Правильно [ЗАВЕРШЕНО]

То, что это ошибка, Гарри понимает сразу. Но сделать с собой ничего не может. Руки, будто зажив по собственной воле, берут маленькую потрепанную книжку и прячут под пояс брюк.

Так, чтоб не увидела Гермиона или вездесущий Рон. Сердце стучит ровно под горлом. Но Гарри чувствует себя разве что нашкодившим ребенком.

Уже много позже, под покровом темноты, на очередном дежурстве с краю палатки, Гарри достает ее. Чуть меньше обычной тетради, в потертой и мягкой коже. Будто бы ласковая к рукам. Гарри фыркает от этой ассоциации.

Сила, которой от нее веет, дурит голову. Не злая — во всяком случае, не настолько, как в медальоне или диадеме — но мощная, будто заставляющая воздух дрожать от чуть мутного марева.

Листы пусты.

Гарри, повинуясь наитию, достает из нагрудного мешочка обычную шариковую ручку — вон тот куст просто прекрасен, а Гарри не утратил тяги к рисованию на полях.

Ведь зачем-то он взял эту тетрадь.
В первые секунды, когда исчезают чернила, Гарри думает, что книжка зачарована от маггловских приспособ, и после едва не подскакивает, увидев «привет» вместо очертаний куста на чуть пожелтевшей бумаге.

Внутренний голос — до ужаса похожий на голос Гермионы — говорит, что книжку нужно уничтожить. Срочно. Но буквально через пару минут свербящее, противное чувство меж ребер разгорается в другой плоскости: любопытство, это то, чему Гарри противиться не мог никогда.
Завязывается бодрая переписка формата «будто были знакомы всю жизнь», и в себя Гарри приходит только когда в палатке слышится утренняя возня. Противное чувство меж ребер снова поднимает голову, но, окутываемое мощью дневника, — а теперь Гарри знает, что это дневник — трусливо опускает голову.

Он подумает об этом позже.
Обязательно.

Может быть.

***

— Что-то не складывается, — говорит Гермиона, сдувая со лба прядь волос, — по всем расчетам их должно быть семь, мы же уничтожили только пять. Где еще два?

Гарри пожимает плечами. Сказать ему ровным счетом нечего, и единственное, чего ему хочется — чтобы Гермиона наконец-то ушла спать.

Он слишком долго ждал своей очереди дежурить.

«Мне кажется, я знаю, кто ты» — пишет Гарри. На той стороне затихает на мучительные десять минут, которые кажутся вечностью.

«Тот, кого ты знаешь, уже не я» — приходит ответ.

Гарри закусывает губу.

Этот дневник — точно крестраж.
Один из последних. Его надо уничтожить. Вот что он думает. И от этого сердце сдавливает тупой болью. Неприятной такой.

И не уничтожить никак нельзя.
Но… Юный Том настолько добр и спокоен. Гарри, имея богатый опыт общения с будущим альтер-эго запертого в дневнике осколка, прекрасно понимает: действительно, тот — совершенно другой. И именно из-за этого рука не поднимается что-то сделать.

— Надо, — говорит он, прокашлявшись во время следующего общего сбора, — убить Волан-Де-Морта, а потом уже искать оставшиеся крестражи. В прошлый раз на все у него ушло восемнадцать лет. Так что запас мы имеем.

Гермиона согласно кивает. Все лучше, чем продолжать смотреть сквозь пальцы на то, что происходит в мире.

У Гарри остается время в запасе. Он малодушно надеется, что на него никто не подумает. И только усилием воли он заставляет совесть замолчать.

***

Отчасти Гарри даже смешно. Том соглашается с ним во всем, и в том числе, что Волан-Де-Морта нужно уничтожить.

«Он давно не такой, как я» — Гарри улыбается, чувствуя едва ли не физическое омерзение, которым веет от слов Тома.

Гарри мечется между «должен» и «хочу». Том за короткий срок становится роднее многих. Помогает и подсказывает. Направляет так, что им удается одержать верх уже в которой битве. Чем он руководствуется — Гарри боится даже представить. Но пока это работает, и Гарри молчит. Прячет его, свое постыдное грязное пятно на сверкающей репутации Золотого Мальчика, любимчика Дамблдора и просто Избранного, от кучи титулов все чаще тянет блевать.

Но не от Тома.

Нет.

Тот успокаивает, когда нужно, каллиграфически-ровным почерком (ни одной лишней завитушки) тот пишет ему ободряющие послания между планами сражений.

Гарри хочется постучаться головой об стену. Лишь бы только попустило.

Он настолько запутался, что ему страшно. Постоянно страшно. Так сильно, что сердце наворачивает круги в грудной клетке, норовя сбить кровь в масло.

Гарри чувствует себя последней сволочью, но искренне надеется, что поступает верно.

***

Они, конечно, никому ничего не говорят.

О крестражах знал только Дамблдор и они трое. Возможно, Снейп, упокой Госпожа его душу. Хоть Гарри и решил для себя, что тот уполз — тело-то не найдено.
Поэтому он с чистой совестью берет отпуск. Гермиона пытается его вразумить, утащить то в Хогвартс, то к психологам.

Да, у них у всех ПТСР и прочие прелести слишком рано повзрослевших и прошедших войну. Каждый из них то и дело просыпается ночью от собственного крика или дергается, выхватывая палочку от окрика на улице.

Но Гарри почти спокоен. У него на удивление все хорошо.

