Художники могут всю ночь

Ноябрь выдается теплым и снежным, и каждое утро Антон идет на учебу похожим на сугроб, а возвращается с нее по колено в луже. Он дописал несчастные тыквы и приступил к какой-то абстракции в осенних цветах: ему казалось, что так будет проще, но Арсений каждое занятие подолгу смотрит на это убожество и грустно вздыхает.

Первое время тот его избегал, сейчас же между ними наладилось подобие вполне комфортного общения. При других студентах они ведут себя сдержанно, но наедине — до занятий и после — позволяют себе поболтать о каких-то глупостях. Порой они общаются и по переписке, но через другие, основные, аккаунты: Картофан и Сарган спят вечным сном в оффлайне.

Однако Антон никак не может о них забыть. Без Саргана недотрах мучает его настолько, что по ночам он едва не скулит в подушку. Обычная дрочка не приносит не то что наслаждения, а даже краткого облегчения, игрушки под порнуху не радуют — Антон кончает, но остается таким же неудовлетворенным.

Единственный вариант, когда он получает хоть какую-то эмоциональную разрядку, это когда во время дрочки читает скрины переписок с Сарганом — и думает о нем же. Проблема в том, что если раньше тот имел какой-то абстрактный образ, то теперь это вполне конкретный Арсений.

Даже когда Антон, стоя в душе с раздвинутыми ногами и пробкой в заднице, начинает в процессе мастурбации думать о каком-нибудь Майкле Фассбендере или другом привлекательном альфе, в фантазии тот превращается в Арсения. Арсений прижимается к нему сзади, целует шею и плечи, сжимает пальцами соски, загоняет в него член с такой силой, что Антон стонет и впечатывается щекой в мокрое стекло... И Антон кончает с неизменным чувством стыда, а потом еще стоит, наблюдает за тем, как собственная сперма утекает в слив, и думает: пиздец.

Он пробует заниматься секстингом: не за деньги, бесплатно, просто ради удовольствия, только удовольствия никакого нет. Все найденные на форуме ребята оказываются отстойными: кто-то тупо неграмотный, другие пишут в стиле «я начал нежно тебя ебать» и «я скончался», а один чувак полчаса доказывает ему, что он охуенный «папочка» и у него большой опыт ебли в качестве главного ебаря, а по итогу «В смысле пальцы в жопу?».

На самом деле парочка виртят не так уж и плохо, и Антону даже удается с ними кончить, но это всё равно не то. Не пропадает ощущение, словно он два года питался в ресторанах со звездами Мишлен, а теперь ест одну манную кашу с комочками. Возможно, кстати, его скоро ждет это и в прямом смысле: так как его «подработка» исчезла, денег не прибавляется, и скоро Антону придется есть исключительно еду из столовки, никаких контрабандных шоколадок — деньги у Арсения он просить не собирается. Впрочем, черт с ними, с деньгами, проблема с постоянным возбуждением стоит куда острее.

В приступе отчаяния Антон предлагает посекститься Эду, но тот смотрит на него, как на больного, крутит пальцем у виска и достает пиво.

— Как у тебя с Егором? — переводит Антон тему, делая глоток из банки: предсказуемо теплое, но холодильника у них в комнате нет.

— Да никак, — морщится Эд. — Типа он клевый, мне с ним тоже по кайфу. Но он лупит на меня этими своими влюбленными зенками, а я не могу ответить тем же.

— Он тебе не нравится совсем?

— Нравится, — Эд запрокидывает голову, залпом допивая свою банку: он всегда выпивает всё за две минуты, чтобы ебнуло быстрее, — просто сложно всё.

— Понимаю, — Антон садится на кровати, отодвигает от себя ноутбук с открытой «Косынкой» — в другом окне вечно открытые скрины переписок, — вы только познакомились, а уже свадьба скоро.

— Да по хуй на свадьбу. Поженимся — разведемся, если че, не в этом дело, — Эд звучно рыгает и ставит банку на тумбочку, — забей ваще.

— Не хочешь говорить — как хочешь, но если что, я выслушать всегда готов.

Эд редко делится чем-то личным, и за четыре года Антон привык. Если уж тот о помолвке с Егором не рассказал сразу, то ждать от него каких-то откровений — это как стоять посреди леса с очком нараспашку и ждать, что туда залетит волшебный хер.

— У тебя чего как? — мастерски переводит Эд стрелки. — Всё страдаешь по Попову своему?

— Да не страдаю я, — цокает Антон, косясь на ноутбук, вовсе не на «Косынку», цепляется за «Я хочу трахнуть тебя перед зеркалом, чтобы ты...». — И не мой он. Просто он лучший в плане вирта, это факт. Или мы с ним так круто совпадаем. Два года — это ж не хухры-мухры, ну?

— И ты уже не паришься, что это друг твоего бати?

— Сначала парился, а теперь думаю: ну и что? — Антон отхлебывает пива и закрывает ноутбук, чтобы не дразнить себя в который раз. — Мы же не родственники. И мне не пять лет. И он не старый, кстати, тридцать семь — это ж не полтос.

