Художники могут всю ночь

Антон ставит коробки на пол, чтобы немного передохнуть, и в который раз стягивает шапку — он взрослый мальчик и не выебывается «Тут пять минут дойти», потому что обморожение ушей под Новый год получить не хочет, да и просто заболеть будет дерьмово.

— И я придумал два сюжета на будущее: в одном мы в летнем лагере, а в другом оба учителя, — вытирая пот со лба, говорит он. — А теперь вот думаю, может, реально учителем пойти...

— Да, отличная идея, — отстраненно бормочет Ира, стоя рядом и обнимая свою коробку. Ну да, ей ведь не тяжело, у нее в коробке одна мишура, а у него — тяжеленные елочные игрушки из стекла.

Антон не понимает, какой смысл устраивать все праздники в одном корпусе, а все украшения держать в другом. Перед каждым мероприятием приходится таскать всё сначала отсюда, потом обратно сюда — с ума сойти можно.

— Меня немного напрягает, что мы пока не виртим, — продолжает Антон негромко, потому что коробки носят не только они с Ирой, но и еще несколько студентов, и кто-то может быть поблизости. — Но ему надо подумать, а я не хочу сбивать его с мыслей. Так что общаемся пока как друзья, фильмы там обсуждаем, книжки он мне советует. Мне и так классно, хотя я думаю о нем всё время, прям крыша едет. Это же значит, что я по уши в дерьме, да?

— Так и есть, — соглашается Ира, хотя она будто бы и не слушает — смотрит куда-то вдаль, но ничего не видит перед собой. Антон свалил бы всё на похмелье, потому что вчера после (да и во время) новогоднего праздника все здорово напились, но Ира уже как недели две постоянно проваливается в собственные мысли и ведет себя как робот.

Антон прищуривается.

— А потом я говорю «Боже, Ар... — он оглядывается и замечает спускающегося с лестницы Журавля с театрального факультета, — Артём, я хочу тебя пиздец», и он такой «Да, приходи ко мне, устроим ночь любви».

— Здорово.

— Я прихожу, а у него там член два метра, и он мне его как вставит, а он как через рот вылезет, и я такой: «Ух ты, я шашлык».

— Ничего себе.

— Ира, блядь, алло! — зовет ее Антон, щелкая пальцами перед лицом, и та вздрагивает и наконец смотрит на него осмысленно. — Что с тобой происходит?

— Ничего, — она нервным движением заправляет за ухо прядь волос — коробку удерживает одной рукой, и вот почему девчонки таскают всё легкое, даже если они альфы. — Я в порядке.

— Ты постоянно так говоришь, но ты не в порядке, я же вижу.

Он мог бы решить, что та просто не хочет возвращаться домой, как Эд: тот в преддверии зимних каникул тоже ходит без лица, потому что у него и с семьей так себе отношения, так еще и официальная помолвка с Егором назначена на третье января. С Егором у них всё вроде неплохо, они даже впервые поцеловались недавно, но Эд этому совсем не рад, загоняется из-за чего-то, а из-за чего — не говорит.

Однако у Иры никаких проблем с родителями нет, никто ее замуж не выдает и не женит, она любимая единственная дочурка. И вот с ней происходящее действительно непонятно, Антон волнуется, хотя и старается не лезть не в свое дело.

— Не бери в голову, — Ира улыбается, но натянуто, — это ерунда. Долго рассказывать.

— Не поверишь, но у меня куча времени. — Антон расстегивает куртку, показывая, что готов сидеть тут у лестницы, рядом с дверью в кладовую, хоть всю ночь. Хотя в куртке всё равно жарко; жаль, что из-за морозной погоды больше нельзя носить пальто Арсения — он к нему уже привык.

— Если у тебя куча времени, может, ты один коробки потаскаешь? — Она хлопает ресницами, глядя на него, и ее и без того большие глаза кажутся еще больше. — Мне нужно кое-что сделать перед отъездом.

— Ладно, — вздыхает Антон. — Иди давай, я сам хотел еще с Арсом поговорить.

— А ты надолго? — резко спрашивает Ира, а Антон теряется: зачем ей эта информация, но она тут же поясняет: — Хотела у тебя забрать свою юбку и футболку, которые тебе одолжила на Хэллоуин, помнишь? Домой увезу их.

