Восстание масс

Должен напомнить, что мы заняты анализом
эпохи - нашей эпохи, которая по самой сущности
своей двусмысленна. Потому я и сказал вначале, что
все черты нашего времени - в частности восстание
масс, - предстают перед нами в двух аспектах.
Каждая черта не только допускает, но и требует
двойного толкования, благоприятного и
неблагоприятного. Эта двойственность коренится не
в нашей оценке, а в самой действительности. Не в
том дело, что положение может нам казаться
хорошим с одной точки зрения и плохим с другой, а
том, что сама жизнь несет в себе две возможности -
победы и гибели.
Я не хотел бы перегружать это исследование
метафизикой истории. Но я, конечно, строю его на
основе своих философских убеждений, которые
излагаю или имею в виду в других местах. Я не верю
в абсолютный исторический детерминизм. Наоборот,
я верю, что всякая жизнь, тем самым историческая
состоит из отдельных моментов, каждый из которых
относительно свободен, не предопределен
предыдущим моментом; некоторое время он
колеблется, "топчется на месте", как бы не зная,
какой из вариантов избрать. Вот это метафизическое
колебание и придает всему живому ни с чем не
сравнимый трепет, вибрацию.
Восстание масс может предвещать переход к
новой, еще невозможной организации человечества;
может и привести к катастрофе. Нельзя отрицать
достигнутого, нельзя и считать его упроченным.
Факты скорее говорят нам, что никакой прогресс,
никакая эволюция не прочны, они всегда под угрозой
регресса, отката. Все, все возможно в истории - и
триумфальный прогресс, и периоды упадка. Ибо
жизнь (индивидуальная и общественная, личная и
историческая) - единственное в мире явление,
сущность которого - опасность. Она состоит из
«перипетий». Строго говоря, жизнь - это драма [14] .
Все это, верное вообще, получает особое
значение в эпохи кризисов, как наша. Симптомы
нового поведения масс в эпоху их господства,
которые мы обобщили под именем "прямого
действия", могут возвещать и будущий прогресс.
Ясно, что каждая старая цивилизация постепенно
обрастает омертвевшей материей, роговой
оболочкой, которая мешает жизни, отравляет ее.
Есть отмершие учреждения, изжитые ценности и
авторитеты, устаревшие нормы, которые формально
еще существуют, загромождая и усложняя живую
жизнь. Весь этот репертуар "непрямого действия" в
значительной степени обветшал и требует ревизии,
чистки. Необходимо упрощение; оно несет гигиену,
лучший вкус, лучшие решения, экономию - когда
меньшими средствами достигается большее.
В основном нужно вернуть общественную
жизнь, и, прежде всего политику, к подлинной
действительности. Европа не сможет сделать смелого
прыжка, которого от нее требует вера в ее будущее,
не сбросив с себя всей истлевшей ветоши, не
представив снова в своей обнаженной сущности, не
вернувшись к своему подлинному "я".
Предстоящее очищение и обнажение Европы,
возвращение к подлинному бытию очень радует
меня. Я верю в то, что это необходимо для
расчистки пути к достойному будущему. Потому я и
требую свободы мысли в отношении прошлого.
Будущее должно первенствовать над прошлым, от
него мы получаем приказы, определяющие наше
отношение к прошлому [15] .
Но надо избегать тяжкого греха правителей XIX
века - им недоставало ответственности, а это вело
к утрате бдения, бдительности. Кто отдается потоку
событий, не обращая внимания на предостережения,
полученные еще в безоблачные дни, тот забывает
свой долг и утрачивает ответственность. Сейчас надо
требовать, чтобы те, кто способен на это, ощущали
ответственность чрезвычайно сильно; важнее всего -
указать и подчеркнуть явственно опасные стороны
новых симптомов.
Подводя баланс нашей общественной жизни -
при условии, что нас занимает не столько настоящее,
сколько будущее, - мы не можем сомневаться в
том, что неблагоприятных факторов значительно
больше, чем благоприятных.
Все наши материальные достижения могут
исчезнуть, ибо надвигается грозная проблема, от
решения которой зависит судьба Европы.
Сформулирую эту проблему еще раз: господство в
обществе попало в руки людей определенного типа,
которым не дороги основы цивилизации, - не какой-
нибудь определенной формы ее, но (насколько мы
вправе судить сегодня) всякой цивилизации вообще.
