Глава 9
Твои друзья в первую же минуту, как вы встретитесь, будут знать тебя лучше, чем все прочие могли бы узнать тебя через тысячу лет.
Ричард Бах. Иллюзии
Остаток ночи мы с Куклой провели в Интернете, делясь впечатлениями на форуме. Она с кем-то переписывалась, а я грустила. В голове образовалась настоящая каша из мыслей о Кирилле и моем пьяном солнце, все перемешалось в единую кучу и никак не хотело распутываться. В конце концов, они просто курили одну сигарету на двоих. Стояли вплотную. Она обнимала его за бедра рукой. Что значат слова Бориса, что я «не просто», он «слышит»? Я ведь совсем не знаю мужчин и не понимаю их языка. Хорошо, та Регина действительно ему нужна по работе, он же журналист. В машинах Кир со всеми общался, как со старыми знакомыми. Это такая тактика, чтобы расположить к себе водителя. Но та... Как ее? Элизабет... Она видела его впервые. Да, она же еще спрашивала, тот ли самый он Поэт. И с Джульеттой он давно расстался, год назад. Такое чувство, что я дура. А почему он тогда испугался, когда я застукала его с этой коровой? Он ведь реально испугался. Я видела.
— Куколка, — тихо произнесла я, — ты в мужчинах разбираешься?
Она удивленно оторвалась от экрана.
— Только не говори, что тебе вдруг показалось, что наше пьяное чудо сделало тебе предложение руки и сердца, — фыркнула она. — Вишня, ты взрослая девушка...
— Я не об этом. Я же не тупая малолетка, которая считает, что он меня увидит и тут же женится. Понятно, что это глупость...
— Да, да, да, имидж и выдумки менеджеров. Хорошо, что ты не живешь в краю иллюзий.
Я сжалась. Обхватила колено и уткнулась в него носом, глядя перед собой.
Кукла смотрела на меня несколько секунд, потом встала и ушла.
Мне ведь еще домой возвращаться. Одной страшно. С Кириллом хотя бы было весело. По крайней мере, он старался, чтобы было весело. У меня даже нет его телефона. Да и что я ему скажу? Завтра утром — на вокзал и домой, обратно в холодную и слякотную Москву, без Кирилла. Сейчас на душе творилось что-то необъяснимое, очень странное. Куколка поставила передо мной кофе и тарелку с кексами.
— Рассказывай.
— О чем?
— О ком.
— Да нечего рассказывать.
— Рассказывай, что есть.
— Правда, больше нечего рассказывать. Его больше нет.
— Расскажи, что было.
— Что было, что есть, что будет, к сердцу прижмет, к черту пошлет... — бормотала я. — У тебя есть карты?
Она вытащила из стола обычные игральные карты. Старые. Может быть, будут говорить. С новыми у меня контакта никогда не получается.
— Только такие.
Я привычно перетасовала колоду, думая о Кирилле. Не глядя, стала раскладывать на столе цыганский расклад, отодвинув клавиатуру в сторону. Руки действовали сами. Перед глазами стоял улыбающийся Поэт с развивающимися волосами. Хотелось запустить руки в эти волосы, пропустить их сквозь пальцы, погладить по щеке. Бросила беглый взгляд на карты. Нахмурилась. Не вижу. Одна говорит одно, другая кричит совершенно противоположное. Червовая девятка рядом с девяткой треф — внимание любимого человека, и при этом вышла пиковая десятка с восьмеркой бубен, а это означает неприятное известие. И тут же трефовая шестерка обещает исполнение всех мечт, вечернюю дорогу и свидание в большой компании. А перекрывает все пиковый король с восьмеркой — какие-то неприятности. Не понимаю, как все это расшифровать... Я читаю карты так же, как люди читают книги. Я их вижу, чувствую. Но сейчас все это напоминало книгу на китайском языке без единой картинки. Не понимала ничего, ни одного значения, просто не видела. Эх, не хочет со мной говорить чужая игральная колода. Карты они ведь такие. Если в них играешь, то и они тебе врать будут, слова от них правдивого не дождешься, как цыганки на рынке становятся. А арканы таро вообще одного хозяина любят, одну руку слушают, они очень преданы своему хозяину и ревнивые, их еще уговорить надо, чтобы открыли будущее, дали совет. Эх, мне б сюда мою колоду, уж я бы все про Кирилла узнала, все мысли, желания, все его нутро передо мной было бы как на ладони. Я сгребла карты и вернула их Куколке. Как узнать про Кирилла?
— Парень, с которым мы ехали сюда... Я не понимаю... Он целовал меня, читал стихи, заботился. Я почему-то решила, что нравлюсь ему. Он и сам мне понравился... Куколка, я ведь ни разу в жизни еще не встречалась с мальчиками. Но я видела его теплый взгляд... Не знаю... Не понимаю... Я чувствую себя бездомным щенком, которого приласкали, покормили, но так и оставили на улице. Только я почему-то решила, что он возьмет меня в дом.
