Оберег счастья

— Жалко, что такую суку отдают. — слащаво улыбнулся красноволосый, держа за волосы меня, шипя, но не пытаюсь вырваться зная, что будет ещё больнее.
— Хах, ребятам понравилось и даже очень. — оскалился зеленоглазый брюнет.
— Кто же выкупил Куклу? — закуривая не дешёвые сигареты, скользнула взглядом зеленоглазая шатенка.
— Фрик один, — сморщил нос блондин альфа. — сын Рыбака этого. — махнул рукой Трэвис.

   Мне не приятно было слышать такое, но с альфами не поспоришь и менталитет у них выше, к тому же они намного сильнее, и прогибают под себя всех. Кукла — просто омега для развлечения и удовлетворения прихоти Хозяина. Ком в горле саднил, как и синяки и метки по всему телу. Трэвис любит жёстко и больно. Даже слишком больно. Синяки с новой силой зачесались, даже едва прикоснувшись к ним — боль была очень сильная.

— Фишер что ли? — удивилась зеленоглазая Кэмпбелл.
— Ага. — блондин перевёл взгляд на меня. — И сдался хуесос ему.

   Все в комнате засмеялись. «Это не правда!» — желание опровергнуть наглое враньё вспыхнуло, но тут же угасло под гнётом чёрных глаз. Спрятав глаза за отросшей чёлкой и опустив глаза в пол поёжился, сжимаясь и едва чувствуя стопы замёрзших ног. Дом, точнее особняк полностью не отапливался и всё время я замерзаю. Холод и боль — всё, что я чувствую в этом доме.

— Жалко пацана. — сощурилась шатенка.
— Самое то для сломанных Кукол. — вздрогнув не то от холода, не то от рыка Хозяина, сильнее съёжился и пытаясь хоть как-то согреться обнял себя. Футболка и бельё — остальное не надо. — Слухи подтвердились? — многозначно посмотрел на Эшли блондин.
— Это были цветочки, ягодки больнее. — хихикнула зеленоглазая смотря на меня.
— Какие слухи? — склонил голову красноволосый.
— Рыбка попалась на крючок. — хохотнул Фелпс и оскалился. — Уводи его. — махнув рукой в мою сторону, сразу подошёл охранник из круга.

   Больно сжав предплечье и чуть ли не волоча по холодному полу, пытаюсь сдержать слёзы. Слишком много солёной воды ушло просто так, из-за боли, что окружает меня в каждом действии блондина.

   На улице оказывается ещё холоднее чем мне казалось, небольшая крупица тепла тут же исчезла, как подул северный ветер. Просто выставили за порог ворот, прямо на ледяной асфальт. Умереть от холода лучше, чем таскаться по альфам, но умирать в такую погоду не очень хочется, приходится вытереть воду с замерзших щёк.

   Идти не куда, никого нет, а ещё начинает быстро темнеть, не всё так радужно, как говорят про жизнь омег. Желудок начинает есть сам себя, руки с ногами окоченели, но я продолжаю сидеть на какой-то картонке, между холодными стенами. Вот так закончится моя жизнь — ни работы, на которую ни в коем случае не возьмут омегу, ни семьи, одна пустота и правдоподобное прозвище шлюхи.

   Жутко клонит в сон и появляется то не правдоподобное тепло, которое появилось из-за холода. Организм выдержит, но не я. Меня морально сломали, но так не может просто продолжаться, моя жизнь кончилась, так и не начавшись.

***

— Ларрижоночек, вставай, — нежный шепот мамы слегка отгоняет сон и сквозь белую пелену сна едва видно силуэт мамы. — завтрак готов. — нежное поглаживание волос и хихиканье заставляет окончательно выйти из дрёмы.
— Сейчас, — недовольный бубнёж в подушку и неохота вставать в школу делает своё дело, а ещё кровать не хочет отпускать из тёплых объятий.
— Вставай, — лёгкое сдёргивание одеяло приводит в движение мои руки, ведь забирают такую тёплую вещь. — а то опоздаешь.
— Куда ещё? — забрав таки одеяло лениво протираю глаза, потягиваясь.
— На мои похороны. — всё так же шепчет мама.
— Мама! — растерянный оказываюсь на кладбище.

   Чёрная могильная плита, фотография с чёрной ленточкой и годы жизни. Свежевскопанная могила, ещё не увядшие цветы лежат рядом с венком. Слёзы стекают по щекам, ноги подгибаются, крик разносится на всё кладбище, где похоронена моя последняя надежда на светлую жизнь.

   Меня находят сразу на тот самом месте. У меня не осталось никого, это всё проклятье. Приют для омег, где есть такие же как и я. Слабые и беззащитные. Нас заставляли учиться и слушаться Хозяинов, выполняя самые грязные поручения, что они могли придумать. Учили ублажать альф, прогибаться под ними и делать то, что они скажут с первого раза, а если нет — боль. Самая страшная из всех, что я чувствовал, я стал примером, что будет с остальными, если они не будут слушаться. А я продолжал упираться до последнего, пока не пришёл Кеннет Фелпс.

   Священнослужитель церкви, папа, что слушает грехи и отпускает их, благословляя прихожан, умея заговаривать зубы и делать так, как хочет он. С первого взгляда можно сказать, что он очень благородный человек и альфа, но у медали две стороны. Так с малых лет, я и жил у них, принося и поднеся, скрываясь с глаз, пока не случилась первая течка.

   Организм просил альфу, а я крючился от боли пытаясь перебороть это, но Трэвис, сын священника воспользовался его отсутствием и произошло то, чего я не могу забыть, смыть этот позор, унижение и боль. Кеннет узнал об этом на следующий день, по феромонам, что смешались.

