Глава 64
Диана
Я смотрела в окно, пока машина Мартина не исчезла за поворотом. Красные фонари растаяли в ночи, как капли крови в океане.
Всё.
Теперь я одна.
Внутри было пусто. Не та пустота, когда грустно. А та, когда уже всё равно. Холодная. Выжженная. Как после ядерного взрыва.
На тумбочке лежала розовая шапочка. Я взяла её, поднесла к лицу. Запах Алисы почти выветрился. Осталась только горечь. И память.
— Мама, а ты меня любишь?
— Больше жизни, зайка.
— Тогда почему мы всегда прячемся?
Я не ответила ей тогда. Думала, успею. Потом.
Не успела.
Я убрала шапочку в ящик. Закрыла. Повернула ключ. Дважды.
Хватит.
Алиса бы не хотела, чтобы я превратилась в овощ, который сидит и плачет в тёмной комнате. Она любила, когда я смеюсь. Когда я сильная.
Я буду сильной. Ради неё.
День первый. Понедельник.
В шесть утра я уже стояла в пустом зале для тренировок. Старый подвал особняка. Запах пота, железа и старой крови. Здесь когда-то учил меня дедушка Гамбино.
Здесь я стану собой снова.
Я сбросила халат и осталась в спортивном лифчике и лосинах. Зеркала отражали чужую женщину — бледную, худую, с провалившимися щеками и пустыми глазами.
— Посмотри на себя, — сказала я отражению. — Ты жалкая.
Отражение молчало.
Я надела перчатки и ударила по груше.
Раз. Два. Три.
Удары были слабыми. Руки дрожали. Лёгкие горели. Пять лет без тренировок — это приговор.
— Ещё, — прошептала я. — Ещё.
Десять. Пятнадцать. Двадцать.
Я била, пока перчатки не пропитались потом, а костяшки не начали ныть под тканью. Потом сняла перчатки и била голыми руками. Груша была старая, кожаная, в трещинах. Мои костяшки быстро покрылись ссадинами.
Боль отрезвляла.
— Вальтерра, — шептала я в такт ударам. — Вальтерра. Вальтерра.
С каждым ударом я вкладывала в грушу всю свою ненависть. Всю боль. Всё отчаяние.
К восьми утра я не могла поднять руки. Они висели плетьми. Но я улыбалась — впервые за много дней.
Моё тело помнило. Мои мышцы помнили. Я просто должна была разбудить их.
Я сползла на холодный пол и сидела, прислонившись к стене, глядя в потолок.
— Я убью тебя, Вальтерра, — сказала я в пустоту. — Можешь не сомневаться.
День второй. Вторник.
Тело ныло. Каждая мышца кричала. Но я встала в пять утра и пошла в зал.
Сегодня — ноги.
Приседания. Выпады. Прыжки. Я гоняла себя до тех пор, пока ноги не начали дрожать. Пока не перестали слушаться.
Потом — бег.
Я вышла на улицу, несмотря на холодный дождь. Бежала по пустым утренним улицам, не разбирая дороги. Вода смешивалась с потом. Слёзы — с дождём.
Я бежала мимо парка, где мы гуляли с Алисой. Мимо кафе, где она ела мороженое. Мимо скамейки, где она впервые сказала: «Мама, а у других детей есть папы. А у меня?»
Я бежала быстрее, чтобы не слышать её голос в голове.
Вернулась в зал и била грушу — теперь с ноги. Техника хромала, ноги не слушались, но я била. Снова и снова.
К обеду я рухнула на мат и не могла пошевелиться. Тело превратилось в желе.
Но я чувствовала, как внутри, глубоко, начинает загораться огонь. Тот самый, который спал пять лет.
Зверь просыпался.
День третий. Среда.
Мартин пришёл в особняк. Я сидела на кухне, обматывая бинтами разбитые костяшки. Он остановился в дверях, долго смотрел.
— Что с твоими руками? — спросил тихо.
— Тренируюсь, — ответила я, не поднимая головы.
— Диана...
— Мартин. Я сказала — тренируюсь. Не задавай лишних вопросов.
Он подошёл, сел напротив. Взял мои руки в свои. Бинты были грязными, кое-где проступала кровь.
— Ты себя убиваешь, — сказал он. — Зачем?
— Чтобы остаться в живых.
— Ты жива.
— Нет, — я подняла на него глаза. — Не та, которая была. Старая Диана умерла вместе с Алисой. Но я строю новую. Ту, которая сможет смотреть в глаза убийце своей дочери и не моргнуть.
Он сжал мои пальцы. Крепко. Больно.
— Я помогу тебе.
— Нет. Ты будешь мешать.
— Я буду рядом. Или ты убьёшь меня, чтобы я не мешал?
Я посмотрела на него долгим взглядом. В его глазах была боль. И любовь. Та самая, которую я когда-то ценила больше жизни.
Сейчас она была мне не нужна.
— Уйди, Мартин, — сказала я холодно.
— Нет.
— Уйди, пока я не выгнала тебя силой.
Он усмехнулся — горько, надломлено. Встал. Пошёл к двери. У самого порога остановился.
— Я люблю тебя, Диана. Даже такую. Даже сейчас. Даже после всего.
— Жаль, — ответила я. — Мне бы твоя любовь пригодилась пять лет назад.
Дверь закрылась. Я осталась одна. С бинтами. С болью. С ненавистью.