— Ты мне рассказываешь или себя убеждаешь?

— Это факты!

— Братан, эта вся хуйня звучит не как «Это было норм», а как «Это будет норм». Если ты дрокаешь на Попова, то это ок, он ничошный такой мужик и альфач к тому же. Но дрокать — это одно, а если ты хочешь с ним это самое, то ты не мне эту пургу неси, а ему.

— Ты охуел? Не хочу я с ним ничего «это самое»! — крысится Антон, но Эд не рвется его переубеждать, а флегматично колупает корочку от новой татуировки на ноге, и вся агрессия куда-то улетучивается. Антон мнется пару мгновений, а потом аккуратно спрашивает: — А если, предположим... только предположим... что если бы вдруг, ну типа чисто вот представить, что хотел бы, то это совсем пиздец?

— Ебаться с преподом? — уточняет Эд, поднимая глаза.

— Да не ебаться, ты ку-ку, что ли? Чисто по переписке, даже без камеры. Мы же друг друга не видим и вообще это и не мы как будто. Тупо можно представить, что я какой-нибудь Кирилл из Сыктывкара, а он — Альберт из Мюнхена. Это же не считается.

— Ты снова говоришь сам с собой.

— Да ни хуя, я с тобой говорю, потому что сам не понимаю, что чувствую и что мне надо. Мне интересно твое мнение.

— Мое мнение: поебать на мое мнение, братан. Это твоя жизнь, твой хер, твоя жопа, твой Попов, ты и решай, что тебе с ним делать.

— А давай ты мне на картах погадаешь?

Эд смотрит на него со всем скепсисом мира в глазах.

— Ты же в это не веришь, — мрачно изрекает он.

Вообще-то, после того случая Антон немножечко верит, ведь карты буквально показали ему, что Сарган и Арсений — это один и тот же человек. Вот в чем было дело: вовсе не в значении самой карты, а в том, что они одинаковые.

— Мне интересно, что они посоветуют.

— Да блядь, — Эд закатывает глаза и садится ровно, — окей, я тебе посоветую. Смотри, вот что я тебе скажу: это хуевая идея, Тох, забудь про Попова и найди себе нормального парня.

— А не пойти ли тебе в жопу со своими советами? — снова огрызается Антон, потому что он на самом деле совсем не это хотел услышать, а Эд почему-то начинает ржать.

— Вот тебе и ответ, — угорает он, — врубился? Я тебе говорю «нет», и ты начал психовать, потому что ответ «да».

Каким бы долбоебом Эда ни считали преподаватели и другие студенты, в действительности тот так мудр, что Антон порой и сам выпадает в осадок. Такой простой психологический прием и так грамотно использован — Эд будет отличным педагогом.

Антон может сколько угодно говорить себе, что не понимает, чего хочет, да только в глубине души он всё понимает прекрасно — и просто ждет одобрения со стороны. Ему важно знать, что он не извращенец, важно, чтобы кто-то подошел к нему и сказал: «Антоша, вирт с человеком, который мелкого тебя катал в мотоциклетной коляске, это нормально».

Потому что теперь Антон не хочет кататься в коляске, он хочет сидеть на мотоцикле сзади Арсения и прижиматься к нему так крепко, чтобы чувствовать грудью его сердцебиение. А потом, после экстремально быстрой и возбуждающей езды лечь этой грудью на сидение и раздвинуть ноги, чтобы Арсений... Разумеется, это просто фантазия, в жизни бы Антон такого не хотел, ни в коем случае.

Ладно, пора уже смириться с тем, что он извращенец. Но, в конце концов, Арсений ведь тоже извращенец, у него тоже рыльце в пушку — и нет, Антон не будет шутить про лобковые волосы.

Эд, поняв, что продолжения разговора не будет, надевает наушники и врубает на ноуте какой-то фильм, а Антон подтягивает к себе свой ноут и открывает — глубоко вздыхает, прежде чем кликнуть два раза по иконке программы и написать Арсению:

Антон Шастун: Мир вашему дому, Арсений Сергеевич. Утречка ясного, дня прекрасного, вечера отличного и ничего личного. Чудесный денечек — никаких заморочек!

Арсений Сергеевич: Memento mori.

Нестандартные приветствия — их новая фишка, но сегодня Арсений переплюнул сам себя: как будто чувствует. Антон культуролог, у него была латынь, и он в курсе, что этой фразой не только приветствовали древних римлян, принесших победу, но и напоминали друг другу о важности благочестивой жизни в средние века — живи мол, без греха, чтобы в ад не попасть.

С добрую (не очень) минуту Антон размышляет, а не знак ли это свыше и стоит ли рисковать, но всё-таки решает рискнуть. Он не тот человек, который продумывает и взвешивает каждое решение, нет — он тот человек, который сначала делает, а уже потом думает, так что минута на раздумья — это прогресс.

Антон Шастун: Арс, у меня есть предложение, от которого ты можешь отказаться.

Арсений Сергеевич: Я весь внимание.