— А, точно. Ты можешь сейчас зайти, там Эд вроде дома. А так... Всё зависит от Арса. Если повезет, то я на всю ночь у него останусь.

Ира кивает, вручает ему свою коробку и убегает, а Антон кладет эту коробку сверху на собственную и поднимает обе — не слишком-то прибавилось в весе, надо признать. Пока он заносит ее в кладовую, стараясь не чихнуть от летающей в воздухе пыли, то всё думает об Арсении. Он вообще постоянно о нем думает.

Теперь он на сто процентов уверен, что хочет его. Он хочет не только, чтобы «его рот распирал длинный и толстый член Арсения», он хочет Арсения всего и целиком, хочет проводить больше времени вместе, а не полчаса до занятия и полчаса после. Он хочет гулять с Арсением и ходить в кино, хочет сидеть по вечерам вместе на одном диване и смотреть фильмы, хочет снова сгонять вместе в торговый центр и переваляться на всех кроватях в Икее.

У Арсения остается чуть больше двух суток, чтобы решить, хочет ли он того же, и всю прошлую неделю Антон лишний раз его не доставал. Но сегодня — последний вечер в этом году, когда они могут увидеться, и этот шанс упустить нельзя.

Завтра рано утром все разъезжаются по домам на новогодние каникулы: кого-то заберут родители, кого-то отвезут на общем автобусе к вокзалу или в аэропорт, или просто в город — Антон в их числе. За ним должен был приехать отец, но тот работает до самого тридцать первого числа, а Арсений остается в академии еще на сутки, так что и у него отвезти его не получится. И ладно, в автобусе тоже круто: можно будет сесть с Эдом и всю поездку смотреть какой-нибудь тупой фильм с ноута.

Антон ставит коробки на полку в кладовой и идет обратно к главному корпусу, по пути встречает других собратьев по труду, которых так же припахали. Уже на подходе к зданию, на лестнице, он натыкается на Лёху Щербакова, который несет бутафорские подарки, лежавшие раньше под елкой.

— Это всё, Антох, — бросает тот ему, спускаясь по ступенькам. — Там больше ни хера.

— А Попов еще там?

— А че, в десна жахаться будете?

Вряд ли Лёха имеет в виду именно то, что говорит — это для него прикол такой. Естественно, многие замечают, что Арсений Сергеевич как-то сильно сблизился с одним из студентов, но вряд ли думают про такой уровень сближения.

— Ага, — смеется Антон, — жаль, омелу унес.

— Тогда гони быстрее, а то он вроде собирался сваливать, — советует Лёха и шлепает со своими подарками дальше, а Антон действительно припускает к актовому залу.

Он застает Арсения уже у дверей, достающего ключи из кармана брюк. Как и всегда, тот в идеально отглаженных брюках со стрелками и рубашке, но сегодня прохладно — и плюсом к ним добавилась вязаная безрукавка. Она делает его похожим на одного из студентов, и у Антона сразу всплывает в голове сюжет для ролевой: в этот раз преподаватель будет он сам, а Арсений — с виду кроткий ботаник, но в душе тот еще дьявол.

— Антон, это все коробки, так что вы можете идти, — мягко говорит он, заметив его. — Большое спасибо за помощь.

— Да все ушли, здесь никого, — оглядываясь на всякий случай по сторонам, произносит Антон. — Поболтаем немного? Я попрощаться хотел.

Арсений тоже оглядывается, а затем открывает дверь и кивает в темное пространство актового зала — Антон быстро заходит внутрь. Зал огромный, а окна здесь лишь под потолками, но и в них проникает слишком мало света: время позднее, а зимой даже луна как будто работает в полсилы. Шаги отдают эхом, а кроме него тишина оглушающая, и сложно поверить, что еще вчера тут долбила музыка, а в микрофон ректор декларировал свою сорокаминутную речь.

Без кучи мишуры, серебряного дождика и гирлянд колонны по бокам зала выглядят величественно и мрачно, а лишенная игрушек елка посреди создает ощущение беглянки из ближайшего леса. Отсиживается тут, дурашка, пока никто не видит, скрывается ото всех, прямо как они с Арсением.

Арсений закрывает зал на ключ изнутри, отрезая их от всего внешнего мира, и темным силуэтом приближается к нему — и Антон вспоминает тот хэллоуинский вечер, который стал для них знаковым.

