20
Ваня закончил объяснять, медленно прокручивая на экране примеры кода. Голос его был спокойным, но внимательным — он не просто перечислял команды, он старался, чтобы я понимала логику. Я слушала, кивала, записывала что-то в блокнот, пытаясь запомнить структуру.
Когда он закончил, он откинулся на спинку стула и сказал:
— Теперь ты. Попробуй сама. Аналогичная задача. Только не смотри сюда, — он закрыл свой экран ноутбука, чтобы я не подсматривала.
Я немного замялась, но кивнула. Вздохнув, придвинулась ближе к компьютеру, поставила руки на клавиатуру и попыталась начать набирать первую строку.
Но тут же нахмурилась.
Рукава моего худи мешали. Длинные, широкие, будто специально созданные для того, чтобы за всё цепляться. Они накрывали половину клавиатуры, скользили при каждом движении, мешали чувствовать кнопки. Я попыталась их задрать, но кожа на запястьях ещё не зажила до конца. Вздохнув, я начала печатать как могла — с рукавами.
Ваня заметил, как я напряглась.
— Что случилось? — спросил он, чуть наклонившись ко мне.
— Ничего, — ответила я коротко, продолжая печатать. — Просто неудобно.
Он немного помолчал, потом протянул руку и аккуратно отодвинул край моего рукава чуть выше запястья — осторожно, так, чтобы не причинить боль. Он ничего не сказал про следы. Просто посмотрел на них, потом на меня.
— Ты можешь остановиться, если хочешь, — тихо добавил он.
— Нет, — покачала я головой. — Я должна это сделать.
И я продолжила. Медленно. С усилием. Но продолжила.
Пока он сидел рядом, не отводя взгляда, не давая мне уйти от этого момента.
Не потому, что хотел быть жестоким.
А потому, что знал: я справлюсь.
Даже если сейчас мне было больно.
Я печатала медленно, но уверенно. Каждая строчка давалась с усилием — не потому, что я не понимала, а потому что тревога всё ещё скользила где-то внутри, напоминая о себе. Но я не позволила ей взять верх. Я дышала глубоко, старалась сосредоточиться на экране, на коде, на логике, которую Ваня только что мне объяснил.
И вот — последняя строка.
Enter.
Программа запустилась.
Всё работало.
На мгновение я застыла. Просто смотрела на экран, как будто не верила, что это реально. Потом перевела взгляд на Ваню. Он сидел рядом, немного откинувшись на спинку стула, но его глаза уже были на мне. Я улыбнулась уголком губ — не слишком широко, но искренне.
— Сделала, — прошептала я.
Он кивнул, потянулся к мышке и начал проверять мой код. Листал строки, щурился, иногда возвращался назад, сверяя с примером. Я затаила дыхание. Сердце билось быстрее обычного, хотя я пыталась казаться спокойной.
Потом он остановился. Закрыл глаза на секунду. Открыл. И посмотрел на меня.
— Ты молодец, — сказал он тихо. — Всё правильно.
Я чуть расслабилась, но не успела обрадоваться — его рука сама собой потянулась ко мне. Он аккуратно провёл пальцами по моей щеке, поправил выбившуюся прядь волос, и вдруг, почти нежданно для нас обоих, наклонился и поцеловал меня.
Это был не громкий, не театральный поцелуй. Медленный. Нежный. Как прикосновение чего-то очень важного, чего я так долго избегала.
Мир замер.
Сердце перестало биться.
Кровь застыла в венах.
На секунду показалось, что это шутка. Глупая, жестокая шутка. Но по его глазам я поняла — нет. И эта правда разорвала меня изнутри.
Я резко подскочила со стула так, что он отлетел назад и ударился об стену. Рюкзак я схватила на автомате, пальцы дрожали, но я даже не заметила этого.
— Софа, подожди! — крикнул он, начиная понимать, что я ухожу. — Послушай меня!
Но я уже была у двери. Уже выскользнула наружу. Уже начала бежать.
Бежала быстро, почти бездумно — ноги сами двигались, сердце колотилось где-то в горле, а мысли разбегались во все стороны. Слёзы хлынули внезапно, застилая глаза, но я не останавливалась. Даже когда стало трудно дышать, даже когда голос Вани стал дальше, я всё равно бежала.