День четвёртый. Четверг.
Джон прислал тренера. Высокий лысый мужчина с татуировкой змеи на шее. Бывший спецназовец. Глаза — пустые, как у человека, который видел смерть слишком близко. По его словам, ему можно доверять. Ну я этого делать не стану!
— Меня зовут Борис, — сказал он. — Ты хочешь научиться убивать?
— Я хочу вспомнить, как это делается.
Он усмехнулся.
— Тогда начнём.
Он гонял меня по полосе препятствий. Потом — спарринг. Я не успевала за его ударами. Он бил жёстко, без жалости.
— Слабо! — кричал он. — Ты похожа на мокрую курицу! А не на мафиози!
Я злилась. Бросалась вперёд. Снова пропускала удар. Снова падала.
— Вставай! — орал он. — Она хотела бы, чтобы ты лежала? Твоя дочь?
Я замерла.
— Откуда ты знаешь про мою дочь?
— Я знаю всё о тех, кого учу. Если для тебя это проблема — я уйду.
Я встала. Сжала кулаки.
— Продолжим.
В этот раз я двигалась быстрее. Злее. Не думала — чувствовала. Интуиция возвращалась вместе с мышечной памятью.
Я блокировала его удар. Ответила своим. Попала в челюсть.
Борис пошатнулся. Улыбнулся.
— Лучше. Но всё ещё плохо.
Мы тренировались до ночи. Я падала. Вставала. Падала снова.
Но я чувствовала — с каждым днём я становлюсь ближе к цели.
День пятый. Пятница.
Борис принёс оружие. Разобрал пистолет на части, положил на стол.
— Собери. Быстро.
Мои пальцы дрожали. Но я помнила — каждую деталь, каждую пружинку. Глаза закрыты? Неважно. Я делала это тысячи раз.
Щёлк. Щёлк. Готово.
— 12 секунд, — сказал Борис. — Плохо. Твой рекорд был 9.
— Я вспомню и 9.
Мы стреляли в тире. Бумажные мишени — с кругами. Потом — силуэты. Потом — движущиеся цели.
Я стреляла, пока в ушах не зазвенело. Пока не стёрлись подушечки пальцев.
— Ты слишком напряжена, — сказал Борис. — Расслабься. Оружие — продолжение твоей руки. Дыши.
Я выдохнула. Выстрел. Десятка.
— Хорошо. Ещё.
Мы стреляли до вечера. К концу дня я сбивала три движущиеся цели подряд.
— В тебе ещё есть порох, — сказал Борис. — Теперь главное — не сгореть раньше времени.
Я промолчала.
День шестой. Суббота.
Я проснулась в пять утра. Тело не болело — оно ныло, но это была хорошая боль. Боль жизни. Боль борьбы.
Я оделась и пошла в зал. Без Бориса. Одна.
Спарринг с грушей. Потом — стрельба. Потом — ножи.
Я метала их в деревянную мишень — туда, где у человека сердце.
Левое. Правое. В голову.
Каждый бросок — в Вальтерру.
К обеду зашёл Мартин. Стоял в дверях, смотрел, как ножи вонзаются в дерево с глухим стуком.
— Ты стала быстрее, — сказал он.
— Я стала лучше.
— Для чего?
Я повернулась к нему. Взяла со стола последний нож. Замахнулась. Бросила. Он вонзился в десятку — прямо в нарисованное сердце.
— Чтобы убить Вальтерру. И чтобы ты знал — не вставай у меня на пути.
Он не ответил. Просто смотрел. Я видела в его глазах страх — но не за себя. За меня.
— Я не буду мешать, — сказал он наконец. — Но когда ты закончишь — я буду рядом. Если захочешь.
Я отвернулась к мишени.
— Когда я закончу, меня уже не будет. Не таким, как раньше.
— Я приму любую тебя.
— Посмотрим.
Он ушёл. Я вытащила ножи из мишени и начала метать снова.
День седьмой. Воскресенье.
Я стояла перед зеркалом в полный рост. Чёрная форма. Волосы убраны. Глаза — льдинки.
За неделю я сбросила пять килограммов. Но не жир — я сбросила слабость. Страх. Сомнения.
Теперь я была готова.
Борис стоял сзади, скрестив руки на груди.
— Что скажешь? — спросила я.
— Ты готова физически. Но морально — вопрос.
— Я в порядке.
— Ты лжёшь. Ты сама не веришь в это.
Я повернулась к нему.
— Я не должна верить. Я должна делать.
Он усмехнулся.
— Тогда иди. Русские будут завтра. С адресом. С оружием. Всё, что ты просила.
— Я никого не просила. Я потребовала.
— Как скажешь.
Он вышел. Я осталась одна в пустом зале.
Прошлась к мишени. Вытащила нож из сердца.
Прижала лезвие к ладони. Холодный металл. Как моя душа сейчас.
Я вспомнила Алису. Её смех. Её глаза. Её шапочку.
Вспомнила, как в день рождения она задувала свечи и загадала желание.
— Что ты загадала, зайка? — спросила я тогда.
— Чтобы мама всегда улыбалась.
Я не улыбалась с того дня, как её не стало.
Но скоро я улыбнусь. Когда тело Вальтерры будет гнить в земле. Я вогнала нож в мишень по самую рукоятку. И вышла из зала. Завтра — охота.