— Два сына моих согрешили, вы должны вымолить у Бога прощение через раскаяние и боль. — равнодушно произнёс Кеннет.

   Колени неприятно заныли, как и полоски оставленные хлыстом на спине, неприятный запах воска и церковное пение не слишком успокаивали и не заглушали мои крики, а он продолжал читать молитву и призывал покаяться, но я не говорил, было слишком больно.

***

   Тепло. Обволакивающее всё тело приятной манной и тяжестью, лёгкое касание к волосам и запах персика. «Прямо как моя мама». Неожиданная и довольно безумная мысль посетила и так больной, опухший мозг.

— Мама? — слово выходит сиплым и едва слышимым.
— Спи, Ларрижоночек, спи. — шёпот и тёплое касание щеки успокаивают.
— Ты же, — больное горло и кашель не дают сказать страшное слово.
— Ты всё поймёшь, не сейчас, а потом. — шепот и тихий вздох со стороны мамы.

   Кашель и густые зелёные сопли так и лились — вот, что значит пробыть на улице час и семнадцать минут. Тихий шлепок и тихой мурконье, в комнату выходит толстый рыжий кот. Он весь усыпан мерцающим снегом и кажется каким-то совершенно не здешним. Словно не из нашего мира однотипных коробок-домов, маленьких квартир с телевизорами, утюгами и компьютерами. Не думал, что коты бывают такими огромные; шесть длиннющая, сам важный, глаза янтарные мудрые и лесные.

   Неспешно осматривает наш маленький дом, изучает. Обходит мою спаленку, с разбросанными вещами. С недоумением фыркает на компьютер. Идет в мамину комнату, заваленную романами в ярких переплетах (в них все время целуются, я заглядывал). Бросает на нас снисходительный взгляд. Достойной кандидатуры на роль хозяина нет. Вздыхает. Придется взять все в свои руки. То есть лапы. Огромный рыжий кот переступил порог. И вместе с ним к нам в дом вошла сказка.

   Кот породы сибиряк. Громко урчит:

— Ур-р-р-р-ур-р-р-р-ур-р-р-р.

   Вот лежит он на мне тяжелый, теплый, я не могу подняться. Глаза так и слипаются... Так хорошо... Так хоро... За секунду до сна — прозрение: Гизмо явно в родстве с кем-то из древних котов-великанов, волшебных котов-Баюнов. «Я тебя раскусил, кот, настал момент истины!»

— Ты Кот-колдун? Признайся, никому не скажу, — шепотом спрашиваю. Кот урчит, но теперь ещё согласно шевелит ушами. За окном мягко кружатся снежные хлопья.
— Ур-р-р-р-р-ур-р-р-р-ур-р-р-р...

   В сказках пишут, Коты-Баюны усыпляют, и тех, кто не может сопротивляться колдовству, съедают. Но Гизмо меня не съест.

— Гизмо, ты ведь хороший? — вроде урчит. Я доверчиво закрываю глазки, не в силах сопротивляться его волшебству.

   Мне снится весна. Мы с папой и мамой вместе взлетаем на огромном рыжем коте. Я повизгиваю от восторга, прикрывая глаза. Мы вместе летим высоко-высоко. До самого солнца.

   В сказках пишут, Коты-Баюны убаюкивают. Вот он всех укладывает, все трудится, не покладая лап, но так нечестно, кто убаюкает самого Баюна? Гизмо, наверное, устал, полчаса урчал на маме, пока она не заснула. Наконец-то спокойно спала. «Интересно, что за сон ей наколдовал?»

   Временами кажется, все-таки начинаю понимать кошачий. Может, я того... друид? Оттаскиваю его другим вечером уже от нового гостя — альфы, что ухаживает за мамой, а кот всё дерет и дерет его руку, лупцует задними лапами. До этого как только не пугал: и шипел аки змея и за ногу целился укусить. Заставлял ойкать, краснеть, бледнеть и покрываться некрасивыми красными пятнами. Потом вдруг расслабился, заластился. Стал милым котиком. Усыпил бдительность урчальной доброй сказкой и...

— Плохой, Кот! Да отцепись ты, тигра недоделанная.

   Гизмо оказался прав — этот альфа двухсторонний человек, с виду спокойный и милый, а на самом деле...

   В сказках пишут, что Баюны чувствуют ложь. В сказках пишут — у них железные когти. Гигантский Гизмо снова и снова ложится и урчит. Печаль и боль куда-то исчезают, вместо этого становится тепло и светло. Кот снова изгоняет боль тихой сказкой без слов. Слезы давно не льются. Ни у меня, ни у мамы. Гизмо урчит. Наверное, у каждого Баюна внутри маленький камин. Как иначе объяснить, почему с ним настолько тепло? Может быть, ещё дело в этой, как её, домашней микрофлоре?

***

   Так проходит ноябрь, в тепле, урчании Баюна и маминой лазаньи. Всё как в сказке, до поры, до времени. Известие о том, что мне надо уйти и оставить её не сильно радует, но Гизмо всё-таки будет с ней.

— Мама, но я, ты. — мысли так и не вязались в связную речь.
— Пойми милый, — Лиза грустно улыбнулась кладя руку на мою щеку и стирая выкатившуюся каплю слезы. — так надо.
— Почему? — в глазах всё сливается из-за подступающих слёз.
— Это всё подстроено. — рыжий Баюн взгромоздился на колени мамы и начал ластиться, — С ним ты будешь в безопасности, тебя никто не тронет.
— С кем это «с ним»? — Гизмо не дал мне встать, переместившись на мои колени.
— Так надо, Ларри, так надо. — тихое пение и урчание, в глазах всё плывёт и я чувствую мягкую и тёплую поверхность. — Ты будешь в безопасности. 

Примечания:
Вот и новенькое, что-то подфортило для вас, люди-человеки :D