— Слушай, — начинает он задумчиво, — а если бы ты не узнал тогда, что Картофан — это я, у нас бы всё оставалось по-прежнему?

— Скорее всего. — Арсений не подходит совсем близко, а останавливается метрах в двух, опирается плечом о колонну. — Я уже тогда испытывал к тебе чувства и думал о том, чтобы предложить встретиться после окончания учебного года.

С такого расстояния Антон еле-еле ощущает его парфюм, так что он встает ближе — но не настолько, чтобы нахально ворваться в личное пространство, и глубоко вдыхает. Нотки травы перебиваются запахом хвои, но чувствуются: он снова лежит на траве, смотрит в голубое небо, по которому плывут сахарные облака, ему хорошо и спокойно, он дома.

— Представляешь, как бы ты охуел, если бы увидел меня тогда? — улыбается Антон, представляя, как они стояли бы напротив друг друга с открытыми ртами где-нибудь в кафе. — Хорошо, что всё так случилось. И хорошо, что мы попали именно друг к другу, да?

— Да, хорошо. Знаешь... — Он прерывается, будто не знает, стоит продолжать или нет. — Думаю, что если бы судьба изначально не связала меня бы с тобой, то этого всего бы и не было. Дело никогда не было в самом вирте, оно всегда было... в тебе.

Воцаряется вполне уютная, но полная недосказанности тишина — Антон смотрит в блестящие глаза Арсения, красивое лицо того режет резкая тень, падающая с окна сверху, и это красиво, надо нарисовать потом. Прошлый рисунок Антон как раз закончил, и он лежит в чемодане, прижатый к стенке пакетами с трусами и носками — его лучше увезти домой, чтобы никто случайно не нашел в комнате.

— А я тебя нарисовал, — внезапно сам для себя признается он, хотя хотел сохранить это в секрете. Арсений же профессионал, наверняка захочет посмотреть и раскритикует, а то и расстроится, что еще хуже.

— Правда? — Он поднимает бровь, хотя и без должного удивления.

— Ага. Но тебе не покажу, там всё плохо.

— В искусстве не может быть «плохо», может быть лишь «недостаточно хорошо», а недостаточно хорошо всё и всегда, потому что нет предела совершенству. Если художник говорит, что полностью доволен картиной, значит он либо лукавит, либо слишком самоуверен.

— Какой-то нездоровый перфекционизм. — Антон мимолетно радуется, что ему удалось сходу выговорить это слово — рядом с Арсением у него язык иногда заплетается. Или дело вовсе не в языке, а в том, что рядом с Арсением он порой становится совсем дурачком и половину слов вспомнить не может. — Получается, либо ты в загонах, либо ты не художник, а чмо самовлюбленное?

— Нет же, — Арсений смеется, — всё не так. Нужно любить и ценить каждое свое творение, ведь в него многое вложено. Но это не должно быть слепой любовью, когда не видишь недостатков. Истинная любовь глаза не застилает.

— Глубоко, Арс, глубоко, — насмешливо фыркает Антон, за что Арсений показывает ему язык, и весь его серьезный образ рассыпается. — А ты меня когда-нибудь рисовал?

— Нет, — спокойно отвечает он, и это немного расстраивает, потому что Арсений, вообще-то, часто делает зарисовки своих студентов, пока сидит с ними в кабинете. В том числе каких-то левых, а Антон вроде как чуть больше, чем левый.

— То есть Сысоеву ты рисуешь, а меня нет. Если бы твое имя и так не было первым в моей записнушке обидок, я бы тебя туда вписал.

— Я пытался, Антон, — выдыхает Арсений, делая шаг к нему, затем еще один — он ступает так тихо и осторожно, что даже эхо не разносится. — Я пытался столько раз, но сразу понимал, что не получается, не могу. В жизни ты красивее, живее, ярче. У меня не хватает таланта, чтобы передать то, что я думаю и чувствую.

Антон хочет присвистнуть и бросить смешливое «А ваши подкаты хороши, Арсений Сергеевич», но почему-то не получается — Арсений от него на расстоянии вдоха, его дыхание уже чувствуется на губах.

Время будто бы замедляется, у Антона сердце превращается в колибри: делает не меньше пятисот ударов в минуту. Хотя нет, не колибри, ведь колибри никогда не создают постоянных пар — а его сердце, кажется, партнера себе выбрало. Может, у него и не было никакого выбора, может, это судьба.