Теперь целую минуту Антон пытается сформулировать предложение так, чтобы оно не звучало очень сильно неправильно, но понимает, что проблема не в словах, а в ситуации, и пишет прямо:

Антон Шастун: Как насчет что-нибудь отыграть?

Арсений Сергеевич: Что именно? Тебе нужно какую-то сценку написать? Не знал, что ты участвуешь в подготовке к новогоднему празднику.

Арсений Сергеевич: Я тоже, кстати.

Антон Шастун: Я не про это, я имею в виду ролевую игру.

От волнения у него потеют ладони, и на клавиатуре остаются влажные следы. Антон вытирает руки о домашние штаны, с замершим сердцем ожидая ответа Арсения.

Арсений Сергеевич: Это как «Подземелье и драконы»?

Антон Шастун: Скорее как рыцарь и его оруженосец. Знаешь, «я до блеска натер ваш меч, господин, а хотите, еще кое-что натру», типа того.

Арсений Сергеевич: Антон, я сошел с ума и у меня исказилось восприятие реальности, или ты предлагаешь мне виртуальный секс?

Антон Шастун: В этом же нет ничего плохого! Мы будем отыгрывать не себя, а персонажей, это не считается.

Арсений Сергеевич: Еще как считается.

Антон Шастун: Нет, не считается, это просто развлечение. Без камеры, тупо текстом.

Арсений Сергеевич: Антон, я аккуратно напоминаю, что ты мой студент. А также то, что я знаю тебя с пяти лет.

Антон Шастун: А я аккуратно напоминаю, что ты у меня ведешь, блин, факультатив. И что сейчас мне девятнадцать лет.

Антон Шастун: Давай, я же знаю, что ты хочешь.

Это тык пальцем в небо: Антон понятия не имеет, хочет Арсений или нет, он на это всего лишь надеется.

Ответа нет так долго, что Антон теряет всякую надежду: ну и ладно, ну и пожалуйста, не очень-то и хотелось. Однако он не закрывает программу, а всё буравит взглядом имя контакта, когда вдруг приходит короткое:

Арсений Сергеевич: Ладно.

Свеча, роза — а вот и нет трусов.

От вспыхнувшего желания у Антона аж температура поднимается: становится так жарко, что он оттягивает воротник толстовки. Его так и подбивает написать шокированное «Серьезно?», но надо казаться уверенным, а то Арсений точно отступит.

Антон Шастун: Перейдем в другие аккаунты? Там как-то привычнее, а то тут на меня с аватарок сбоку преподы смотрят.

Арсений Сергеевич: Я тоже твой препод, между прочим.

Черт, зря Антон это ляпнул: лишний раз напомнил Арсению, что они преподаватель и студент. Хотя аватарка Арсения, кстати, его нисколько не смущает — хорошее вышло фото. Что-то подсказывает, что у Арсения девять из десяти фото выходят хорошими, в то время как у Антона дай бог одна из ста получится удачной: то второй подбородок откуда-то вылезет, то лыба дурацкая, то еще что.

Арсений выходит в оффлайн, и Антон на секунду успевает расстроиться, как видит зашедшего в сеть Саргана. Желание вспыхивает вновь, и Антон косится на валяющегося в наушниках Эда — а потом он перезаходит в аккаунт, стягивает толстовку, подхватывает ноутбук и идет в ванную.

Места там мало, но вполне достаточно, чтобы сесть на пол, опереться спиной о дверцу душевой кабины и вытянуть ноги. Конечно, соседство унитаза не добавляет ситуации эротичности, но Антону на него максимально поебать, когда Арсений пишет:

Сарган: Как насчет ситуации, где я директор фирмы, меня зовут Максим Алексеевич, а ты мой услужливый ассистент?

Антон представляет Арсения в дорогом официальном костюме — что несложно, учитывая, что тот и так постоянно ходит в рубашке и брюках. Осталось лишь добавить в фантазии пиджак, галстук и очки с прозрачными стеклами — о да.

Картофан: Тогда меня зовут Артём, я работаю не так давно, но готов сделать что угодно для моего босса. И у тебя обязательно должны быть очки! Хотите кофе, Максим Алексеевич?

Сарган: — Да, Артём, сделай, пожалуйста, кофе.

Сарган: Я снимаю очки и тру глаза, которые болят после стольких часов работы, снова надеваю. На улице уже темно, но я не могу уйти, пока не закончу все дела — и мой ассистент, разумеется, должен быть со мной. Всю ночь, если потребуется.

Картофан: Как же ты меня бесишь со своими вечными переработками. Не будь ты моим начальником, я бы давно высказал тебе всё, но мне нужна эта работа. Так что я делаю кофе и приношу тебе его с милой улыбкой, хотя на самом деле хочу выплеснуть тебе его в лицо.

Картофан: — Ваш кофе, Максим Алексеевич. Могу я сделать для вас что-нибудь еще?

Какая-то часть Антона хочет быть тем самым голодным до внимания ассистентом, который во время совещания сидит под столом и дразнит своего начальника, вылизывая его член, но... Так даже интереснее. Он вспоминает всю ту злость, что испытывал к Арсению совсем недавно, и это распаляет сильнее.

