Dramione
Фанфик НЕ МОЙ!!!
– Что вы готовы отдать за свое счастье, мистер Малфой? – старая гадалка смотрела на него с бережно укутанным в безразличие интересом, словно знала его до последней мысли, последней червоточины в его душе.
– Ничего, – старуха уже начала его раздражать, и маленькие котелки бурлящего внутри Драко гнева могли в любой момент вырваться наружу обжигающими плевками оскорблений. – У моего счастья нет цены.
Вышагнув из тени под угасшим фонарем пару минут назад, женщина, одетая в лохмотья, схватила Драко за руку цепкими костлявыми пальцами и рывком развернула его ладонь своему взору. Она не проронила ни слова, пока водила пальцем вдоль тонких, подобных дорогой шелковой нити, линий на руке Драко, только хмурилась и иногда царапала кожу криво остриженным серым ногтем там, где линии заламывались и пересекались.
Сам Драко застыл в немом удивлении. Он хотел вырвать руку, но онемевшие мышцы его не слушались, что-то неуловимое, колдовское не давало ему избавиться от прикосновений старушечьих пальцев.
Давно уже не смел никто вот так подходить к нему, касаться его так просто или смотреть на него без страха или упрека. Мир после войны, в котором Малфой посмел выжить, все эти годы смотрел на него сотнями человеческих глаз с открытой или плохо спрятанной враждебностью, шептался за его спиной и плевал в нее, а потом фальшиво улыбался, когда дело доходило до наполнявшегося столетиями Малфоевского кошелька. Он и не ожидал ничего другого. Еще тогда, убегая от кострища, в которое превратился Хогвартс, Драко знал, что проще всего будет споткнуться, упасть на раскаленные камни и остаться там навеки. Стать не героем, но одним из мучеников, о которых выжившие будут рассказывать своим внуками и качать головой в старческой меланхолии.
Жить вопреки всем, вопреки себе самому оказалось еще труднее, и толстая корка равнодушия, которой Малфой обрастал все эти годы, раз за разом давала трещину, впускала в душу холодный сквозняк одиночества. Как оказалось, Драко, как и миллионы людей, которых он когда-то, в пылу своей юношеской самоуверенности презирал за слабость, тоже нуждался в ком-то близком.
Он даже не задумывался об этом, пока была рядом мама с ее ненавязчивой и безусловной любовью к сыну, невидимой, но прочней любого магического обета. Нарцисса Малфой, державшая на своих хрупких плечах слишком тяжелую ношу, всегда улыбалась сыну перед сном и напевала старую колыбельную, которую Драко потом повторял в голове каждую ночь со дня ее ухода. Все свое детство он стеснялся называть ее мамой при посторонних, только холодное «мать» слетало с его губ и оседало сединой на светлых волосах Нарциссы. А потом, в один момент, это стало так легко. Легко, но слишком поздно, чтобы сказать об этом лично.
Драко устал. Пройдя путь от маленького мальчика, крепко стоящего на фундаменте благополучия и вседозволенности, до мужчины, броня которого, нерушимая с виду, скрипела и срывалась даже от легкого ветерка, он оказался посреди замерзшего моря вселенского одиночества. И его боль – маленькая девочка с глазами из самого синего льда – долгие бессонные ночи сидела у изголовья постели и задорно хохотала над его тщетными попытками высвободиться из этого плена.
– У всего есть цена, – скрипучим голосом напомнила о себе гадалка, выпуская руку Драко. –
Свою ты уплатишь на рассвете, если решишь выменять три души на то, чтобы проснуться с ней в одной постели.
– Драко! – другой, касающийся самого его нутра, голос заставил Драко отвернуться от старухи с ее бреднями и улыбнуться той, что спешила к нему, неуверенно цокая каблучками по неровной брусчатке.
Малфой мысленно показал средний палец всему окружающему его миру, и одиночеству, и синеглазой боли, когда Гермиона Грейнджер, подбежав к нему, приподнялась на носочки и звонко поцеловала его в гладковыбритую щеку.
Он умирал, когда она появилась в его жизни второй раз. В тот – первый раз – в шумном поезде, подъезжающем к Хогвартсу, Драко даже не заметил маленькую девочку с пышными волосами, вздернутым носиком и перепуганными глазами. Как не замечал потом много лет подряд, даже когда оскорблял, когда лечил сломанный ею нос, когда смотрел на нее, не моргая, кружащуюся в неуклюжем вальсе во время Святочного бала, когда она кричала от боли на полу его гостиной или когда он убегал от Битвы, которую она возглавила. Видел сотни раз, но не замечал.