Антон делает крошечный шажок, никакого больше личного пространства, само его понятие умирает в конвульсиях, пока он чуть наклоняет голову и кончиком носа касается носа Арсения.

— У меня есть еще два дня, — напоминает тот, опаляя горячим дыханием губы.

— Я могу помочь тебе принять решение, — шепчет Антон в ответ, кладя ладони ему на талию: они наверняка ужасно влажные, потому что его едва не трясет от волнения. — Вдруг я хуево целуюсь. Ты же не будешь встречаться с тем, кто хуево целуется?

Арсений хмыкает, а потом целует его сам — сначала едва прикасаясь губами, нежно и невесомо, но почти сразу углубляет поцелуй. Он разворачивается, прижимая Антона к колонне спиной и сам прижимается к нему всем телом, руками сжимает талию так, что впивается ногтями в кожу, кусает его губы, вылизывает рот изнутри, ловит губами и посасывает язык.

Антон не успевает отвечать с таким ритмом, млеет под этим напором, только стонет Арсению в рот и старается глотнуть побольше воздуха в краткие мгновения передышки. Он обнимает Арсения за плечи, прижимая к себе еще крепче, толкается в него бедрами, стараясь потереться твердеющим членом, возбуждение разливается по телу кипящей кровью от самого сердца.

На очередном покусывании губ Арсений опускает ладонь ему на ягодицу и сжимает, и Антон мычит. Ему хочется всего и сразу, хочется прямо здесь и сейчас, и если Арсений продолжит в этом же духе, он точно потечет совсем скоро — но тот вдруг отстраняется, убирает руки и, тяжело дыша, бормочет:

— Придется.

— Что придется? — не понимает Антон, всё еще на автомате потираясь членом о его пах — Арсений останавливает его, мягко положив ладони на тазовые косточки.

— Встречаться с кем-то, кто хуево целуется.

Никогда еще критика, нет, даже оскорбление, не поднимала в Антоне такую волну счастья: он бы заорал, не будь они в пустом актовом зале, крики в котором вызовут вопросы у оставшихся в корпусе студентов и преподавателей.

— Серьезно? — Антон не сдерживает дурацкую лыбу, от которой сводит скулы. — Ты согласен? Мы вместе?

— Да. — Арсений и сам улыбается, подается вперед и чмокает его в нос. — Я не могу сказать, что за всё простил себя до конца. Но... мой отказ лучше ведь никому не сделает? И если я не буду с тобой, то буду жалеть всю жизнь.

— Я не дал бы тебе жалеть всю жизнь, Арс. Подождал бы, когда у тебя всё пройдет, и попробовал бы снова. Я ведь сказал, что не отъебусь от тебя, пока ты сам пинком под зад меня не прогонишь.

— У меня нога не поднимется.

— Дерьмовая у тебя растяжка, — смеется Антон и, не сдержавшись, коротко целует его — он бы весь вечер вот так стоял и целовался, а потом всю ночь и утро, пока в автобус не позовут. И плевать, что у него чемодан наполовину не собран — или наполовину собран, Антон же оптимист.

— Растяжка у меня отличная, я почти на шпагат сажусь.

— А давай пойдем к тебе в комнату, и ты дашь мне пару приватных уроков?

— Не сегодня, Антон. — Он приподнимается на носочки и целует его в висок, как бы в качестве утешения. — Не в академии. Я вернусь из Омска пятого числа, ты приедешь, и мы всё обсудим для начала, ладно?

У Антона нижняя губа выпячивается как-то сама собой.

— Я не увижу тебя целую неделю, — расстроенно лепечет он. — Но ладно, я понимаю, всё постепенно, мы пельмешки без спешки.

«И огурцы без нцы», — мысленно добавляет Антон, вспоминая слова Иры о том, что их переписка с Арсением — это почти фанфик с высоким рейтингом. Антон тогда даже подумал, а не стать ли ему автором этих пошлых любовных романов, которые покупают скучающие домохозяйки.

— И помидоры без хардкора, ага, — фыркает Арсений. — И котлеты без минета.

— И бифштексы без секса.

— Пока да, — говорит Арсений с сожалением. — Прости, но мне пора бежать, с этой уборкой не хватило времени подписать всякие бумажки, еще куча дел. Увидимся завтра утром, хорошо?