Сарган: Я откидываюсь на спинку кресла, отъезжаю от стола и рассматриваю тебя с ног до головы, раздевая взглядом. Мне нравятся твои растрепанные волосы, длинная шея, расстегнутый ворот рубашки... Я бы хотел расстегнуть еще пару пуговиц, чтобы было видно ключицы.

Сарган: — Всё зависит от того, насколько тебе важна эта работа.

Картофан: — О чем вы?

Картофан: Твой взгляд давит на меня, заставляя внутренне подчиняться, и от злости я сжимаю кулаки. Как плохо, что течка уже скоро, и мне жарко даже находиться в одной комнате с альфой. А ты, хоть и ублюдок, но очень привлекательный и заводишь меня одним своим видом. Хотя и бесишь тоже.

Сарган: Я поворачиваюсь на кресле к тебе и чуть расставляю ноги в стороны, чтобы ты мог встать между ними на колени.

Сарган: — Ты хорош в телефонных разговорах, но я знаю еще один способ применения твоего рта.

В реальной жизни Антон без лишних раздумий врезал бы ботинком ему по яйцам и ушел, но здесь реальностью и не пахнет. Он съезжает спиной по дверце душевой и раздвигает ноги, ладонью неспешно поглаживает бедро, но после этой короткой ласки убирает руку и печатает:

Картофан: — Максим Алексеевич, я не понимаю, о чем вы.

Картофан: Сердце начинает биться быстрее от волнения и гнева одновременно, но организм реагирует на возбуждение альфы. Мне становится еще жарче, рубашка кажется слишком тесной, но она такая тонкая, что через нее видны мои соски. Ненавижу свое тело, которое предает меня.

Сарган: — Ты всё прекрасно понимаешь. Давай же, мне нужно расслабиться.

Сарган: Я выразительно кладу ладонь на пах, мну член через ткань, хотя и без стимуляции он напрягается просто от твоего присутствия, ты такой красивый омега, а у меня так давно не было секса. Твои брюки слишком узкие, и я не могу отвести взгляда от длинных стройных ног, которые хотел бы закинуть себе на плечи. Но это позже.

Сарган: (Тебе не противно?)

Антон, успевший взять пример с Максима и накрыть ладонью свой полувозбужденный член, умиляется: Арсений о нем беспокоится. Если бы тот видел его румянец, наверняка не спрашивал бы — щеки горят огнем.

Картофан: (Мне охуенно. А тебе как?)

Картофан: (И, кстати, я не против деток, малышек, хороших мальчиков и всего такого)

Картофан: — Я... Я никогда этого не делал.

Картофан: Я радуюсь, что голос не дрожит, хотя ноги дрожат. Выбора у меня нет, так что я всё равно опускаюсь перед тобой на колени и поднимаю злой взгляд.

Сарган: (Как скажешь. Мне тоже нормально)

Всего лишь нормально, блин.

Сарган: Я кладу ладонь на твою щеку, ласково провожу большим пальцем по пухлой нижней губе. Какой же красивый у тебя ротик, не могу дождаться, когда толкнусь в него членом.

Сарган: — Не переживай, я тебя всему научу. Ты ведь хороший и послушный мальчик, ведь правда? Постараешься для меня?

Антон забирается рукой под футболку и грубо мнет сначала один сосок, затем другой, чуть оттягивает, чувствует, как они твердеют под пальцами. Мысль о том, что Арсений, возможно, делает то же самое по ту сторону, возбуждает даже сильнее происходящего в ролевой — Антон на секунду зажмуривается, представляя это.

Картофан: — Я попробую. Только не увольняйте меня, пожалуйста.

Картофан: Я дергаюсь и сжимаю губы в тонкую линию, но подрагивающими руками расстегиваю твой ремень, затем ширинку, кладу ладонь на член, и даже через ткань трусов он горячий. Вдыхаю запах альфы и чувствую, как собственные брюки становятся тесными, а сзади всё увлажняется. Ненавижу быть омегой, ненавижу, что стоит мне оказаться вблизи альфы, как я превращаюсь в течную суку.

Сарган: Я хмыкаю и скольжу большим пальцем меж твоих губ, глажу подушечкой горячий мокрый язык, думая о том, что очень скоро он окажется на моем члене.

Сарган: — Не злись. Если будешь старательной деткой, и папочка останется доволен, то получишь премию.

Обычно Антона на смех пробивает от всяких там «папочек», но сейчас член от этого возбужденно дергается — в паху треники так натянулись, что если Эд зайдет и увидит это, то будет называть дрочером до конца жизни. До конца семестра точно: у них уже были инциденты.

Картофан: Я мягко посасываю твой палец, хотя это только цветочки, но смотрю по-прежнему зло. Не хочу позорно потечь перед тобой, так что чем быстрее это закончится, тем лучше. Достаю твой член из трусов и сглатываю, хмурюсь, потому что не представляю, как он поместится в мой рот.

Картофан: — Он слишком большой. Я не смогу.

