Рождает в них тьму
Никто тепла не дарит,
Только лампа на стенеИ над кроваткой планетарий,Чудовище из фигур оживаетПод ними тень гасит звёздыИ так Сатурн пожирает своих детей(И рождает в них тьму. И в ней)...
Это пиздец смешно. Алиса кривит губы в рваной усмешке и прикрывает глаза, пока виски и затылок неприятно пульсируют от нарастающей боли. Метеозависимость особенно ярко стала себя проявлять, когда Литковской было двенадцать и с этим недугом девушке теперь предначертано жить. Идти в таком состоянии в центр равносильно самоубийству, поэтому рыжая, отзвонившись Герману, рассказала всё как есть и попросила отгул. Алексеевич противиться не стал, но предупредил, что когда рыжая вернётся — на его столе должна будет лежать объяснительная от родителя, почему кареглазая отсутствовала. Лиса, среагировав на это только сухим «хорошо», завершила звонок и плюхнулась на подушку, погружаясь в раздумья.
Литковская-старшая свалила к бабушке в Терехово на несколько дней, а когда приедет — наверняка присосется к бутылке и ей уж точно будет не до объяснительных.
— Блять... — шипит девчонка, положив холодную руку на лоб. — Ебала я эту резкую смену погоды.
Дотянувшись до телефона, Алиса решила пошерстить по просторам ВКонтакте. В сети из ребят был только Никита, но писать Виленскому не было никакого желания — два рыжика друг друга конкретно так невзлюбили. Сморщив гримасу, Лиса быстренько покинула страницу одноклассника и отправилась к Егору. «Был в сети три часа назад» врезается в подкорку мозга и Лиса щурит глаза, выключая гаджет. Откидывая его под тихое: «сука», Алиса переворачивается на живот и утыкается лицом в подушку.
Чем можно заняться?
***
«Я убью её», — эта мысль кружится где-то в сознании, а Миша сжимает зубами самый кончик колпачка ручки. Признаться было сложно даже самому себе, но Грачёв чётко понимал, что ревнует, переживает, боится, в конце концов, за эту рыжую дурочку, потому что её умение находить проблемы на задницу было огромным. А сегодня она вообще не появилась в центре, но самое нервозное — не удосужилась даже написать или отзвониться.
Вот сейчас сиди и думай у каких, блять, алкашей её отбивать.
Невольно взгляд зелёных глаз упал на Платона — бритоголовый залипал в телефоне и явно не интересовался темой урока, а если быть точнее — Дворцовым переворотом. Да тут, если честно, им никто не интересовался. Фил, сидевший с Ленкой за одной партой, пытался погладить её по худому колену, Лена же отодвигала от него ноги, а Яна странно пялилась на них, но в этом взгляде не было ничего хорошего. Белобрысый повернулся назад. Макс и Никита, сидя за самой последней партой, пялили в мобильники и пытались не заржать, Женька что-то рисовала в блокноте, а Генка тоже рылся в своём гаджете.
Миша решил не отставать от остальных и достал телефон. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы найти в инсте Кнопку. Грачёв написал короткое: «почему не выходишь на связь?». Ответ пришёл через пару минут.
Алиса Литковская: «Ты меня контролировать решил?».
Михаил Грачёв: «Я просто волнуюсь».
Алиса Литковская: «Ты дотошнее моей бабули, если я не съем две тарелки ухи».
Чертыхнувшись себе под нос, светловолосый отложил телефон в сторону, не став писать ей ответ. И так происходило практически всегда. Миша Алисой дорожил и скрывать это не собирался, но иногда хотел её убить, чтоб было неповадно. Закусив губу до резкой боли, парень потер костяшки пальцев, снова скосившись в сторону Егора. Теперь бритоголовый пялился в телефон и почему-то улыбался, а Грачёв сразу подумал — Лиса написывает.
Юноша тихо фыркнул себе под нос. Нашла себе друга, ага. А о чем-то большем, кроме как дружбы между этими двумя парень думать не хотел, его бы точно вырвало на пол и сдавило в лепёшку. Платон — как раз тот человек, с которым мама запрещала тебе общаться в детстве и смотря на которого ты говорил: «я таким никогда не буду!». И самый большой страх Грачёва — то, что он Али в какое-нибудь дерьмо затянет. А она не выплывет.