Антон кивает, но напоследок всё равно притягивает его к себе и целует, особенно стараясь: не так уж плохо он целуется! То есть плохо, конечно, но это от недостатка опыта, а так он быстро всё наверстает, он способный.

***

Антон идет чуть ли не вприпрыжку, ему хочется петь и танцевать, собирая вокруг себя кучу певчих птичек и мелких грызунов из ближайшего леса. Правда, большинство птичек греют перышки на югах, а зверюшки в спячке, но и из Антона так себе танцор и певец.

И пусть Арсений дал ему от ворот поворот на сегодняшнюю ночь, Антон получил даже больше, чем рассчитывал — он вообще ни на что не рассчитывал. А получил лучший в жизни поцелуй и лучшее в жизни «да», хотя после этого сзади немного влажно, а член до сих пор в приподнятом состоянии, прямо как Антон в приподнятом настроении. Но это нормально, потому что течка начнется со дня на день, и это просто реакция организма на такую близость с альфой.

Он не знает, хочет ли сначала рассказать Эду, а потом Ире, или сначала Ире, а потом Эду, но держать в себе — не вариант, ему хочется поделиться своим счастьем и заодно растрясти уныние друзей.

Но когда он толкает дверь в их с Эдом комнату, то все события сегодняшнего дня отходят на второй план. Потому что он видит голую по пояс Иру, сидящую на коленях у Эда — заметив Антона боковым зрением, она вскакивает и отворачивается, прикрываясь руками.

— Привет, Антон, — бормочет она, нервно оглядываясь, хотя ее лифчик и блузка лежат прямо перед ней на кровати Эда. Тот хотя бы одет, но выглядит не столько удивленным или выбитым из колеи, сколько загруженным — настолько, что уже не реагирует на внешние раздражители.

— Хай, — бросает он, откидываясь спиной на кровать, и невооруженным глазом заметно, как натянуты его треники в районе паха. Они что, с Ирой собирались заняться сексом?

— Что происходит? — спрашивает Антон, наконец отойдя от шока. — Вы что, бухие?

— Нет, — заторможенно отвечает Ира, всё-таки найдя свою блузку и надевая ее без лифчика и наизнанку. — Как вы... Как вы с Арсением поговорили?

Эд продолжает лежать и безразличным взглядом смотреть в потолок — если бы Антон не знал, что тот после трипа на втором году колледжа навсегда завязал с наркотой, решил бы, что он под чем-то.

— Ир, что происходит? — Лучше говорить с Ирой, та кажется более вменяемой. — Вы что, спите вместе?

Ира поворачивается к нему, так и не переодев блузку, ее острые от возбуждения соски топорщат тонкую ткань, губы покрасневшие и распухшие от поцелуев, волосы растрепаны — всё это видно даже в свете одинокого ночника.

— Вроде того. — Она заправляет прядь волос за ухо, взгляд у нее потерянный, словно она только что вылезла из разбитой машины в массовой автокатастрофе и пока не пришла в себя. — Мне пора.

Она берет со стула свой пиджак от формы, запихивает в нагрудный карман лифчик, который совершенно не влазит в него, и идет к выходу — но Антон по-прежнему стоит у двери и не дает пройти.

— Ир, давай поговорим.

— Оставайтесь тут, — хрипит Эд, садясь на постели. — Я пойду прогуляюсь.

Ира смотрит на него беспомощно, но кивает и молча наблюдает за тем, как тот встает, неспешно натягивает толстовку поверх футболки, берет со стола сигареты с зажигалкой и протискивается к двери мимо Антона. Всё это кажется каким-то абсурдом, и Антон теряется в догадках: как давно у них это длится, насколько серьезно, почему он не заметил, почему ему никто не сказал.

Эд с Ирой невзлюбили друг друга еще в колледже, первое время вечно спорили и ругались, один раз чуть было не подрались — а потом между ними воцарился глухой нейтралитет. Когда и, главное, как он перешел в их непонятную связь, если какая-то связь вообще есть?

Когда дверь захлопывается, Ира будто бы просыпается: переодевает блузку, не стесняясь Антона, деловито поправляет волосы, стирает ладонью выступивший на лбу пот.