— Сколько ему лет?
— Двадцать два. И к нему клеились все особи женского пола, которые попадались нам на пути.
— Думаю, что он не рискнет с тобой связываться. Парню двадцать два, тебе — пятнадцать.
— Я маленькая для него, да? Он называл меня сестрой всю дорогу.
— Ты же понимаешь, что взрослые ребята встречаются с девушками не только для того, чтобы читать им стихи. В конце концов, за это его могут посадить.
— Да. Но я знаю, что могу быть той, которая ему нужна.
— Откуда ты знаешь, какая ему нужна?
— Я буду это знать, как только доберусь до своих карт. По твоим я ничего не могу понять. Он год назад с девушкой встречался. Мне друзья его рассказали. Она бросила его. Он переживал сильно, в Питер вообще не ездил, типа тема для него закрыта и запретна. А его друг сказал, что у Поэта голос совсем другой рядом со мной и я не просто так в его жизни. Он слепой... Ну, друг тот слепой. Он по голосу слышит. Он еще музыкант. Он смог увидеть меня. Сказал, какого цвета мои волосы и глаза, какого я роста и телосложения, определил возраст. Я пошла искать Кира (он куда-то делся с девушкой того парня) и нашла их в спальне, стоящими у окна и курящими сигарету. Он стоял вплотную к ней и курил из ее рук.
— Они смеялись?
— Да. По крайней мере, лица у них были довольные.
— Думаю, это была трава. А что он сказал, как объяснил? Они были знакомы до этого?
— Нет, не были. Ничего не сказал. Я наорала на него и убежала.
— И что ты хочешь теперь?
— Не знаю. Но я боюсь, что больше никогда его не увижу.
— Вишенка, моя глупая Вишенка. Ему двадцать два.
— Мне было с ним так интересно. Ты думаешь, что ему со мной будет скучно?
Она пожала плечами.
— Объяснить и оправдать можно все что угодно, но прислушиваться надо только к тому, что говорит сердце. Ты же все понимаешь. Правда?
— Понимаю. Но сейчас я понимаю, что ничего не понимаю. Я такая глупая...
— Скажи, а он смотрел на тебя, когда с тобой разговаривал.
— Да. Постоянно. Мне иногда казалось, что он мною любуется. Знаешь, он смотрел так, как... Я не знаю, это просто надо видеть.
— Он брал тебя за руку?
— Он согревал мои пальцы дыханием.
— И смотрел в глаза?
— И улыбался.
— Ты помнишь, где живет его друг?
— Ты отвезешь меня к нему?
— Ну не бросать же мне на произвол судьбы мою маленькую влюбленную Вишенку.
Куколка, без сомнения, права. Мне пятнадцать, а ему двадцать два. Что надо взрослому мужчине от женщины? И что могу дать ему я? Ничего. Я ведь ничего не умею. Я даже целоваться не умею. Он смеялся надо мной. Вот та же корова Элизабет — какие у нее формы! Ну, да, она жирная, но я-то вообще плоская — ни кожи, ни рожи. Регина какая утонченная вся, березка, а не женщина, я на ее фоне выгляжу прутом бесформенным. Да, Киру нужна опытная, умная, состоявшаяся женщина, такая, как Регина. Какая же она красивая! У нее такие белые волосы и такие ухоженные руки. А у меня нет денег на хороший лак, а дешевый быстро облупляется и от него желтеют ногти. Меня даже его друзья считают замухрышкой. Глупой, маленькой, ревнивой замухрышкой. Если я найду его, что сказать? Он решит, что я приперлась, потому что влюбилась в него, что бегаю за ним, что теперь меня можно унижать и издеваться. Он будет встречаться с другими, может быть, подцепит на трассе еще одну такую дурочку, только пораскрепощеннее, которая умеет целоваться, не то что я...
— Так, Варек из деревни Угорек, поднимай свою тушку, волоки ее к зеркалу и срочно рисуй лицо! Быстро! — спихнула мои ноги с дивана Куколка ранним утром.
— Он меня никогда не полюбит, — вздохнула я тяжко, едва разлепив глаза.
— Ну и дурак! Разве такую красоту можно не любить? А хочешь, я тебя причешу красиво?
— Хочу! — тут же оживилась я.
— Эх, так и быть, и накрашу тебя красиво. Иди одевайся, я пока поищу расческу. Сейчас я из тебя такое чудо сделаю!
Моя одежда обнаружилась за диваном все такая же мокрая, какой была несколько часов назад. Я не повесила ее сушить.