Пока Антон ждет ответа, он так же вынимает собственный член из трусов и проводит двумя пальцами вдоль ствола — еле слышно стонет. Ему так интересно, дошел ли Арсений до того же, или тот сидит перед компом со стояком в штанах и не позволяет себе дотронуться? Или он совсем не возбужден? Как жаль, что нельзя тупо спросить — с Сарганом было можно.

Сарган: — Котеночек, не спеши. Высунь свой чудесный язычок и оближи его как следует, идет?

Сарган: Я вынимаю свой палец из твоего рта и берусь за основание члена, вожу головкой по твоим приоткрытым губам. Думаю, а не заставить ли тебя для начала вылизывать мне яйца, пока я работаю над проектом, но лучше тебе всё-таки заняться моим членом... В конце концов, я мечтал об этом с того самого дня, как взял тебя на работу. Проект подождет.

Антон точно извращенец, без шансов на реабилитацию. Арсений, судя по всему, тоже.

Картофан: (А ты обрезан?)

По традиции, почти всех омег до сих пор обрезают в детстве, а вот альф — когда как. Последнее время это стало особенно модно делать уже сознательно, потому что гигиенично и чувствительность чуть притупляется — трахаться можно дольше. У омег, наоборот, чувствительность от этого лишь усиливается.

Сарган: (Я или мой персонаж?)

Антон невольно стонет от одной лишь мысли о члене Арсения. Он садится ровнее, потому что успел совсем съехать на пол, и раздвигает ноги шире, мнет яйца, хотя очень хочется скользнуть пальцами ниже.

Каждый раз, когда он набирает сообщение, приходится прерываться, потому что двумя руками писать быстрее и удобнее — и от этих перерывов желание накатывает лишь сильнее, заставляя ерзать на чертовом коврике.

Картофан: (Вы оба?)

Он пишет это одной рукой, кое-как растягивая пальцы для набирания скобочек, а второй массирует местечко под мошонкой — внешний массаж простаты; кажется, с такими сообщениями можно кончить только от него. Он бы написал «Поебать на персонажа, расскажи про свой член, про свой, свой, свой, свой», но боится напугать Арсения этим своим любопытством.

Сарган: (Я — да, Максим пусть будет тоже)

Картофан: (Ты с детства обрезан?)

Сарган: (Нет, сам решил уже во взрослом возрасте)

Картофан: (А зачем, если не секрет?)

Сарган: (Потому что художники могут всю ночь)

Антон совершенно не понимает, на хуя трахаться всю ночь: лучше побыстрее кончить и заняться чем-нибудь еще. Но он прямо видит в конце сообщения этот невидимый эмоджи с подмигиванием, и от всей этой фразы он так течет, что трусы скоро станут мокрыми — а потом и штаны, и коврик. Соски топорщат футболку, и Антон снимает ее с концами, чтобы не мешалась, отбрасывает куда-то ближе к двери, и обеими руками печатает:

Картофан: Я высовываю язык и самым кончиком облизываю гладкую головку, прямо по щелке. Это не так противно, как мне казалось, но ты смотришь так терпеливо и с такой нежностью, что это бесит, и я еле сдерживаюсь, чтобы не прикусить член зубами.

Сарган: — Давай, малыш, представь, что лижешь леденец.

Сарган: Снова глажу тебя по щеке и плавно запускаю руку в волосы, перемещаю на затылок, легко сжимаю мягкие пряди — предупреждающе, чтобы не смел рыпаться.

Антон опять садится ровнее, и член качается, бьет мокрой головкой по животу, оставляя влажный след: омеги сильно текут что спереди, что сзади. Он возвращает руку под яйца и снова массирует, мягко надавливая, всё-таки скользит средним пальцем ниже и трет между ягодиц. Хорошо бы вернуться в комнату за какой-нибудь пробкой или дилдо, но объясняться перед Эдом лень. Надо было сразу брать, но кто же знал, что его так развезет.

Картофан: Я опираюсь ладонями о твои бедра для удобства, сжимаю их пальцами так, что ногти впиваются, пусть тебе будет больно. И всё-таки я высовываю язык и, глядя тебе в глаза, лижу член по всей длине, от яиц до головки. А потом опять и опять, пока твой член не становится мокрым от моей слюны, и тогда я обхватываю губами головку и плавно насаживаюсь ртом.

Влажный от смазки палец оставляет на клавиатуре следы, и Антон вытирает их тыльной стороной ладони. Он никогда бы не подумал, что сможет так складно писать такие пошлости, но у него был хороший учитель: Арсений писал ему и не такое.

Сарган: — Умница, хороший мальчик. Попробуй взять немного глубже, солнышко.

Сарган: Мне так нравится, как твои губы смотрятся на моем члене, такие раскрасневшиеся и влажные, блестящие в свете настольной лампы. Кроме нее, в комнате больше нет освещения, и я любуюсь тем, как тени ложатся на твое лицо.

А Арсений, оказывается, поэт — хотя Антон и не сомневался, все художники поэтичны по натуре. Он сам вот ни разу в душе не художник, поэтому не думает о тенях: он представляет, как его рот распирает длинный и толстый член Арсения, как он упирается головкой в нёбо, как смазка смешивается со слюной.