А потом Драко, сделав неудачный кувырок, оказался под башмаками тех, кому принадлежал новый, послевоенный мир. Когда все спешили мимо, огибая его, спотыкались или со вздохом переступали через него, не считая нужным бросить даже лживого извинения, Грейнджер остановилась в шаге от него. И наклонилась, подавая свою тоненькую ручку для помощи – пожалела.
Любого на ее месте Драко возненавидел бы за малейшее проявление жалости, а Гермиону не смог. Наверное, той ненависти, которую она в школе испытывала к нему, хватило на две их жизни. Она имела право бросить в него любой камень, до которого бы смогла дотянуться, и втоптать в грязь не потому, что Драко был плохим по определению, а потому, что он был виноват лично перед ней. А она лишь грустно улыбнулась и даже не попыталась спрятать от него такое похожее на его собственное одиночество.
Цепляясь тогда за ее холодные пальчики, Малфой даже не подозревал, что та-самая-Грейнджер для магического мира станет тем-самым-человеком для него. Человеком, который проберется под его броню не сквозняком, а морским бризом, который станет между ним и миром, не позволяя больше чужим словам царапаться о слишком большое, слишком больное сердце. Что они будут встречаться вечерами, сидеть в плетеных креслах, обжигать языки чаем и словами, обсуждая в разговорах бессмыслицы и в молчании – самые важные вещи, и касаться руками, выдавая себя жарким румянцем, и хотеть большего, не осмеливаясь сделать еще один шаг, последний, что их еще разделял.
– Ты решил погадать? – Гермиона кивнула в сторону старухи, что все еще безмолвно стояла за спиной Драко.
Не тратя времени на ответ, он достал из кармана блестящий галеон и бросил гадалке, считая это достаточной платой за избавление от ее присутствия. Слишком ловко поймав монетку, женщина взвесила ее на сморщенной ладони и, к удивлению, Драко, бросила обратно.
– Цена слишком высока, чтобы расплатиться деньгами.
Когда Драко сжал в кулаке вернувшийся галеон, холодный до такой степени, что обжигал кожу, перед глазами поплыл грязными полосами туман, из которого рваными сюжетами появлялись картинки и голоса.
«Я похожа на воздушный шар, – вздыхает Гермиона, безуспешно стараясь застегнуть на необъятном животе деловой жакет. – И рожу не ребенка, а слона»
«У нас точно будет дочка, – Драко нежно гладит округлившийся живот жены. – Твой отец мне рассказал, что в вашем роду уже много столетий первой непременно рождается девочка»
«Какая же ты маленькая, – Гермиона прижимает к груди завернутый в пестрое одеяльце комочек. – Крохотная и красивая, как розовый бутон»
«Невероятно, – Драко улыбается и осторожно опускает на мягкую перину колыбельки уснувшего на его руках малыша. – Видимо я так сильно хотел сына, что даже родовая магия твоей семьи дала сбой»
«Она сказала «мама»! Слышите, Роза произнесла свое первое в жизни слово! – запыхавшись, Гермиона забегает в комнату, полную родни, и гордо хохочет вместе с брыкающейся в ее объятиях малышкой»
«Иди сюда скорее! Я точно слышал, что Скорпиус назвал меня папой, а не просто икнул, – без былой уверенности крикнул Драко жене, вытирая испачканную яблочным пюре мордашку сына»
«Мамочки! Я ведь не могу быть снова беременной! У меня же защита нового проекта, и курсы во Франции, и незавершенный процесс по нарушению прав домовых эль… – Гермиона оседает на пол ванной комнаты, утыкается горячим лбом в колени и на несколько секунд забывает, как нужно дышать, а потом поднимает голову и, кажется, что от счастья светиться изнутри. – Я беременна»
«Конечно, мы будем любить тебя так же сильно, даже если ты не попадешь на Гриффиндор, –
шепчет дочке Гермиона, приглаживая ладошкой непослушные волосы, и, не удержавшись, со смехом добавляет: – А если окажешься в Слизерине, папочка вообще сойдет с ума от восторга»
«Нет, ты не можешь поехать в Хогвартс вместе с Розой, Хьюго, – Гермиона обнимает сына, который из последних своих силенок пытается не заплакать, втайне радуясь, что еще ненадолго он останется возле нее. – Но, возможно, мы отправимся в замок навестить дядю Невилла через несколько месяцев, хорошо?»