— Тем лучше, — ухмыльнулась Кукла. — Так ты мне даже больше нравишься, — кивком указала на платье. — Забавно.
— Да, но дома меня убьют с особой жестокостью за подобный наряд.
— Глупости! Ты в ней очень красивая.
— Но в нем на трассу нельзя! Меня неправильно поймут.
Куколка нахмурилась и перекривилась.
— Никакого автостопа! Поедешь на поезде, я дам тебе денег.
— Я не возьму.
— А я и спрашивать не буду.
Она колдовала надо мной больше часу: некоторые прядки завила, некоторые собрала гармошкой специальным утюжком, а оставшиеся и вовсе начесала. Выглядеть я стала странно и забавно. Но мне понравилось. Потом Куколка сделала макияж. Я открыла глаза и обомлела: из зеркала на меня смотрела очень прикольная стильная девушка с огромными кошачьими глазами. Из-за тоналки и румян форма лица совершенно изменилась, выделились скулы и ушли пухлые щечки. Она нанесла на губы блеск.
— Вот смотри, — провела кисточкой по брови. — У тебя очень хорошая линия бровей. Вот тут, в этом месте, скорректируешь и станешь вообще волшебной.
— Я такой никогда не была.
— Будешь. Какие твои годы!
Теперь мои фиолетовые колготки подходили под цвет заколки-зажима в волосах и к мерцающим теням. Куколка добавила несколько красных невидимок, и эмокид к выходу в свет был готов. Можно ехать, покорять трубадура. Вот теперь я настоящая трубадурочка! Он не устоит.
...Куколка засунула руки в карманы и недовольно скривилась. С ее стороны это было настоящим подвигом пойти в ту странную квартиру. Мы стояли перед дверью и нерешительно переминались с ноги на ногу. Хотелось побыстрее попасть в помещение из этого вонючего подъезда, но, помня о свинарнике за дверью, еще не известно, где лучше. Сам дом мы искали почти два часа. Я провела ее от метро дворами, как вел Кирилл, несколько раз заходила не туда, выходила, опять искала тот самый дом, тот самый подъезд, стояла перед дверью и уходила прочь. Не думала, что заблужусь в этих ужасных питерских лабиринтах. Куколка смеялась и шутила. Но я заметила, что она нервничает. И вот сейчас мы топтались перед нужной дверью, и я все никак не могла заставить себя толкнуть ее и встретиться с Кириллом. Как-то вот не придумала, что ему сказать.
— Звонок не работает? — Куколка нетерпеливо жала на черную кнопку.
— Здесь всегда открыто. — Опустила ручку вниз.
Дверь легко поддалась, впуская нас в квартиру. — Алена, — нервно дернулась я, — только здесь очень страшно.
— Надо было пистолет взять. Чего не сказала-то? — Она стала серьезной.
— У тебя есть пистолет?
— Газовый. Но выглядит, как настоящий. Один знакомый подарил.
— Это, конечно, спасет отца русской демократии, — хихикнула я.
В квартире царил полумрак, и откуда-то лилась восхитительная музыка. Куколка брезгливо морщилась и сжималась, изо всех сил стараясь ни до чего не дотрагиваться. Я же шла на звук. Кто-то пел. Голос очень красивый, сильный. Песня очень нежная. Я чувствовала, что это он, мой Поэт. В большой комнате сидели люди — на полу, на тонком подоконнике, на диване и табуретках. Человек десять. Мужчины и женщины. Никто не курил и не притрагивался к расставленным везде бутылкам, пивным банкам и чашкам. Все словно замерли, боясь пропустить даже ноту. Борис с гитарой расположился в кресле. Это он пел и играл, откинув голову назад и закрыв незрячие глаза. И его голос... Он мурашками бежал по моей коже, холодил ее, пробирался внутрь и тревожил сердце.
— Оглянись еще раз — что ты видишь вокруг? Те же стены...
Изъеденный памятью, светлый до боли миpок...
Здесь кто-то уходит, как птица, иль бритвой по венам
В поисках новых, ведущих за грани дорог.
В поисках новых миров, что встают пред глазами.
И пусть говорят: «Это сказка!» — ты помнишь, что быль...
Жестокая память опять возвращает сознанье
В иные края...
Небо...
Звезды...
Горячая пыль...
Такие, как ты, возносились до неба кострами,
Сливались со тьмой, чтобы вспыхнуть в легендах звездой.
Мечты и реальность сплелись, окруженные снами,
Тебя больше нет... Твои грезы пришли за тобой...
Гляди, вот твое отраженье в воде,
Дрожащей, как порванный лист...
И мир твоих грез тихо шепчет тебе:
«Здравствуй, эскапист».
Тебя новый мир затянул, как бездонное небо,
Метущийся разум обрел в иноземье покой.