Я бежала прочь от него. От всего, что могло снова связать меня с ним.
Добежала до каких-то гаражей — грязных, полуразрушенных, с покосившимися стенами и старыми машинами внутри. Здесь было темно, тихо, почти заброшенно. Я остановилась, согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Горло сжималось, руки тряслись, ладони болели — там, где были следы от ногтей. От ранок, которые ещё не зажили.
Я достала сигарету. Попыталась закурить.
Пальцы не слушались.
Зажигалка щёлкала раз за разом — один, второй, третий... десятый. Только на десятый раз огонь наконец коснулся табака.
Я сделала глубокую затяжку.
Я упала на колени прямо в снег.
Не помню, как это произошло — будто что-то внутри внезапно лопнуло. Не было сил держаться. Не было больше стен, за которыми можно было прятаться. Только холод земли под собой и огонь внутри, который рвал меня на части.
Сначала был крик — громкий, болезненный, почти животный. Я не знала, что говорю. Возможно, вообще ничего не говорила. Просто вырывалось наружу всё, что я так долго держала внутри: боль, страх, ненависть, отчаяние. Каждый звук вырывался из горла хриплым стоном, переходящим в вопль. Слёзы лились ручьями, мешаясь со снегом, оставляя тёплые дорожки на щеках. Всё тело тряслось — не от холода, а от внутреннего напряжения, которое больше не могло сдерживаться.
Я сидела на земле — колени в снегу, ладони дрожат, лицо горит от слёз. Всё тело сотрясается от рыданий, которые я больше не могу сдерживать. Грудь сжимается, дыхание обрывается на каждом вдохе, а внутри будто рвётся что-то большое и болезненное.
И в этот самый момент телефон начинает вибрировать.
Сначала один раз. Потом второй.
Звонок.
Сообщение.
Ещё звонок.
Экран светится в моей руке, каждый сигнал режет уши, будто всё это — ещё одна стена, которая давит на меня. Я опускаю взгляд: «Ваня».
Опять.
И снова.
Бесконечно.
Мне становится невыносимо.
От него.
От всего.
От мамы. От прошлого. От этого дня. От мысли, что кто-то снова пытается достучаться до меня, когда я сама не знаю, как быть живой.
— ЗАМОЛЧИ! — вырывается из горла громко, почти животно.
Я с силой сжимаю телефон в руке, будто этим могу остановить всё — звонки, голоса в голове, боль, которая не прекращается ни на секунду.
Но он не замолкает.
Телефон продолжает светиться.
Сообщения приходят одно за другим.
А я только сильнее закрываю глаза, сгибаюсь пополам и плачу — так, как будто вся моя боль наконец нашла выход.
Рыдания рвутся наружу, без слов, без объяснений.
Просто крик души, которую слишком долго держали взаперти.
И пусть телефон молчит или нет — мне уже всё равно.
Руки сжались в кулаки. Я била по снегу, снова и снова, пока пальцы не онемели. Хотелось разрушить что-нибудь настоящее. Хотелось, чтобы кто-то услышал. Хотелось, чтобы мама перестала писать эти сообщения. Чтобы перестала называть дом тем местом, где я больше не хотела быть. Хотелось, чтобы мир остановился и дал мне хотя бы минуту, чтобы просто не быть.
Потом я замерла.
Только дыхание — тяжёлое, неровное, разрывающее грудь.
Только сердце — бьющееся слишком быстро.
И тишина вокруг. Глубокая, почти святая.
Я поднялась. Медленно. Осторожно. Снег прилип к штанам, кожа на руках покраснела от холода, голос был почти потерян.
Я пошла в школу. (ахуели, да?)
Улицы были пустыми, но я не обращала внимания ни на что. Только шаг за шагом, одна мысль — вперёд.
Когда вошла в здание, никто не окликнул. Никто не спросил, почему мои глаза красные, почему я вся дрожу.
Кабинет директора был открыт. Он сидел за столом, немного удивлённый моим появлением.
— Софа? Что случилось?
Я глубоко вдохнула. И сказала:
— Я хочу забрать документы.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Понял, что это не просто слова.
Что это решение, которое я приняла, стоя на коленях в снегу.
Что это начало нового пути.
И сказал:
— Хорошо. Начнём оформлять.