Подло, но действенно.

Вдруг Тэхен, словно почувствовав, заинтересованно поднимает голову и вперивает взгляд прямо в Чонгука, его губы вязкой ухмылкой растекаются в устрашающий клыкастый оскал. Чонгук разве что не слышит, как клацают зубы. Они смотрят друг на друга все шестьдесят секунд красного света, видя только черные, зияющие огнем глазницы. Но пламя потухает по истечению минуты, заменяясь холодящим зеленым сиянием; рывком выжимается газ, срывая машину с места, а Чонгук жмурится, покрываясь липкой оболочкой боязливости. У него под веками распластанное в канаве тело матери, скалящееся тэхеновой ухмылкой.

Внезапно нестерпимо хочется арбузов.