И вот уж реальность течет, обращается в небыль,
Всей боли из сгинувших дней ты отныне чужой.
Средь песен и схваток теперь твоя жизнь закипела,
Средь боли от ран, заменившей ту боль, что в душе.
Вся серость тех сгинувших дней, как бумага сгорела,
Лишь где-то внутри все ж оставив укромное место себе...
И ты не поймешь, что тревожит тебя среди ночи —
Ты уж позабыл все, что было за гранью времен.
Но что-то внутри все же бьется, вернуть тебя хочет,
В тот мир, где по глупой ошибке ты был урожден.
Но глянь — вот твое отраженье в воде,
Дрожащей, как скомканный лист...
А грезы твои снова шепчут тебе:
«Ты наш, эскапист!»
— Очень рад, Варенька, что вы вернулись, — произнес Борис, едва в воздухе перестал звенеть последний аккорд.
Я вздрогнула и шарахнулась назад, наступив на Куколку. Все разом обернулись в нашу сторону. Он передал гитару Элизабет и поднялся нам навстречу. Сидящие на полу тут же начали убирать ноги с его пути и отползать в сторону.
— Очень красивая песня, — робко растянула я губы, не зная, что сказать. Кирилла среди этих людей не было.
— Эту песню написал Поэт, — улыбался он. — Прошу вас, проходите вместе с вашей подругой. У нас совершенно не страшно и вам не понадобится никакого пистолета.
Кукла дернулась так, словно ее ущипнули.
— Вы...
Я тоже смущенно смотрела на странного мужчину.
— Я слышу все, что говорят в этом доме. Прошу, присаживайтесь, — указал на диван, с которого тут же поднялось двое мужчин.
— Нет-нет, Борис, простите великодушно, — замотала я головой, подходя к нему и беря за руку. Пальцы теплые, мягкие. Он тут же скользнул кончиками по моему лицу и волосам.
— Вы сегодня прекрасно выглядите. Поэту бы понравилось.
— Где он? — спросила шепотом.
— Не знаю. Он ушел тогда за вами. Потом вернулся расстроенный. Вчера опять ушел и больше не приходил.
— Во сколько? — сердце гулко стучало в груди, отдаваясь в ушах. Ушел? Не вернулся? Ушел за мной!
— Думаю, это было часов в пять.
— Он не говорил, куда поехал? — спросила Куколка.
Борис повернулся на голос. Втянул воздух носом, словно пес, почуявший что-то вкусное.
— Нет, сударыня, не сказал.
— А телефон у Поэта есть? — допытывалась она.
— Наверное, есть. Поэт звонит только сам. Я ничем не могу вам помочь.
— И ни у кого нет его телефона? — Я смотрела на сидящих в комнате молчаливых людей. От мысли, что никогда больше его не увижу, на меня вдруг накатило такое отчаяние! Народ покачал головами. — Что же делать? — прошептала, не замечая, что со всей силы сжимаю кисти Бориса.
— Для начала перестать ломать мои пальцы, — усмехнулся он.
Я отпрянула назад. Заметила, что Элизабет подалась вперед, словно хотела что-то сказать. Но Борис резко поднял палец вверх, запрещая ей влезать в разговор.
— Вы не хотите говорить мне, да? — вдруг поняла я. — Ну, конечно, ведь кто я для вашего Поэта? Сопливая малолетка, которую он подобрал на трассе! Эх, вы... Какие вы, к черту, друзья? С такими друзьями и врагов не надо!
Мне почему-то захотелось заорать на них, ударить, сделать что-то плохое. Пнуть со всей силы, швырнуть стул о стену. Я от злости засопела, пятясь назад. Куколка ухватила меня за плечо, чтобы я, в самом деле, не бросилась на хозяина дома с кулаками. Борис умиротворенно подставил лицо навстречу моей ярости, с удовольствием ловя кожей исходящие от меня молнии ненависти, обиды и бессилия.
— Поэт всегда выбирает девушек с ярким характером, — улыбнулся, словно насытившийся вампир. — Мой дом — ваш дом, сударыни.
Я хотела сказать гадость, причем мерзкую и отвратительную. Куколка, вцепившись мертвой хваткой в воротник косухи, волокла меня к выходу.
— Дура! — шипела мне в ухо. — Их тут целая куча! А ты с кулаками! Спятила?
Дверь насмешливо хлопнула за спиной. Я, не попадая ногами по ступеням, почти скатывалась вниз.
— Видишь же, что издевается, паразит! Что ты к нему пристала? — Она выволокла меня на улицу и наконец-то отпустила. Я недовольно одернула куртку и зло покосилась на окна дома. — Ты хоть что-то про него знаешь?
— Знаю.
— Вот в Москве и найдешь.
— А если нет?