Гарри знает, что последние два крестража всегда при нем. И как бы смешно это не звучало, научился видеть плюсы.

Например, он никогда не бывает один.

Не в последнюю очередь потому, что один из них научился принимать физическое воплощение. Том практически безвреден в таком виде, и Гарри это устраивает.

Ну, почти.

О собственном пошатнувшимся душевном равновесии Гарри старается не думать. Зачем расстраиваться лишний раз. Да и пока что все указывает на то, что он все правильно делает.
Том гладит его по волосам, и все размышления отпадают на другой план. Хорошо и спокойно.
Гарри оказывается на Гриммо, 12, выползая только за едой и свежими газетами. Пока у него есть возможность вполне безбедно прожить до пенсии — можно не дергаться.

Письма от друзей приходят с каждым разом все напряженнее. Но Гарри… Гарри почти перестает мучиться совестью. Если та и поднимает голову, то почти сразу умолкает.

Он не хочет войны.

Том, судя по всему, тоже.

И это — главное.

***

От близости Тома ведет. Уже не так, как от мощи дневника. Иначе. Распаляя изнутри, щекоча ребра адским пламенем, обжигая на уровне «обозначить».

Но уже не страшно. Не страшно также тянуться к нему за самым первым поцелуем.

Чжоу не в счет. То было недоразумение.

Губы у Тома палящие, жалящие. Укусы болезненно нежные. Гарри едва не вскрикивает, когда жесткие губы терзают его рот. Его выгибает от чутких касаний. От вкрадчивого шепота. Он толком не слышит слов — так сильно бьется сердце.

— Сладкий, — шепчет Том, — какой же ты сладкий, Гарри.

Гарри расплывается в его руках бесформенной лужей чистых ощущений. Горячий язык Тома лижет сосок, посылая заряды возбуждения прямо в пах, прямиком к и без того уже колом стоящему члену.

Гарри впервые за все это время чувствует, что все по-настоящему правильно. Все так, как и должно быть.

Том спускается ниже, целуя пупок. Гарри чуточку смешно и так пробирающе-приятно, что он невольно выгибается навстречу нежным губам. Вздрагивает и стонет.

И почти кричит, когда юркий язык оглаживает головку.

Он, ей-богу, не может вспомнить, куда делать одежда. И что предшествовало… Но он отдал бы все, чтобы этот миг единства не кончался.

У Гарри сил — только цепляться за худые плечи, смотреть в ярко-голубые, почти нечеловеческие глаза и глубоко дышать. Откуда Том в своем бородатом веке успел изучить все премудрости анального секса — Гарри даже не хочет знать.
Достаточно двух пальцев, милостиво готовящих его к проникновению и вышибая остатки мозгов.

Низ живота сводит от предвкушения. И пальцы вызывают едва ли не восторг. Впервые в жизни Гарри хочется просто принадлежать. Отпустить себя на волю, отдавшись чужой милости, потому что самому хочется, а не кто-то решил.

— Готов? — шепчет Том.

— Всегда, — смеется Гарри.

У него хватает сил не вскрикнуть, когда Том толкается внутрь одним длинным мучительно долгим движением и замирает.

Гарри дышит-дышит-дышит. И воздух кажется слаще. Сердце выстукивает собственный ритм, перекликаясь с сердцем Тома.
Настоящим. Живым. Горящим.

— С ума сойти, — шепчет Гарри и на пробу подает бедрами чуть вперед и вверх, глядя, как голубые глаза Тома щурятся и едва видимо блестят краснотой.

Том толкается вперед, ведет бедрами, как-то по особенному распаляя изнутри и заставляя извиваться в надежде получить еще.

Гарри дышит рвано и коротко, на глубокие вздохи ни сил, ни концентрации, и вообще. О чем можно думать, когда на тебе такой мужчина? Только разводить ноги шире, наслаждаясь скапливающимся внутри удовольствием — пульсирующим, остро-горячим, режущим до сладкой боли.

С Томом все так, на чистых контрастах.

Без граней между добром и злом.
Гарри ведет, когда он смотрит, как распаляется огонь в глазах Тома с каждым толчком внутрь, завершает очередной оборот спирали: удовольствие — яркие всполохи на дне черных зрачков — хриплые выдохи сверху. Гарри, кажется, скулит. Он не может доподлинно понять: из него вырываются эти звуки или же это закипающая кровь шумит в ушах.
Когда мир, напоследок затопив все пространство алым, вдруг полыхает перед глазами, Гарри впервые безоговорочно счастлив.

***

— Я думал, — говорит Гарри, чуть щурясь от ярких солнечных лучей, пробравшихся за занавеску, — что не проснусь.

Том напрягается, но Гарри продолжает выводить круги на его груди, медитативно кружа пальцем.

— Я читал, что в таких случаях это бывает. Ты мог высосать меня досуха при… При таком тесном контакте.

— И не побоялся?

Гарри, признаться, не знает, зачем затеял этот разговор. Он вообще хотел о другом — о переезде, новых возможностях и прочем. Поэтому он просто пожимает плечами, насколько это возможно в его положении, и улыбается, шутливо отмахиваясь:

— Не высосал же.

Том вдруг поворачивается к нему, смотрит лукаво, так, что едва успокоившееся сердце пускается вскачь, и говорит:

— Значит, сейчас исправим!

Гарри смеется, когда смотрит, как Том с максимально зловещим видом пробирается под одеяло и фактически надевается до самого горла на его утренний стояк.