Не сможет.
***
— Это пора заканчивать, — Фокина видит, как тяжело даются Филиппу эти слова. В глубоких карих глазах плещется что-то, что напоминает надежду, а ладони нервно сжимаются. Белов смотрел на неё как щенок, которого хозяева вывезли куда-то в лес и решили последний раз заглянуть в морду — больно, одиноко и горестно. — Меня заебала эта недосказанность.
Лена улыбается насмешливо-остро и тонкими пальцами одергивает юбку, видя, что её безразличие режет бедного Фила лучше любых ножей и даже лучше бензопилы. Шатен поджимает губы и играет желваками, смотрит в эти голубые глаза — нет, они синие. По-блядски синие, ядовитые, выжигающие огромную рану где-то глубже души. Смотрит на неё и чувствует, как все органы превращаются в фарш.
А блондинка улыбается, пытаясь понять, чем он её зацепил. И ответ пришёл мгновенно — он был не папиком на новом мерсе, а обычным парнем из соседнего подъезда, нервно курящим дешёвые сигареты и разбивающим костяшки о чужие рожи. Он был чем-то новым, но быстро надоел, потому что с него и поиметь было нечего, а выстраивать отношения Елена не хотела.
Он был абсолютно обычным. Таким как все. Лена спала с Филом, Лена спала с другими мужиками — всё было одним сплошным шаблоном. Их руки шарились по телу, сжимали бёдра, ягодицы, талию, шею. Оставляли засосы на шее и груди в попытке показать, мол, смотрите моë, но потом это моё уходило под утро из чужого номера в дорогущем отеле, а к полудню Ленка вообще забывала их имена.
С Яной такого не было. Ребята рассказывали, что на одной из вечеринок нашли их в хлам бухущими, отчаянно целующимися в одной из комнат. Фокина совсем не помнила, почему позволила себя целовать (или это она первая полезла? Лена не знает), но отлично помнила, что губы у Полоз мягкие и податливые, а язык был горячий и умелый настолько, что светловолосая почувствовала дрожь в коленях и бабочек в животе. А ещё был вкус дешёвого алкоголя, апельсинового блеска и арбузной жвачки. Сочетание пиздец.
На следующий день они протрезвели, еле как встали, привели себя в порядок, выпили по стакану воды и никогда об этом не разговаривали. Более того — не помнили даже. А Лена вот, вспомнила.
Поцелуи Фила были другие. Жёсткие, сухие, с горчащим вкусом сигарет и иногда пива. Сначала Лена отвечала на них охотно и чувствовала возбуждение, отдающееся током на кончиках пальцев и шумом в ушах, но чем дальше это заходило, тем больше пробуждало в голубоглазой безразличие.
А потом Ленка целовалась с ним «на автомате». Мало ли, вдруг мальчик расстроится, обидится, в себе яму рыть начнёт. Ей такого не надо.
— А мы разве что-то начинали? — со смешком интересуется блондинка и всеми фибрами чувствует, как темноволосого сейчас накроет и он точно разобьёт чужое лицо. По крайней мере так казалось.
— А разве нет?
— А разве да?
Таким образом между ними родилась очередная недосказанность. Лена сама по себе сплошная недосказанность. Строчка песни, несколько раз перечеркнутая, любовное письмо записка суицидника, выброшенная в последнюю секунду, стертое сообщение с самым горьким признанием, потому что так и не нашли сил отправить — это всё есть Фокина.
— Нам надо расстаться.
— Мы и не встречались.
— Ты можешь говорить серьёзно?
Лена, не скрывая смешка, кивает.
— Могу, — пожимает худыми плечами. — Иди куда хочешь.
И наблюдает, как Белов уходит, до боли сжимая ладони и кусая потрескавшиеся губы.
***
«У твоего носа больше нет пмс?», — читая это сообщение, Егор расплывается в глупой улыбке и с губ срывается истеричный смешок. Юмористка херова.