— Значит, он тебе так нужен.
— Найду.
— Хотя... — Куколка принялась разминать пальцы, на лице расплылась ехидная улыбка, — мне этот слепой музыкант тоже не понравился. Скользкий тип. Правильно, что твой Поэт от него ушел. Я бы тоже от него сбежала. Но играет он, конечно, бесподобно. Ух, как бы я ему в рожу-то вцепилась! — зло пританцовывала она на месте. — Ведь есть у них его телефон. Только не дали, гады.
— Ты такая добрая, — буркнула я расстроенно.
— Я еще не самая добрая, но скоро убью всех, кто добрее меня, и стану самой доброй. Пошли отсюда, Варвара. Вот вам! — Кукла повернулась спиной к дому и высоко подняла руку, продемонстрировав окнам средний палец. — Он москвич. А значит, вы все идете к черту стройными рядами!
Мы вернулись в машину. Я обняла рюкзак, прижала его к груди и уткнулась носом в пахнущие пылью лямки. Вот и все. С одной стороны все было так чудесно, поездка, однозначно, удалась. А с другой... Я потеряла Поэта. И не знаю, как его найти. Но у меня есть Точка. А уж она-то найдет кого хочешь.
Не прошло и двадцати минут, как Куколка припарковалась у Московского вокзала.
— Это тебе две тысячи...
— Я не возьму!
— Ну, хорошо, не хочешь — не надо. Сейчас мы пойдем в кассы и купим билет на поезд. Поезд, Вишня, это быстро и безопасно. Если с тобой что-то случится на обратном пути, я себе этого никогда не прощу.
Я открыла рот, чтобы возмутиться, но она приложила палец к моим губам:
— И не спорь со мной. Пусть это будет мой подарок.
Куколка купила билет на сидячее место в фирменный поезд. Других не было. Он стоил в два раза дороже того, что я смотрела в Интернете, и в ответ на мое возмущенное: «Ты с ума сошла», она лишь пожала плечами со словами: «А кто нам запретит? Зато через пять часов будешь дома». Мы еще немного послонялись по вокзалу и пошли к моей «Авроре». Стало очень грустно. Поэт... пропал. Куколка сейчас тоже останется на перроне. А я... А мне завтра в школу. Как же не хочется! Три сумасшедших дня. Самые сумасшедшие дни в моей жизни. И Поэт... Трубадур, где ты?
— Кого ты все высматриваешь? — спросила она, когда мы прощались у поезда.
— Его. Может быть, он ходит где-то здесь? А может, он опять стоит на трассе и ловит попутку. Ляля, я ведь найду его в Москве, да?
Куколка закатила глаза, цокнула языком и недовольно выпятила губки.
— Приедешь, кинь эсэмэску или выйди в Сеть. Я буду ждать тебя, хорошо?
Я кивнула и зашла в вагон:
— Спасибо тебе за все.
— Приезжай в гости еще раз!
— Обещаю.
Проводница оттеснила меня от двери и подняла желтый флажок. Я махала Куколке, грустно улыбаясь.
— Не забудь! Я буду ждать твоей эсэмэски. Слышишь, Вишенка? Эсэмэску жду!
Поезд тронулся, и Куколка послала мне воздушный поцелуй. Вот теперь я осталась одна. Совершенно одна.
Прошла в вагон и обомлела — на полу расстелена дорожка. Сиденья удобные, мягкие, стоят далеко друг от друга, и можно вытянуть ноги. Плазменные панели, по которым гоняют какой-то музыкальный канал. Вот это Куколка, вот это подарок! Я поправила рюкзак на плече и посмотрела на свое отражение в стекле — красивая девушка в шикарном поезде — что может быть лучше? Надо пересмотреть свое отношение к длинным юбкам. Мне и короткие очень идут.
Вагон оказался полупустым. Пассажиры сидели так, что совершенно не мешали друг другу. Человек десять всего. Я решила, что остальные подсядут на промежуточных станциях. Таковых оказалось всего две — Бологое и Тверь. Тверь... При упоминании этого города в груди больно защемило. Где ты сейчас, Поэт? Эх, мне бы только до Точки добраться. Уж она-то его найдет. Я так верила в Женьку, что, если бы был жив мой телефон, уже бы обзвонилась ей и потребовала найти Кирилла. А что? Она сможет. Я знаю о нем достаточно. Первое — он студент литературного института и учится на пятом курсе. Второе — он лауреат каких-то там премий для молодых писателей. Сначала я заставлю Женьку проверить все литературные премии (тут я мысленно поблагодарила Бога, маму и папу, что назвали ребенка редким именем Кирилл, а не Никитой, Данилой или Сашей, коих пруд пруди), потом мы поедем к тому самому литературному институту и будем его там караулить. Ярика с собой еще возьму. Хотя зачем мне там Ярик? Она симпатичнее меня, вдруг они найдут общий язык? Нет, мне Регины и Элизабет с Джульеттой за глаза хватило. Ярик перетопчется. Со мной сел какой-то парень. Черт! Вокруг столько свободного места, а он плюхнулся рядом. Шел бы ты отсюда, чучело! Очень хочется распластаться на двух сиденьях, соорудив из них один вполне себе удобный диванчик. Придется пересесть. Не хочу сейчас ничьего общества. Надеюсь, проводница будет не против.