— Так получилось, — объясняет она Антону в ответ на его немой вопрос. — Еще в апреле, на твоем дне рождения. Ты нажрался и уснул в кустах, а мы тащили тебя в комнату, а потом... Не знаю, — она вздыхает и садится на кровать Антона — тот заторможенно шлепается рядом, — как-то повело. Оба были пьяные, искра, буря, безумие, и вот мы уже трахаемся.

— А потом? — Антон не спрашивает, как им не стыдно было ебаться, пока он пьяный ловит вертолеты на соседней койке, потому что это и неважно. Он тогда так напился, что с трудом соображал, где находится — он бы и взлет ракеты под боком не заметил.

— Это повторялось несколько раз, и мы это не обсуждали. Потрахались и потрахались, что в этом такого? — Она грустно улыбается, глядя на кровать Эда, с которой, очевидно, ее связывает много воспоминаний. — Потом в конце июня мы разъехались и зачем-то начали переписываться. И вот.

— Почему ты не рассказала мне ничего? — Антон приобнимает ее рукой за плечи. — Я в шоке, если честно. Никогда бы не подумал, что вы вместе.

— Мы не вместе. И нечего было рассказывать. А сейчас тем более нечего.

— Ты его любишь?

— А какая разница? — Она поднимает на него печальные, хотя и искрящиеся решимостью глаза. — Он выходит за Егора, они истинные. Всё кончено, даже если ничего толком не начиналось.

— И что, что они истинные? Это не гарант счастья. Поговорите нормально, вдруг вы что-то придумаете.

— Эд не пойдет наперекор родителям, сам знаешь, что у него нет выбора. И Егор в него так влюблен, не хочу им мешать.

Антон обнимает ее и второй рукой, прижимает к себе так крепко, что, будь он альфой и посильнее, у нее бы кости затрещали. Они сидят в куче одежды, которую надо еще сложить в чемодан, вокруг по кровати разбросаны учебники, тетрадки, мятые альбомы и заточенные резаком острые карандаши, как маленькие копья — но рядом с подругой комфортно и в таких условиях.

— О чем вы говорили сейчас? — тихо спрашивает он.

— Ни о чем, мы просто прощались.

— Блин... Прости, — говорит Антон виновато, — я пойду найду Эда и где-нибудь поболтаюсь, пока вы... общаетесь. Ладно?

— Нет. — Ира выпутывается из его объятий и чересчур бодро встает, одергивает блузку, растягивает фальшивую улыбку, с которой обычно подлизывается к преподавателям — не для друзей это. — Это был знак, это всё лишь усложнило бы... А мне пора в комнату, столько вещей собрать надо, ты бы видел.

— Давай я тебе помогу, — предлагает Антон и тоже пытается встать, но Ира качает головой и давит ему на плечи, удерживая.

— Нет, не надо. Я хочу побыть одна.

— А я не хочу оставлять тебя одну. Если захочешь, посижу тихонько в углу, порублюсь в приставку.

— Тихонько, — закатывает глаза Ира, — ты же пыхтишь, сопишь, крякаешь и причмокиваешь, когда играешь. Но пойдем, всё равно одной побыть не получится, там же Егор, наверное.

— Крякать не буду, — обещает Антон, всё-таки вставая, притягивает Иру к себе и звонко чмокает ее в лоб. — Не грусти, Ирка, прорвемся.

— Да прорвемся, конечно, — вздыхает она. — Куда мы денемся.

***

Когда Антон возвращается, время уже далеко за полночь, но он не шугается ходить по территории: в последнюю ночь не заметут. Все бегают друг к другу, дарят подарки, прощаются всеми известными способами коммуникации и желают счастливого Нового года — тоже всеми способами.

Теперь, когда Антон в курсе о происходящем между Ирой и Эдом, он удивляется, как она так хорошо ладит с Егором — без ревности, агрессии и собственничества. Если бы он сам столкнулся с кем-то, кто так же влюблен в Арсения, он бы бесился адово. А эти ничего, общаются как лучшие друзья.

Втроем они довольно быстро собрали чемоданы Иры, а потом допили оставшееся в комнате бухло — самое дерьмовое, конечно, отложенное на черный день, который так и не наступил. Ушел Антон лишь после того, как убедился: Ира пусть и не счастлива, как нашедший в мусоропроводе бутылку водки бомж, но и не разбита, как та же самая бутылка.