Вообще отношение к Алисе у Платонова было странное. Он ждал от неё сообщения или звонка, был готов помочь в любой ситуации и просто испытывал удовольствие от нахождения рядом. Ещё Литковская интересовала его, как личность. Рыжая была взрывной, но довольно многогранной в характере своём и кареглазому всегда хотелось знать, как она отреагирует на какое-либо событие и что скажет в тот или иной момент. Егор сам с себя удивлялся, потому что такой заинтересованности в девушках... Да что там в девушках? В людях он не испытывал очень давно.
«Пиздец, приплыли», — врезалась мысль в подкорку мозга.
«Да мы и не отплывали нахуй», — настойчиво отозвался внутренний голос.
Егор Платонов: «Мой нос жив-здоров, орёл».
Алиса Литковская: «Охуенно тогда. Можно тебя попросить?».
Егор Платонов: «Ну?».
Алиса Литковская: «Сможешь зайти ко мне и притащить обезболов? Башка раскалывается. И ещё еды, а то я в таком состоянии даже до кресла дойти не могу. Адрес кину смс-кой».
Написав, что обязательно подойдёт, Егор задумался. На кармане было всего двести рублей, а этого явно недостаточно. Передернув худыми плечами, парень выдохнул. Значит, придётся просить у бабушки. Платон был слишком гордым и просить никогда не любил, но оставить Алису в таком состоянии тоже не мог, так что другого выхода не было.
Надо дождаться окончания урока и найти Германа.
***
— Ты чё такой взвинченный? — непонимающе бухтит Фроленко в мишкино ухо на другом конце провода. — Прекрати. Алисе не пять, а шестнадцать.
Шестнадцать выжигают на сердце Миши раскалённой кочергой и он готов истошно заорать, обматерить друга и сбросить звонок, совсем как истеричная баба, но вместо этого только сильнее сжимает телефон. Грачёв знает, насколько шестнадцать — прекрасный возраст. Ему именно в этот период хотелось попробовать всё: начиная от дешёвых проституток и заканчивая криминалом. Он в этом возрасте, блять, поебался впервые в своей жизни, будучи под алкоголем и солями.
А потом вообще ничего не помнил.
И для него это самое страшное — осознать, что у Литковской все может похоже обернуться, а ещё с Платоном, который был по мнению белобрысого человеком ветреным, во всякие авантюры вдаваться — херня затея. Не выберешься потом. Миша знает, потому что сам в своё время чуть коньки не откинул.
— Ты че, совсем не вдупляешь? — сердито цокает зеленоглазый, упираясь ладонью в холодную стену. — Ты хоть понимаешь, куда она влезть по неопытности может? Ты...
— Ты, да я, да мы, — цокает Димка, раздражённо выдыхая. — Повторяю ещё раз, Мишаня: Алиска девчонка не глупая и наверняка знает, с кем имеет дело. Её по-любому проинформировали, что тут не детский сад «Радуга», а учреждение для будущих уголовников, так?
— Так, — хмуро буркнул Грачёв, непонимающе сводя брови к переносице и задумчиво почесав нос пальцем свободной руки. Как вяжется Лиса и центр? К чему Фроленко клонит? — Переставай темнить, темнило. Ты мне морали читать собрался?
— Нет, — с насмешливым смешком отозвался Дмитрий. — Просто говорю, чтоб ты подумал и понял, что Алиса видела людей в состоянии передозов или когда эти же люди не знают меру в алкоголе, а потом блюют всем подряд на новые кроссовки. Поверь, Литковская всё это знает и не меньше тебя понимает, какая же это хуйня.
Миша затих на долгие полминуты. С одной стороны он прекрасно понимал, что наверняка достал всех вокруг своим чрезмерным опекунством и Лиса точно когда-нибудь размажет ему череп, но с другой стороны — не волноваться о ней он не мог, потому что за все пять лет их дружбы произошло много событий, раз за разом доказывающих, что за рыжей бестией нужно смотреть в оба. И раньше такого волнения в груди не было, а сердце не стучало как бешеное, но стоило Литковской появиться в центре, как эмоциональное состояние Грачёва скатилось в ебеня.
— Это еще не всё, — голос белобрысого стал хриплым, будто он только что выкурил пачку. — У неё с Егором чёт намечается.