— Разрешите, — поднялась я, снимая с полки рюкзак и куртку, глазами выбирая удобное место подальше отсюда.
Пойду вон туда, в угол. Там и телевизор хорошо видно, и спинка откидывается, и места, кажется, между креслами больше всего. Парень чуть подвинул ноги. Постаралась пролезть, но у него оказались такие длинные конечности, что я чиркнула по лодыжке тяжелым ботинком.
— Извините, — бросила, не глядя. Он поднял лицо.
Я чуть не упала. Точнее, упала.
Взвизгнула, словно мне прищемили хвост, и упала ему на колени.
— Т-с-с-с, — приложил палец к губам. — Люди отдыхают.
Я, потеряв всякий стыд, гордость и стеснение, обхватила его за шею и уткнулась носом в волосы. Он обнял в ответ, прижав к себе так, что я не могла даже выдохнуть.
— А что, классная «собака», мне нравится, — осмотрел Кир наш вагон.
— А главное, всего двум столбам кланяется, — захихикала я.
— Нам чем меньше, тем лучше.
— Ты без билета? — зашептала я, удивленно распахивая глаза.
— Скажем так, я смог договориться. И не спрашивай, чего мне это стоило.
В ответ я обиженно отодвинулась и ядовито прищурилась.
— Боже, ну какая ж ты ревнивая, это нечто! — закатил он глаза, дергая меня за бедра обратно на себя. — Тебе идет такой наряд. Издалека отлично видно.
— А ты меня где заметил? — скромно потупилась я.
— На вокзале у поезда. Ты с подругой стояла.
— Ты искал?
— Нет.
— Врешь. Борис сказал, что искал.
— Я когда-нибудь оторву ему язык, — недовольно прошипел он.
— Искал ведь, — лукаво глянула я из-под чуть опущенных ресниц.
— Нет. Я два дня ловил тебя на вокзале. Сначала решил найти у «Ледового», но вы все были такие одинаковые, черные, страшные, что пришлось ждать на вокзале. Я подумал, что ты не поедешь обратно автостопом, а будешь возвращаться электричками. Все нужные электрички ушли, тебя не было. Я решил пройтись по вокзалу и увидел тебя. Понял, что надо как-то брать эту собаку. Ну... — Он игриво поднял брови и кокетливо закусил нижнюю губу.
Мы сидели молча, разглядывая друг друга. Надо же, я так по нему соскучилась. Он такой замечательный, такой красивый! Убрала со лба непослушную челку.
— Я слышала твою песню. Борис пел и играл. Почему ты соврал, что не пишешь стихи?
— Я не пишу их уже год. Не могу. Ни строчки. — Он отвел взгляд и нахмурился.
— Со мной так было однажды. Я на картах гадаю. А потом что-то случилось, я ни расклад не могла сделать, путалась все время, ни значения карт не понимала. Смотрю и не вижу. Отпусти свою Джульетту. Пусть идет.
Кирилл смотрел мне в глаза. Губы чуть тронуты улыбкой. Щеки гладкие, выбритые. Волосы блестящие, пушистые. Врет ведь, что два дня на вокзале провел. Глянул мне через плечо. Потом рывком прижал к себе и поцеловал. Губы посасывают мои, зубы покусывают, оттягивают несильно. Легкое касание уголка губ. Еле ощутимый укус за подбородок. Отстранился. Глаза блестят. Я глупо сижу у него на коленях и не знаю, что надо говорить после поцелуя, надо ли это обсуждать и как вообще вести себя дальше? Значит ли это, что теперь он мой парень? И если да, то ему-то двадцать два, а мне пятнадцать. И как быть с этим?
— Борис странный, — зачем-то ляпнула я. Провела рукой по голове. Чистые волосы рассыпались по плечам. — Вы обманули меня, да? Ты был там? Поэтому он не дал мне твой телефон? Вы хотели посмотреть на мою реакцию?
Кир снисходительно вздохнул. И мне это не понравилось. Губы на губах. Хочется вырваться, хочется закричать. Но у него такие нежные губы... Руки крепко держат — не отпрянуть. Пытаюсь сопротивляться. Он лишь ухмыляется и прижимает меня к себе сильнее. Целует с такой любовью, что злость куда-то уходит, испаряется, исчезает.