Эд еще не спит: лежит под одеялом, отвернутый лицом к стене, и создает ощущение спящего, но это наебка для уебка — во время сна он всегда сопит и посвистывает, а тут тише травы и ниже воды, или как там правильно.

— Ты как? — как можно беспечнее интересуется Антон, скидывая куртку на ближайший стул — шкаф у них в принципе нерабочая единица мебели. — Поговорить хочешь?

Он даже не надеется на положительный ответ, потому что Эд вечно закрытый, как советский бальзам «Красная звезда» — если он кому-то и открывался, это было давно и неправда. Но тот почему-то не бухтит недовольное «Нет», а поворачивается на другой бок и говорит:

— Ага.

— В натуре?

— Ага.

Антон болтает ногами, сбрасывая кроссовки, и прям в носках, без тапок, идет к нему, присаживается жопой на тумбу — обычно та захламлена всем подряд, от эскизов татуировок до наполовину ссосанных леденцов, а сейчас, перед отъездом, пустая.

— Так как ты?

— Хуево. Че мне делать, Тох? Дай мне совет по-братски.

— Я не знаю, — честно признается Антон, понимая, что помощи от него, как с барсука молока. — Я никогда не был на твоем месте. Но если бы я любил кого-то, то наплевал бы на родителей и был с этим человеком. Лучше жить в халупе и работать где-нибудь в КФС, чем жить в куче бабла, но с кем-то нелюбимым.

— Да причем тут это, — цокает Эд и садится, одеяло падает к ногам, открывая расписанный татуировками торс. — Если б всё было так легко, я бы хуи не мял. А так, блядь, — он проводит рукой по лицу, — Кузнецову я люблю, но и Булаткин мне нравится. Еще и истинные мы с ним, еба.

— Сложно, — вздыхает Антон, потому что и правда сложно. Он-то думал, что Эд любит Иру, а за Егора выходит вынужденно, а тут вон оно как. — А Егор знает?

— Да знает, канеш, сам догадался давно еще. — Понятно, один Антон такой тупой и слепой. — И я башкой въебываю, что нужно выходить за кроля этого белозубого и не рыпаться, вроде всё гладко идет у нас с ним, и родаки будут счастливы. Но без Иры... да блядь, без нее всё как-то теряет смысл.

Антон вспоминает хэллоуинскую ночь и то, как Эд дважды подряд вытягивал карту «Влюбленные». Что если это не к Антону на самом деле относится? Что если он эту карту себе вытащил на самом деле?

— А сердце тебе что подсказывает? — уточняет Антон, почесывая затылок — такой дурак со стороны, наверно. — Если мозг не помогает выбрать, ты сердце послушай.

— Да ни хуя оно не говорит, — Эд криво улыбается, — молчит эта падла. Но ведь так не бывает, чтоб сразу в двух крашнуться, че за хуйня.

— Как не бывает, если у тебя так? — Антон подключает все ресурсы своего мозга, но тот, видимо, размером с орех и болтается в черепной коробке, как металлический шарик в баллончике с краской. — Может, вам втроем это самое?

— Че втроем? — Эд, до этого трущий лицо с таким усердием, что скоро татуировки сотрет, поднимает глаза. — Ты ебу дал? Бухой, что ли?

— Немножко. Просто это все проблемы бы решило. Ты и с Ирой бы встречался, и с Егором, и они вроде норм общаются.

— Ты ебнутый, Тох. Нельзя так делать.

— Кто сказал?

Эд впадает в задумчивость, явно сбитый с толку этим вопросом, а потом выдает безапелляционное:

— Все.

— Мне никто не говорил. А вообще ты просил совета, и я тебе его дал. Никто не обещал, что совет будет хорошим.

— Сам себе совет свой посоветуй, — усмехается Эд, явно не впечатленный — но зато он уже не выглядит таким убитым, как в начале разговора.

— Ну и пожалуйста, заберу себе и буду пользоваться. — Антон показывает ему средний палец, машет им прямо перед лицом Эда, и тот звучно собирает во рту слюни, будто собирается харкнуть. — Э, суп харчо мне тут не вари.

— Не буду, — фыркает Эд с полным ртом слюней и только после сглатывает. — Знаешь, шо я понял?

— Что я долбоеб?

— Это факт, но я про другое. Я понял, шо даже если всё это пиздой обернется, то я хоть не один. Лю тебя, братан.

— Заебись, пососемся?