Этих людей интересуют наркотики, автомобили, что-
то еще; но это лишь подчеркивает полное
равнодушие к цивилизации как таковой. Ведь эти
вещи - лишь продукты цивилизации, и страсть, с
которой новый владыка жизни им отдается,
подтверждает его полное безразличие к тем
основным принципам, которые дали возможность их
создать. Достаточно указать на следующее: с тех
пор, как существуют естественные науки, т. е. с
эпохи Ренессанса, значение их непрерывно росло.
Точнее, число людей, занимавшихся теоретическими
исследованиями, росло с каждым поколением.
Первый относительный упадок приходится на наше
время, - на поколение, родившееся на переломе
столетия. Храмы чистой науки начинают терять
притягательную силу для студентов. И это
происходит как раз тогда, когда индустрия достигает
наивысшего расцвета, а публика проявляет все
больший интерес к достижениям техники и
медицины.
Если бы это не завело нас слишком далеко, мы
могли бы показать аналогичные явления в политике,
искусстве, религии, да и в повседневной жизни.
Что означает столь парадоксальное явление?
Задача этой книги именно в том и состоит, чтобы
дать ответ на этот вопрос. Парадокс состоит в том,
что нынешний "хозяин мира" - примитив,
первобытный человек, внезапно объявившийся в
цивилизованном мире. Цивилизован мир, но не его
обитатель. Он даже не замечает цивилизации, хотя и
пользуется ее плодами, как дарами природы. Новый
человек хочет иметь автомобиль и пользуется им, но
так, словно он сам собой вырос на райском древе. В
глубине души он не подозревает об искусственном,
почти невероятном характере цивилизации; он
восхищен аппаратами, машинами и абсолютно
безразличен к принципам и законам, на которых они
основаны. Когда я упоминал слова Ратенау о
"вертикальном вторжении варваров", можно было
подумать - как многие и думают, - что это лишь
фраза. Теперь мы видим, что это выражение
(независимо от того, верно оно или нет) не пустая
фраза, а точная формула, полученная в итоге
сложного анализа. Человек массы, поистине
примитивный, неожиданно вынырнул на авансцену
нашей цивилизации.
Сейчас постоянно говорят о фантастическом
прогрессе техники, но я еще ничего не слышал -
даже среди избранных, - чтобы касались ее
достаточно печального будущего. Даже Шпенглер,
тонкий и глубокий ум, хотя и одержимый одной
идеей, кажется мне беззаботным оптимистом - ведь
он считает, что за веком «культуры» следует век
«цивилизации», под которой он разумеет, прежде
всего, технику. Представления Шпенглера о культуре
и вообще, об истории настолько расходятся с
предпосылками этой книги, что нелегко говорить
здесь о его заключениях, хотя бы для проверки.
Только в общих чертах, пренебрегая деталями и
приведя обе точки зрения к одному знаменателю,
можно установить примерно вот что: Шпенглер
думает, что техника может развиваться даже и тогда,
когда интерес к основным началам культуры угаснет.
Я не решаюсь в это поверить. Техника и наука -
одной природы. Наука угасает, когда люди перестают
интересоваться ею бескорыстно, ради нее самой,
ради основных принципов культуры. Когда этот
процесс отмирает, - что, по-видимому, происходит
сейчас, - техника может протянуть еще короткое
время, по инерции, пока не выдохнется импульс,
сообщенный ей чистой наукой. Жизнь идет с
помощью техники, но не от техники. Техника сама по
себе не может ни питаться, ни дышать, она - не
causa sui, но лишь полезный, практический осадок
бесполезных и непрактичных занятий [16] .
Таким образом, я прихожу к заключению, что
интерес к технике никоим образом не может
обеспечить ее развитие или даже сохранение.
Недаром техника считается одной из отличительных
черт современной культуры, т. е. такой культуры,
которая использует практические прикладные науки.
Потому-то из всего, что я назвал выше наиболее
характерными чертами новой жизни, созданной XIX
веком, в конце концов, остались лишь две:
либеральная демократия и техника [17] .
Вспомним бесчисленное множество элементов,
самых различных по своей природе, из которых
сложным путем составляются физико-химические
науки! Даже при самом поверхностном знакомстве с
этой темой нам бросается в глаза, что на всем
протяжении пространства и времени изучении
физики и химии было сосредоточено на небольшом
четырехугольнике: Лондон - Берлин - Вена - Париж,
а во времени - только в XIX веке. Это доказывает,
что экспериментальная наука - одно из самых
невероятных чудес истории. Пастухов, воинов,
жрецов и колдунов было достаточно всегда и везде.