— В смысле?
— Да в том самом! — раздражённо рявкает парень. — Скоро, блять, точно сосаться по переходам будут!
Блондин ждал чего угодно: подкола, осуждения, откровенной насмешки, но Фроленко как назло молчал, заставляя ладони Миши потеть, а его самого нервно вздрагивать. Ощущения были как перед расстрелом: ты боишься, но в то же время хочешь, чтобы это быстрее закончилось. Этого же хотел и юноша — быстрого конца, но Дима своим вопросом выбил почву из-под ног и заставил колени затрястись, пока по виску тем временем катилась капля холодного пота.
— Она тебе самому не нравится?
Грачев расширенными от удивления и страха глазами пялился на стену перед собой. Создавалось ощущение, будто ему сообщили только что о смерти самого дорогого человека во Вселенной — грудь сперло, в горле пересохло, а дышать было тяжело и больно. Белобрысый пытался отрицать и до сих пор отрицает, потому что кто-кто, а Алиса, сука, Литковская, забравшаяся под кожу и растворившаяся в крови, стала неотъемлемой частью его серой жизни, наполненной бренностью и тленом.
Она была не солнцем и не спасением, она была той самой последней таблеткой самоубийцы на его языке, но в последний момент он зассал.
Миша тоже зассал. На вопрос не ответил даже себе.
— Что ж... — Дима вздохнул. — Твое молчание тоже пиздец как много говорит.
Шатен не спрашивал ни о чём больше: ни о чувствах, ни о признании Алисе, ни о том, когда Грачёв понял свою влюбленность. Дима сам прекрасно осознавал, что Миша совсем-совсем ничего в себе не понял. Парню семнадцать лет и вся эта херня с загонами, попытками понять кто ты и разобраться во всех окружающих вокруг, раскрутив их на мелкие детали, только начиналась. И в этом была главная отличительная черта друзей: один, несмотря на крайне херовый уровень жизни, читал книги и углублялся в психологию, второй же летел решать всё на кулаках и с мясом выдирать себе право на существование.
Дима из всей компании был реально самым эмпатичным и чувствительным, мог открыто переживать, сочувствовать и свои эмоции не блокировал, поэтому прекрасно понимал не только людей, но и себя самого. Его за это ценили.
— Ладно, — Мишка нервно дернул головой. — Потом созвонимся.
Сбросил вызов, взъерошил волосы и закурил, понимая, к чему всё идёт.
Пиздец.
***
— Ты куда собрался? Почему не на занятиях? — бабушка замирает у раковины, вытирая морщинистые руки о нежно-голубой фартук и с осуждением во взгляде наблюдая, как Егор достаёт деньги из кофейной баночки, выгребая всё без разбора: и мелочь, и купюры. — Куда тащишь? Опять дружкам-наркоманам своим? Тьфу!
Платон сжимает зубы до скрежета. Он, несомненно, бабушку любил, но из-за таких разговоров чётко чувствовал, что от женщины исходит недоверие. И всё же бритоголовый понимал, что такое отношение к себе более чем заслуживал, потому что все пропавшие когда-то деньги однажды нашли у него в вещах, а там и зиплок с круглыми белыми таблетками, что это за таблетки — никто не спрашивал, стало понятно сразу.
После этого вся жизнь Егора вытекла вот в такой уровень и теперь ему только оставалось нервно пересчитывать деньги, да прятать темно-карие глаза, на дне которых обида бушевала морскими волнами. Платонов мог бы найти себе оправдание, мол, «не от хорошей жизни я на это пошёл», но не любил оправданий искать — пусть остаётся так, как есть.
— Да успокойся, ба, — с издевательской насмешкой в голосе тянет парень. — Всего-то пару бутылочек возьму...
— Плохой ты человек, Егор, — разочарованно качает головой старушка, возвращаясь к мытью посуды. — Хорошие люди с родителями живут и в обычную школу ходят, ещё лучше — в гимназию, а ты...
— А я не из хороших, — еле сдерживаясь, чтобы не повысить голос, говорит Платон, поджимая тонкие губы. — Я хуевый. И ты такая же, раз со мной тут контуешься.