— Иди на хер, — ржет Эд и, нащупав подушку, замахивается ею ему по плечу, но Антон не дурак и, спрыгнув с тумбочки, бежит к своей кровати — ему тоже нужно оружие.

После боя подушками и долгого разговора по душам, на который Эд наконец разродился, они расходятся по кроватям. Дело близится к рассвету, у Антона через два часа должен звонить будильник, но он всё равно открывает ноутбук и заходит в такую привычную и знакомую программу.

Арсений онлайн как Сарган: значит пока не спит (или уже не спит) и не против общения, так что Антон быстро набирает ему:

Картофан: Как думаешь, можно любить двух людей сразу?

Сарган: Будь любезен, уточни, к чему такие вопросы?

Черт, он ведь может подумать, что Антон про себя. У них только всё наладилось, а он тут со своими философскими темами сейчас всё испортит, дурак.

Картофан: Мой друг влюблен в двух людей. И я думаю, может ли такое быть, или это значит, что он на самом деле никого из них не любит?

Сарган: Это не тот случай, как когда под постом про порно пишут «мой друг ссылку просит»? Если речь о тебе, можешь говорить открыто, я всё пойму.

Картофан: Клянусь, это не про меня!

Сарган: Тогда полагаю, что всё зависит от конкретного случая. Мы можем любить двух родителей, двух друзей, двух братьев или сестер, это ведь тоже любовь, почему романтические чувства должны быть принципиально иными?

Сарган: Другой момент, что нельзя испытывать одинаковые чувства к двум людям. Чувства как снежинки, уникальные, поэтому кому-то будет доставаться чуть больше страсти, кому-то — доверия, и по интенсивности они будут различаться.

Антон думает о том, любит ли он родителей одинаково? Одинаково сильно — возможно, но любовь это всё равно разная, и если к маме он может прийти поплакаться по любому поводу, то к отцу испытывает максимум уважения, тот для него авторитет.

Затем он размышляет о своих прошлых влюбленностях и сравнивает их с настоящей: нет, они не идут ни в какое сравнение. Павел Алексеевич заставлял его сердце гореть, в то время Антон был слеп и вечно счастлив, как под наркотиками. С Серёжей было тепло и спокойно, но скучно — и совсем не было страсти.

Но то, что он испытывает к Арсению теперь, не описать словами. Он не только тянется к нему всем своим существом, всеми своими длинными костями и тощими мышцами, большим сердцем и крошечным мозгом — он хочет о нем заботиться, а такого он прежде не испытывал. И всё же ему любопытно:

Картофан: А если бы я сказал, что речь на самом деле обо мне?

Сарган: Я бы спросил, будешь ли ты ходить ко мне на свидания в тюрьму, когда я зарежу своего конкурента канцелярским скальпелем.

Сарган: Шучу, конечно.

Сарган: Я бы взял нож побольше.

Картофан: Не волнуйся, у меня никого другого нет, так что можешь не учиться прятать лезвие под языком.

Сарган: На самом деле я бы предложил тебе сделать выбор (и понял бы, если бы этот выбор был не в мою сторону). Я бы не смог с кем-то тебя делить, я очень ревнивый.

Картофан: Я тоже! Так что шаг влево, шаг вправо — расстрел по причине бегства, прыжок приравнивается к попытке улететь.

Сарган: Я никуда не убегу и не улечу, можешь быть уверен.

Антон зевает — глаза слипаются, ведь он не спал почти сутки. Утро за окном окончательно и бесповоротно вступает в права, скоро станет совсем светло.

Картофан: А ты чего не спишь?

Сарган: Я спал, но услышал звук уведомления и проснулся.

Это ужасно мило: неважно, случайно или специально Арсений оставил чат включенным, он не просто проснулся от писка программы, но и ответил Антону. Наверняка он весь такой сонный и встрепанный лежит в кровати и смотрит в ноутбук, щурится от яркого света экрана. Хотя Антону стыдно, что он так неловко его разбудил.

Картофан: Тогда спи дальше, я тоже попробую. До завтра, уже пиздец скучаю!

Сарган: До сегодня. Целую, картофелинка.

Картофан: Я не целая картофелинка, ты от меня кусочек уже откусил.

Сарган: Дурак.

И резко выходит в оффлайн, чтобы Антон не смог ответить — и кто из них тут еще дурак, вообще-то.