Но экспериментальные науки требуют, по-видимому,
совершенно исключительной конъюнктуры. Уже один
этот простой факт должен был бы навести мысль о
непрочности, летучести научного вдохновения [18] .
Блажен, кто верует, что если бы Европа исчезла,
североамериканцы смогли бы продолжать науку!
Стоило бы рассмотреть этот вопрос подробнее
и уточнить в деталях исторические предпосылки,
необходимые для развития экспериментальной науки
и техники. Но человеку массы это не поможет - он
не слушает доводов разума и учится только на
собственном опыте, на собственной шкуре.
Вот, например, наблюдение, которое не
позволяет обольщаться убедительностью доводов
для человека массы: разве не глупо, что в наше
время простой, заурядный человек не преклоняется
сам, без внушений со стороны, перед физикой,
химией, биологией? Посмотрите на положение науки:
в то время как прочие отрасли культуры - политика,
искусство, социальные нормы, даже мораль - явно
стали сомнительными, одна область все больше, все
убедительней для массы проявляют изумительную,
бесспорную силу - науки эмпирические. Каждый
день они дают что-то новое, и рядовой человек
может этим пользоваться. Каждый день появляются
медикаменты, прививки, приборы и т. д. Каждому
ясно, что если научная энергия и вдохновение не
ослабеют, если число фабрик и лабораторий
увеличится, то и жизнь автоматически улучшится,
богатство, удобства, благополучие удвоятся или
утроятся. Можно ли представить себе более могучую
и убедительную пропаганду науки? Почему же массы
не выказывают никакого интереса и симпатии, не
хотят давать деньги на поощрение и развитие наук?
Наоборот, послевоенное время поставило ученого в
положение парии - не философов, а именно
физиков, химиков, биологов. Философия не
нуждается в покровительстве, внимании и симпатиях
масс. Она свято хранит свою совершенную
бесполезность [19] , чем и освобождает себя от
необходимости считаться с человеком массы. Она
знает, что по своей природе проблематична и весело
принимает свою свободную судьбу, как птица Божия,
не требуя ни от кого заботы, не напрашиваясь и не
защищаясь. Если кому-нибудь она случайно поможет,
она радуется просто из человеколюбия. Но это не ее
цель, она к этому не стремится, этого не ищет. Да и
как бы она могла претендовать, чтобы ее принимали
всерьез, если она сама начинает с сомнения в своем
существовании, если она живет лишь постольку,
поскольку сама с собой борется, сама себя отрицает?
Оставим же философию в покое, это особая статья.
Но экспериментальные науки нуждаются в
массе так же, как и масса нуждается в них - иначе
грозит гибель. Наша планета уже не может
прокормить сегодняшнее население без помощи
физики и химии.
Какими доводами можно убедить людей, если
их не убеждает автомобиль, в котором они
разъезжают, или инъекции, которые утишают их
боль? Тут огромное несоответствие между
очевидными благами, которые наука каждый день
дарит массам, и полным отсутствием внимания,
какое массы проявляют к науке. Больше нельзя
обманывать себя надеждами: от тех, кто так себя
ведет, можно ожидать лишь одного - варварства. В
особенности, если - как мы увидим далее -
невнимание к науке, как таковой, проявляется ярче
всего среди самих практиков науки - врачей,
инженеров и т. д., которые большей частью
относятся к своей профессии, как к автомобилю или
аспирину, не ощущая никакой внутренней связи с
судьбой науки и цивилизации.
Есть и другие симптомы надвигающегося
варварства - уже активные, действенные, а не
только пассивные - очень явные и весьма тяжелые.
Для меня несоответствие между благами, которые
рядовой человек получает от науки, и невниманием,
которым он ей отвечает, кажется самым грозным
симптомом из всех [20] . Я могу понять эту
неблагодарность, лишь вспомнив, что в Центральной
Африке негры тоже ездят в автомобиле и глотают
аспирин. И я выдвигаю гипотезу: по отношению к той
сложной цивилизации, в которой он рожден,
европеец, входящий сейчас в силу, - просто дикарь,
варвар, поднимающийся из недр современного
человечества. Вот оно, "вертикальное вторжение
варварства".