Такие разговоры в их семье давно стали делом обычным и ничем удивительным не обладали, но после них кареглазый чувствовал себя так, будто его в дерьмо окунули с головой, немедля хотелось закурить, а сигарет под боком как всегда не находилось. Поэтому Егору только и оставалось, как закусывать губы, да в редкие визиты матери с её хахалем (раз в пару месяцев) сжимать кулаки до характерного хруста и слушать как на кухне, пропитанной этой ненавистной сссровской атмосферой, Витя практически кроет его матом, постоянно повторяя: «зачем мы вообще к этому уголовнику мотаемся?».
Воспоминаниями Платон расковырял гниющиеся раны и, не дожидаясь ответа от бабушки, развернулся, быстрым шагом покидая сначала кухню, а затем и квартиру.
Только на улице удалось закурить. Сделав пару затяжек, Платонов прищурился и отправился в сторону ближайшей «Пятёрочки».
***
— Ну чё, встречай, ебать... — и парень смолк, потому что квартира Литковской встретила его мертвецкой тишью. Поставив два пакета на стоящую в прихожей тумбу, Егор стянул кроссовки и повесил куртку на вешалку. Подхватив покупки, нервно огляделся. Признаться честно, он насторожился ещё в тот момент, когда стоял у двери, потому что она была немного приоткрыта. — Алиса? — кареглазый прошёл вперед и сразу вышел на кухню, но помещение было пустым. — Где ж ты...
— Привет бесплатному курьеру, — усмехается рыжеволосая, скрещивая руки на груди и выглядывая из комнаты, находящейся по правую сторону. — Ничего себе ты набрал.
Пакет с лекарствами был маленький, целлофановый, а вот пакет с продуктами — настоящий пакетище. Платонов плечами пожал и издал смешок.
— Я запасливый, — бритоголовый огляделся. — Куда ставить?
— Продукты в холодильник разложить, если есть хлеб — в тумбу с правой стороны, а лекарства — в тумбу с левой сто... — но не успела девчонка договорить, как приложила руку к голове. — Бля-ять...
— Так, — решительно отозвался Платонов. — Пиздуй в комнату и лежи. Я разберусь.
Алиса послушно вернулась в комнату и стоило ей только прилечь на кровать, как до ушей долетели ругательства её спасителя. Он сетовал на то, что в холодильнике нет ничего, кроме четырёх яиц и кетчупа, а полки вместо нормального хлеба забиты батонами, которые уже давно засохли и некоторые из них покрылись плесенью. Литковская только криво ухмылялась и прикрывала глаза. Дома она почти никогда не ела, перебивалась чипсами и сухарями, в лучшем случае — фастфудом, а теперь, с попаданием в центр её рацион был разбавлен пирожками с различной начинкой и вкусными компотами. Хоть один плюс.
На кухне что-то гремело, хлопало и шебуршило, по этим звукам девушка сделала вывод, что Егор заглядывает в каждый шкафчик и точно что-то настойчиво ищет. Через несколько минут парень появился в дверном проёме с кружкой воды и чем-то в свободной руке, но чем — Лисе видно не было.
— Поднимайся, лечить тебя буду, — насмешливо хмыкнул бритоголовый и уселся на чужую кровать. Когда одноклассница присела рядом, Платон протянул ей кружку и таблетку парацетамола. — Выпей, должно полегчать.
Рыжая, не ерничая, послушно выпила и поставила кружку на пол, а затем откинулась на подушку, вызвав у парня тихий смешок.
— Ну чё, совсем плохо? — беззлобно подкалывает он. — Стареешь, Алиска, стареешь.
— Да пошёл ты, — уткнувшись носом в подушку, бурчит Алиса, еле сдерживая смешки.
— Я не могу разобрать, что говорит мне эта женщина без своей вставной челюсти, — язвит Егор и ложится рядом, подхватывая ноутбук. Перед глазами — кадр из первой части Шрека, которого Лиса, по всей видимости, сейчас смотрела. — О-о, ну всё. В ностальгию ударилась?
— Шрек — это любовь с самого детства! — возразила девчонка, перевернувшись на спину и вжимаясь в своего гостя боком. — Ты чёт против имеешь?