«Сам не верю, что это говорю, но если Шляпа спросит, выбирай Гриффиндор, – Драко бросил сыну метлу и гордо усмехнулся, заметив, как похожи они со Скорпиусом даже в таких мелочах, как полеты на метле. – У этих ребят самые крутые гостиные во всем замке»
«Только, ради Мерлина, будь осмотрительна, – Гермиона поправляет Розе складки на платье и не может поверить, что дочка стала достаточно взрослой для свиданий. – Мальчишкам только повод дай, а я еще не готова становится бабушкой»
«Ну не нервничай ты так, самое страшное уже позади, – похлопав Скорпиуса по плечу, Драко подталкивает его к двери. – Девочки, конечно, кровожадные создания, но ведь ты одну из них уже пригласил на свидание, и отступать теперь поздно»
«И я тебя люблю, – Гермиона обнимает стройную высокую девушку в белоснежном платье и, точно как Хьюго когда-то, старается не заплакать. – Будь счастлива, девочка моя»
«Не забывай своего старика и присылай, как договаривались, колдографии внучки каждую неделю, – Драко протягивает руку сыну, но тот без стеснения шагает к нему и крепко обнимает»
– Драко, что с тобой? – он поднял голову и увидел прямо перед собой обеспокоенное лицо склонившейся над ним Гермионы. Странно, Драко даже не заметил, как сел на грязную каменную ступеньку чужого порога.
Но он точно знал, что должно сейчас произойти. Губы Грейнджер были слишком близко от его собственных, и Драко чувствовал кофейный вкус ее дыхания, ощущал маковый жар пылающих щек. Он поцелует ее, и тонкая грань, разделяющая их жизни, сотрется навсегда, оставив после себя лишь размытые образы былых воспоминаний о том, что когда-то они могли существовать поодиночке. Поцелует до боли в отвыкших от нежности губах, до дрожи в руках и до электрических разрядов на кончиках пальцев. Поцелует жадно и требовательно, прижимая податливое тело к своему и приподнимая над пыльной мостовой, унося свою ношу в тень отшумевшего дня, даже не заметив, как по дороге потеряется и одиночество, и маленькая красная туфелька.
И ночь будет длинной, будет звездной. Она оставит после себя смятые простыни и положит начало новому дню, первому из сотен и сотен последующих, в которых сердце Драко Малфоя будет биться в груди Гермионы, а ее собственное спрячется за его ребрами.
Всего один поцелуй подарит такое обетованное спасение двум людям и сотрет из книги жизни троих.
Драко все еще видел перед глазами свои видения о маленькой рыжеволосой девочке и таком же рыжем и взъерошенном, как воробей, мальчугане, о Гермионе, в которой было столько любви к своим детям, столько всепоглощающей нежности; видел себя самого, смотрящего, словно в зеркало, на своего взрослого сына, задыхающегося от отцовской гордости, переполненного чувствами, о которых и мечтать не мог.
– А за их счастье, – тихо спросила стоявшая у ног Малфоя старуха и покосилась на его сжатый до дрожи кулак с галеоном, за который Драко хотел выкупить то, у чего не может быть цены, – что вы готовы отдать, мистер Малфой?
– Все, что у меня сейчас есть, – выдохнул Драко, поднимаясь со ступенек, и осторожно, боясь передумать, отступил на несколько шагов от растерянной Гермионы Грейнджер, еще не знающей о ждущих ее в будущем малышке Розе и сорванце Хьюго. – Все, что у меня есть.
Себя. Ее.
– Драко, да что с тобой? – Геримона смотрела на него, но не решалась подойти. Даже ее смелости сейчас не хватало на то, чтобы преодолеть выставленный в один миг барьер затравленного взгляда Драко. Она закусила нижнюю губу, стараясь унять холодную обиду отвергнутости, а Малфой все не мог отвести взгляда от нее. Он уже любил ее.
Но там, в его судьбе, в будущем, которое еще не наступило, уже есть существо, которое будет для Драко дороже даже за эту любовь – его плоть и кровь, его сын.
И не будет для него места в мире, который он выменял на жизнь своего ребенка, если он сейчас останется с Гермионой.
Как и не будет для него ада хуже, чем вспоминать в деталях тот поцелуй, которого так и не было.
Но Драко точно знал, что в аду можно жить, если точно понимаешь — для кого.