— Я просил позвонить, если ты появишься, — шепчет. — А мой телефон он никому не дает. Вообще никому. У нас уговор.
— Почему?
— Так надо.
— Я не понимаю.
— Юлькин ухажер очень хотел со мной пообщаться. Пришлось сменить квартиры, телефоны, пароли, явки. У Бориса много всякого народу пасется. Кто-то слил, где я. Юлька начала доставать конкретно, со старым уродом ей, видите ли, скучно, романтики хотелось. Я как между двух огней оказался. Этот обещает закопать по частям на трассе Москва — Питер. Эта рыдает, что жить без меня не может. А я, правда, ее безумно любил, готов был в огонь и воду: и все без скафандра. Я условие ей поставил — или со мной, или с ним. Был уверен, что со мной останется. И ошибся. Меня после этого ломало страшно. Борис помог, не дал уйти. Мы тогда и договорились, что кроме него, никто из нашей тусовки не будет знать моего телефона.
Я не знала, что ответить. Просто прижалась к нему, положив голову на плечо, слушала его сердце и дыхание. Кир гладил меня по спине. Спокойно с ним, уютно. Так бы и сидела оставшиеся четыре часа дороги. И он, кажется, совсем не возражает.
— Знаешь, а я ведь в Твери тебе не только классику читал, — улыбнулся Поэт. — Была парочка и моих стихов. Из раннего, так сказать.
— Почитай, а. — Я ласково смотрела ему в глаза. — Пожалуйста.
— Хм... Попробую.
Кирилл мечтательно уставился на потолок, словно там было содержание из сборника его поэзии. Выдохнул шумно и тихо заговорил:
И я восходил через рваные посвисты плети,
И я продирался сквозь пестрые дебри знамен,
Присягою верности, данною спутнице-смерти,
Был проклят навеки, и ей же навек был сожжен...
А в каждом бою оставался кусочек души,
Смывался слезою из медленно гаснущих глаз
И плачущей болью — но смертный обет нерушим,
Горящее небо — мой вечный безмолвный указ.
Уставший от бегства сквозь тысячи собственных лиц,
Боясь отражений, что пляшут средь снятых зеркал,
Пытался укрыться среди пожелтевших страниц,
Но мир моих грез оказался опять слишком мал.
За новою спутницей снова встают те же тени,
Средь новых ответов вновь слышится старый вопрос.
Сестра-одиночество в сумерки нежно оденет,
Усталость мою уведет за собой на погост.
И там закружит среди сотен и тысяч безликих,
Безмолвных, бесшумных, ушедших за зовом в ночи.
А я вновь останусь поодаль, бесформенно тихий,
Посмертная гордость, бесцельная слава... Молчит...
— Красиво. Только очень грустно. И Борис пел какую-то очень грустную песню. Прям такая, что душу на части разорвала, измяла и выкинула. Кирилл, а там в той песне еще слово было такое... М-м-м... Не знаю... Такое... Я первый раз его слышала. На «э» как-то? Не помню.
— Про что он пел?
— «Здравствуй...» и то слово, «Ты наш...» и опять то слово. Я не сначала слушала. Там еще про отражения в воде и смятые листья было.
— А! «Гляди, вот твое отражение в воде, Дрожащей, как порванный лист... И мир твоих грез тихо шепчет тебе: Здравствуй, эскапист!» Оно?
Я с радостью кивнула.
— Эскапист — это калька с английского «escape», что означает «уходить от реальности, отключаться». На клавиатуре это кнопка в левом углу. Ты ее нажимаешь, когда выходишь из программы или что-то хочешь отменить. Ну вот эскапист — это как бы тот, кто все время пытается выйти. Короче, человек, убегающий от жизненных проблем.
— А ты убегаешь от жизненных проблем? — удивленно нахмурилась я.
— Ой, Варька, от чего я только не убегаю! — рассмеялся он.
Мы смеялись. Он рассказывал о своих приключениях на дороге, выходил курить в тамбур. Иногда целовал меня, аккуратно обхватив за талию, поглаживал шею, морщился, когда мои волосы случайно касались его лица. Взгляд такой нежный и лучистый. Пальцы такие теплые. Он обнимал меня за плечи и прижимал к себе. Это было приятно и привычно. В вагоне я удобно устроилась в его объятиях, прислонившись к нему спиной. Он обхватил меня и опять прижал к себе. Я не чувствовала себя маленькой, мы общались на равных. Удивительно, что он не поддевал меня, относился с большим уважением, вел себя галантно. А у меня в голове творился настоящий тарарам! Я словно старалась насытиться им, насмотреться вдоволь, на будущее. В душе яркими огнями вспыхивали фейерверки. Я задыхалась от восторга от каждой его шутки и фразы. Замирала от счастья от каждого прикосновения. Держала его за руки, гладила тонкие, гибкие пальцы и прислоняла ладони к горящим щекам. Он спрашивал про концерт, и я в красках рассказывала, как кричала и махала, как на меня чуть не обрушилось шестьдесят кило счастья и как я его люблю. Кир заливисто хохотал, запрокидывая голову назад. Я смеялась над ним, любуясь таким уже привычным движением головы. Перебирала волосы и заплетала их в непослушные, тут же расплетающиеся косички. Гладила по скуле и едва касалась губами его губ. Мне было хорошо. Так хорошо, как никогда еще не было.