— Нет, — растягивая губы в усмешке, говорит парень. — Просто я всегда знал, что у тебя в башке какая-то своя шизоидная туса...
Еще немного со смехом поддев друг друга, подростки успокоились и решили продолжить смотреть мультфильм. И плевать, что Шрека каждый из них видел раз по десять — он вызывал приятные воспоминания, нагоняя лёгкий флëр доброй грусти и светлой тоски по ребячеству и детству, когда много вещей казались по-настоящему беззаботными, приносящими удовольствие, приятно оседающее в груди вместе с надеждой на чудо.
Но всё рушилось под гнётом взросления и проблем, которые росли в геометрической прогрессии. Детство, увы, никогда не вернуть, но хотелось бы. Очень хотелось.
Алиса на некоторых моментах замирала, а сердце её переставало биться на несколько долгих секунд точно. Платон периферийным зрением замечал её дерганость и накрывал холодные руки одноклассницы, сжимающие одеяло, тёплыми ладонями — только тогда рыжеволосая успокаивалась. Платонов тихо хмыкнул. До этого никогда бы не поверил, что у кого-то такую бурю эмоций может вызвать Шрек. Н
о весь просмотр был прерван бурчанием алисовского живота. Поставив мультфильм на паузу, Егор глянул на неё внимательно.
— Есть будешь? Я сварганю.
И после этого ребята отправились на кухню. Платон взял на себя роль повара, а Литковской оставалось только наблюдать, сидя за столом. Она внимательно следила за тем, как бритоголовый, достав сковородку, поставил её на огонь и подождал пару минут, пока та согреется. Затем в ход пошло масло, за маслом — яйцо и кусочки докторской колбасы с помидорами, которые парень нарезал заранее.
Платонов чувствовал себя при готовке как рыба в воде: это было видно по расслабленным движениям, некой неспешности и полной сосредоточенности. Алисе оставалось только удивляться, потому что она сама терпеть не могла стоять у плиты, а тут человеку это удовольствие приносит. Егор же тем временем посолил почти готовую яичницу непонятными приправами и, дожарив, отключил плиту. Замер, разглядывая результат, улыбнулся довольно.
— Охуенно.
В руках у парня оказался чапельник и в следующую секунду сковорода уже стояла перед Алисой на разделочной доске, чтобы, не дай тебе бог, от такой высокой температуры не поплавилась скатерть. Метнувшись к шкафчику, кареглазый достал две вилки и, подойдя к столу, уселся напротив, протянув одну из них Алисе.
Литковская принялась разглядывать то, что стояло перед ней. Яичница выглядела настолько аппетитно, что живот девушки взвыл ещё требовательнее, чем в прошлый раз, а Егор снова усмехнулся.
— Ты ешь. Я не только для себя готовил.
Пожелав друг другу приятного аппетита, парень и девушка принялись за трапезу. Лиса была готова поклясться, что вкуснее она ничего за всю свою жизнь не ела, а приправы придавали блюду ещё более приятный запах и вкус. Рыжая нашла должным поинтересоваться, да сделала это так, будто в следующий раз собиралась готовить.
— А что тут за приправа?
— Так соль же, — удивленно вскинув брови, отозвался бритоголовый, прожевывая кусочек колбасы. Смотрел он на Алису так, будто она только что свалилась с луны. — Сванская.
— Какая? — девчонка вообще впервые о такой соли слышала, поэтому смотрела на одноклассника со всей внимательностью и ждала объяснений.
— Сванская, — терпеливо повторил Егор. — Она по цвету от обычной отличается, потому что коричневая, ну, ещё с приправами всякими, зеленью. Вещь вкусная, — послышался смешок. — У меня бабушка её сама делать может.
— Понятно, — кивнув, коротко бросила девушка, о чем-то своём задумавшись, но думала недолго — Платон не дал.
— Ты когда в центр возвращаешься? — словив только обычное пожимание плечами, парень хмыкнул. — Давай как можно скорее, бля. Без тебя совсем тухло.
И Литковская улыбается, успев подумать, что её, наверное, впервые в жизни так искренне ждут.