Картофан: Я пропускаю член до горла, беру до самого основания, стараясь дышать ровнее и игнорировать то, как же хочется расстегнуть свои брюки. Мой член каменный, а моя дырка пульсирует и течет.

Антон не уверен в «дырке», но «анус» звучит еще хуже, к тому же Арсений как-то писал именно «дырка». Легко писать правду: его член и правда каменный и стоит так мощно, что загибается кверху, а смазки в трусах столько, что искусственная из банки и не нужна, даже реши он засунуть в себя самый большой дилдо.

Сарган: (Первый минет — и сразу до горла?)

Если бы лицо, уши и шея так не горели от смущения, он бы покраснел сейчас. Арсений на то и Арсений, чтобы привязаться к какой-нибудь ерунде, которая вообще не имеет значения.

Картофан: (Уж прости, я ни разу не сосал и без понятия, насколько это сложно)

Сарган: Ты правда девственник?

Видимо, он так охуевает, что аж скобки не ставит — Антон поднимает брови, удивляясь его удивлению.

Картофан: (Миллион раз говорил о том, что у меня ни хуя не было, я только сосался)

Антон знает, что правильно писать именно «ни хуя» — раздельно, спасибо граммар-наци Арсению.

Тот не отвечает так долго, что Антон успевает заволноваться, хотя ему есть, на что отвлечься: он окончательно ложится на пол спиной и, глядя в экран, ритмично дрочит. Он не столько двигает рукой, сколько подкидывает бедра, все мышцы в теле напряжены, по вискам в волосы катятся капли пота, а сердце стучит так быстро, что у соседей с первого этажа потолок должен отдавать эхом.

Сарган: (Я думал, это фальшь для вебкама)

Антон убирает руку от члена и, повернувшись на бок, быстро печатает ответ:

Картофан: (Не, мой цветочек пока никто не сорвал. Продолжай давай)

Он чуть не дописывает «я уже скоро», но передумывает говорить Арсению, что он мастурбирует. Это же просто ролевая игра, ноль сексуального подтекста, они так фантазию развивают!

Сарган: Я позволяю тебе отстраниться, чтобы отдышаться, но затем мягко надавливаю на затылок, заставляя брать глубже. Пусть ты и смотришь на меня злыми глазами, я вижу, как сильно ты хочешь меня на самом деле, и это взаимно. Я тоже очень тебя хочу.

Сарган: — Ты такой красивый мальчик, твой рот буквально создан для моего члена, согласен?

Антон так возбужден, что пиздец как согласен. В голове остается лишь это, все остальные мысли путаются, и он опять крепко сжимает ствол рукой, а вторую заводит за спину. Он с нажимом трет сразу двумя пальцами, не вставляя даже на одну фалангу, потому что пихать в себя пальцы — это неудобно и сплошное мучение, но и так приятно.

Всё это шумно, и если Эд снимет наушники, то наверняка услышит эти скользящие, хлюпающие и хлопающие звуки, но Антон не может остановиться или замедлиться. Мутным от возбуждения взглядом он смотрит в экран, снова и снова бегая по строчкам сообщений от Арсения, и всё ускоряет темп, сжимает зубы, чтобы не стонать.

Художники могут всю ночь, а он не может дотерпеть хотя бы до секса в ролевой игре: они недавно начали, а он уже на пределе. Антон зажмуривается, представляя Арсения в костюме, с этим ебучим галстуком, в чертовых очках. Арсения, смотрящего на него так нежно и ласково, пока он, Антон, скользит губами по его члену.

Сперма брызгает на клавиатуру и экран, стекает тягучими белесыми каплями — а Антон всё еще мычит, додрачивая себе.

Отдышавшись, он садится, дотягивается до футболки и прямо ей вытирает ноутбук — всё равно в стирку скоро, он третий день ее носит. После оргазма легко и хорошо впервые за черт знает сколько времени, но Антон не собирается на этом останавливаться: планирует кончить минимум три раза. Он разминает затекшее от дрочки запястье и пишет ответ.

***

Антон валяется на двух сдвинутых табуретках и наблюдает за тем, как Арсений рисует, вернее пишет. Лицо того сосредоточено, но это не та холодная и мрачная сосредоточенность, как когда Черная Мамба мочит врагов с катаной наперевес — нет, такое бывает, если Арсений не в настроении. Сейчас же он просто увлечен, но всё равно ведет с Антоном какой-то незамысловатый диалог.

С такого ракурса Антон не видит саму бумагу на мольберте, но он посмотрел полчаса назад, когда только пришел в кабинет живописи, чтобы мотать нервы преподавателю. Арсений пишет какой-то натюрморт с вазой и цветами — не с натуры, а по памяти или придумывает, и выглядит всё это вполне себе миролюбиво. Точно не похоже на огненный меч Александра Македонского, который опутали веревки.

— А что ты сделал с тем рисунком, где гордиев узел? — спрашивает Антон, потягиваясь и занося руки за голову — теперь они болтаются в воздухе, потому что длины табуреток не хватает. Рубашка от этого движения окончательно высвобождается из пут пояса брюк и задирается, открывая живот.