Поезд неумолимо преодолевал километры, приближая нас к дому. Кир все так же веселил меня, заставляя смеяться до слез, которые он аккуратно вытирал большим пальцем, целовал периодически и ласково обнимал. Хотелось взять его за руку и больше никогда не отпускать. Мысль, что еще десять минут — и мы разбежимся в разные стороны, не давала покоя, вносила сумятицу, путала все в голове. Хотелось сорвать стоп-кран и запретить поезду въезжать на вокзал. Пусть едет дальше. Куда угодно, только пусть едет.
— Смотри, что мне только что на ум пришло, — отстранился он, глядя в никуда, как будто в себя. Лицо стало таким, словно он пытается что-то вспомнить, но никак не получается, вроде бы он ловит мысли в голове, а они разбегаются и не становятся в ряд.
Пусть глаза твои вспыхнут лучом
Не растоптанных чьих-то речей,
Непогашенным ясным огнем,
Не разрубленных чьих-то свечей.
Ты как искра взлетишь над землей,
Яркий смех пробудит небеса.
Все, что будет, лежит пред тобой,
Все, что было, ушло в никуда.
Лунный свет под ногами ковром,
По нему вновь бежит твоя тень.
В твоих мыслях пылает костром
Новой жизни сверкающий день.
— Это про меня? — расплылась я в совершенно идиотской улыбке.
— Про тебя, — нежно провел пальцами по моим губам.
Я поежилась от того, как его прикосновение щекоткой пробежало по спине и ладоням.
— Мне еще никто не писал стихов.
— Надо же когда-то начинать. Хотелось кричать на весь мир от счастья.
— Пойдем, мы приехали. — Кир достал с полки мой рюкзак, протянул куртку. Взял за руку.
Я ступила на перрон абсолютно счастливой, с улыбкой от уха до уха, сжимая крепко его руку и чуть подпрыгивая при ходьбе. Кирилл тоже улыбался и постоянно смеялся, шутил. Казалось, что он состоит из шуток и улыбок, из нежности и обволакивающего счастья. Мир вокруг радостно подмигивал нам желтыми фонарями, а прохожие понимающе улыбались в ответ. Интересно, они видят его крылья? А мои? У меня сейчас тоже есть крылья, как у бабочки, — огромные, разноцветные, легкие-легкие. Я и сама похожа на бабочку, на самую восхитительную бабочку на свете.
На эскалаторе мы опять целовались. Он стоял на ступеньку ниже, и его глаза наконец-то были на уровне моих глаз. Я запустила руки ему в волосы, гладила затылок, а он крепко держал меня за талию и прижимал к себе. Выдыхает горячо мне в шею, утыкается в нее носом. Можно, я закричу от счастья? Пожалуйста, разрешите мне закричать от счастья, иначе я лопну.
— Тебе куда?
— На «Университет». А тебе?
— На «Новослободскую». Пойдем, я провожу тебя.
Мы остановились на платформе. Опять обнялись и поцеловались. Он прижался к моему виску щекой, замер, закрыв глаза. Мы пропустили поезд. Так и стояли на краю платформы, прижавшись друг к другу. Пришел еще один. Кир вздохнул и отцепил меня от себя.
— Иди, — подтолкнул в вагон. Я сделала шаг вперед.
Он провел рукой по моей щеке и улыбнулся. Двери закрылись.
Поезд тронулся.
Он так и стоял на платформе, смотрел мне в глаза.
Я упала на сиденье, освещая улыбкой все вокруг. Устало вытянулась, принялась рассматривать свои высокие ботинки и фиолетовые колготы. Настька меня за такой наряд обсмеет. Интересно, а когда мы еще увидимся? Надо будет одеться красиво. И еще надо будет поспрашивать у Настьки, как лучше, она у нас модница, все знает, а рядом с Кириллом я должна выглядеть идеально. И еще маникюр сделаю. И надо научиться краситься. Столько дел! Все такое важное и интересное. И тут в голове что-то щелкнуло. У меня нет его телефона. И у него нет моего телефона. Так как же мы теперь встретимся?