Арсений отвлекается и мельком прикипает глазами к этой полоске, даже дергается, будто хочет поправить рубашку, но в итоге так и продолжает писать картину выверенными мазками.

— Я его порвал, — вздыхает Арсений. — Он давил на меня, и было ощущение, что я вижу его из любого угла комнаты. Боялся, что такими темпами с ума сойду.

Вчерашнее они не обсуждают совсем, словно ничего и не было — но всё было. Они переписывались до самой ночи, высосав из этой идеи про Максима Алексеевича и Артёма всё возможное, это буквально стало порнухой, которая закончилась свадьбой. Антон кончил несколько раз и в комнату вернулся удовлетворенный, измотанный и с отваливающейся после долгого лежания на полу спиной.

— Ты себя простил? — мягко уточняет он, облизывая губы. От воспоминаний об их переписке бросает в жар, а Антон еще, как назло, выторговал себе право закрыть окно — почти зима на дворе, как-никак.

— Нет, — Арсений качает головой, — но думаю, что я на пути к этому, — и печально улыбается не столько Антону, сколько своей картине, однако и это греет душу.

И не только душу: и раньше Арсений ассоциировался с сексом, а сейчас эта взаимосвязь такая плотная, что ни один меч ее не разрубит. Еще бы, вчера Антон столько часов думал об Арсении — то есть о Максиме Алексеевиче, конечно, но с лицом и телом Арсения, так что разницы никакой.

А он красивый, кстати. Это и раньше не было тайной под семью печатями, но теперь осознается по-особенному остро. У Арсения забавный, раздвоенный, как язык у змеи, кончик носа, высокие скулы и пышные ресницы, которым позавидует любой омега — красиво. Губы у него искусанные, а вчера утром вроде такими не были — и это по-своему тоже красиво, а еще почему-то делает Антону хорошо: видимо, тот их искусал вчера, пока они переписывались.

У него под глазом сбоку крошечное пятнышко голубой краски, один в один цвет его глаз — Антон садится и тянется стереть его пальцем, но Арсений отклоняется и вопросительно смотрит.

— У тебя краска, — Антон тыкает себе под глазом, — вот тут.

— Надо было сказать, — фыркает Арсений, беря со своего столика пачку влажных салфеток. — Нельзя сходу лапать людей.

— Даже тебя?

Арсений не опускает глаза, разгоняя ветер своими пушистыми ресницами, он продолжает смотреть так же спокойно — но голос у него срывается:

— Даже меня.

— Ладно, — не спорит Антон и, несмотря на кольнувшую печаль, ободряюще подмигивает — а то на лице Арсения прямо написано, как тот уже успел загнаться. — Почему ты рисуешь цветы? В смысле почему именно цветы, а не что-то другое?

— Пишешь, — поправляет Арсений. — Захотелось чего-то яркого, весеннего. Зима еще не началась, а я уже устал от нее, хочется солнца, цветов...

Он как будто не договаривает «любви» — по крайней мере, Антон именно это и слышит, и несказанное слово кидает в жар покруче воспоминаний о вчерашнем вирте. Щеки печет, в голове сумбуром вертятся десятки вариантов, что можно ответить, но у Антона не получается выбрать лучший: они все какие-то не такие.

— Когда были твои последние отношения? — брякает он совсем, совсем не то, что на самом деле хотел сказать. Лицо пылает, и он откидывается снова спиной на табуретки, трет его — типа он весь такой сонный, типа очень устал.

— Шесть лет назад, еще до академии.

— Потому что встречаться было неудобно? — предполагает Антон, не отрывая руки от лица — и это разумно, потому что оно начинает гореть сильнее, но уже от какой-то бессмысленной ревности.

— В том числе. Я не хотел ездить из академии в город и обратно каждый день, он не захотел переезжать сюда — я его понимаю. В итоге мы и по выходным почти не виделись, потому что его отношения с работой были прочнее, чем со мной.

В его голосе слышится глухая тоска человека, который давно отлюбил, но чьи душевные раны так и остались зиять незаполненными дырами. Антон опускает руки и рассматривает его лицо: расстроенным Арсений не выглядит, но и счастливым ожидаемо тоже.

— Тебе одиноко? — Антон звучит так же глухо. Он никогда не испытывал одиночества — не скуку, не тоску, а именно гложущее одиночество, которое рвет по кусочкам изнутри. Но теперь, глядя на Арсения, он его испытывает, калькой копирует чужое чувство — и сильнее всего на свете ему хочется, чтобы Арсений больше не испытывал его никогда.

Тот долго не отвечает, задумчиво смотря в картину, а затем вдруг переводит взгляд на Антона и выдыхает:

— Сейчас нет, — и улыбается еле заметно, но всё же заметно. От этой улыбки у Антона ухает в груди, как при резкой остановке в лифте, а сердце словно вот-вот лопнет, разорвется, как капитошка от столкновения с землей.

Ему так хочется поцеловать Арсения, что от этого немеет тело, не давая встать, что покалывает кончики пальцев. Это осознание накатывает такой волной, что становится даже страшно: прежде с Антоном подобного не случалось. Он хотел целоваться на вечеринках, на вписках после нескольких шотов, хотелось иногда и просто так от скуки — но никогда еще всё его существо не рвалось к кому-то так сильно, что готово было разорвать человеческую оболочку.

Арсений отворачивается обратно к картине, а это чувство всё не проходит: Антон лежит, слушает колотящееся в груди сердце и не может успокоиться. Он приходит в себя, только когда слышит какое-то совершенно детское хихиканье, а затем его живота касается что-то мягкое и мокрое — Антон аж подпрыгивает на табуретках.

— Чего... — начинает он, но сгибается пополам и видит мазок коричневой краски у себя на животе — рубашка совсем задралась. — Арсений Сергеевич, — цокает он осуждающе, — как не стыдно.

— Прости, — посмеивается тот, — у тебя такое смешное лицо было, я не сдержался.

То есть Антон словил экзистенциальный кризис, а Арсению «лицо смешное»! Это на секунду злит, а потом вдруг, наоборот, отпускает — и становится как-то легче. Это было просто наваждение, всё в порядке, Арсений такой же дурак, как и обычно, а не какой-то там... А кто? Человек, в которого Антон влюбляется? Об этом он подумает позже, через часок, или через два, или через никогда.

— Тогда делай мне временную татуировку, — заявляет Антон, снова ложась на табуретки и задирая рубашку чуть ли не до сосков. — Что-то мужественное, дракона там или медведя, давай.

— Ну у вас и запросы, молодой человек, — качает головой Арсений, но всё-таки берет палитру и поворачивается к нему на стуле. — Медведя, говоришь?

— Такого, который «а-р-р-р», — абсолютно не по-медвежьи рычит Антон, и Арсений звонко смеется — у него всё-таки потрясающий смех, какой-то мелодичный и очень теплый. С таким никакая зима не страшна.

Он начинает быстро и резво писать прямо на его коже, пользуясь лишь теми красками, что и так есть на палитре. Ощущения от этого щекотные, хотя есть в этом и что-то возбуждающее — но у Антона самого уже складывается ощущение, что его возбуждает всё на свете, особенно если это касается Арсения. Но в целом не так уж и возбуждающе, вполне себе терпимо, хуй точно не встанет.

А потом Арсений наклоняется к нему и легко дует на кожу, чтобы высушить краски, и Антон хочет умереть прямо на месте. Вся кровь устремляется к паху, так что он решает почти не дышать — вдруг тогда она будет меньше циркулировать в теле, и всё обойдется. С биологией у Антона всегда было так себе.

Он быстро, пока не потек и пока у него от наплыва возбуждения не встал, бочком ползет подальше от Арсения, а затем встает и как можно спокойнее идет к зеркалу в углу кабинета.

На его животе нарисованы две радостные мультяшные картофелины, которые держатся за тонкие ручки-палочки. У них огромные глаза (глазки) и румянец в лучших аниме-традициях.

— Серьезно? — Антон разворачивается, упирая руки в боки — касается только чистых мест, потому что краска высохла не полностью.

— А что? — хитро лыбится Арсений. — Недостаточно мужественно?

— Я как будто беременен, блядь, двумя картошками!

— О-о-о, — тянет Арсений нарочито умиленно, — у тебя близняшки.

Антон бы схватил какое-нибудь пластиковое яблоко и швырнул бы им в Арсения, но, во-первых, тот потом убьет его за испорченную композицию. А, во-вторых, Антон боится случайно испортить картину или попасть Арсению в глаз — у них уже был неудачный эпизод с мячом.

Он мимолетно представляет, что было бы, будь на нем не две картофелины, а какие-нибудь узоры или цветы... Что-нибудь более эротичное, и Арсений расписывал бы его не в ярко освещенном кабинете, а в полумраке спальни, и Антон бы лежал не на табуретках, а на кровати.

— А краски съедобными бывают? — неожиданно для себя спрашивает он и тут же мысленно дает себе по лбу: этот вопрос звучит слишком откровенно, со вполне очевидным подтекстом, не понять который невозможно. То есть разве что Антон бы и не понял — он же иногда наивный, как новорожденный щенок.

— Краски, которые можно использовать во время секса? — уточняет Арсений, поняв всё правильно.

— Ну да. Я имею в виду, ну... интересно просто.

— Думаю, что да. — Арсений окидывает его взглядом с ног до головы, и это тот самый раздевающий взгляд, от которого пробирает возбуждением каждую клетку тела — а ведь Антон по-прежнему дышит через раз. Но он не успевает впасть в транс, потому что Арсений дергает плечом и резко отворачивается к картине, а потом и вовсе добавляет: — Предполагаю, что когда у тебя появится парень, вы это выясните.

Он переключает на картину всё свое внимание, а Антон стоит, почему-то абсолютно охуев, с неприятно стягивающей кожу живота краской и думает: «Ты че, бля, пес? Какой, к черту, парень?».