17
Когда я отвернулась от окна, Татьяна уже стояла у кухонного стола, наливая себе чай. Она молча наблюдала за мной несколько секунд, потом спросила:
— Это кто был?
Я немного замялась, не сразу поняв, о чём она.
— Ну, тот мальчик у приюта. Что смотрел тебе вслед. — Её голос звучал мягко, почти небрежно, но в нём явно сквозило любопытство.
— Просто... знакомый, — ответила я неуверенно, сама чувствуя, как глупо это прозвучало.
Татьяна хмыкнула, поставила кружку на подоконник и посмотрела на меня серьёзнее:
— Этим моментом дорожи. Когда кто-то просто стоит и смотрит, потому что ему не всё равно — такие моменты редкие.
Я опустила взгляд, не зная, что сказать. Молчала.
Она же, будто чувствуя, что мне тяжело говорить об этом прямо, сменила тему:
— Давай сыграем партию? В дурака. Ты, наверное, уже забыла, как проигрывать, а я тебе напомню.
Я кивнула, чуть улыбнувшись уголком губ. Мы сели за стол, стараясь не тревожить тишину между словами. Только карты шуршали, а за окном продолжал падать снег — медленный, бесшумный, как будто тоже не хотел мешать.
Мы с Татьяной играли в карты до поздней ночи, за чашкой тёплого чая и под тихое мяуканье Мисти, который то и дело пытался запрыгнуть на стол и разбросать карты. Сначала мы молчали, кроме коротких реплик и случайных смешков. Но постепенно разговор стал легче, будто мы уже много лет были знакомы. Иногда она рассказывала истории из приюта, иногда просто задумчиво крутила карты в руках, глядя в окно, за которым шел снег. Я ловила себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую покой — такой простой, обыкновенный, домашний.
Когда часы пробили полночь, мы уже не считали, кто сколько партий выиграл. Только смеялись над своими проигрышами, пили остывший чай и слушали, как ветер стучится в окно. В какой-то момент я зевнула, и Татьяна заметила это:
— Ладно, давай спать. Завтра тоже день.
Я кивнула, немного огорчённая, что вечер закончился. Пока уходила, Мисти всё ещё возился с картами, а Татьяна собирала кружки, напевая себе под нос какую-то старую песню.
В комнате я упала на диванчик, завернулась в плед и закрыла глаза. Было тепло. Уютно. И, кажется, я впервые за долгое время уснула, не думая ни о чём плохом.
На следующее утро я проснулась ещё до будильника. Мисти лежал рядом, свернувшись калачиком, и тихо посапывал. За окном было серо, как обычно, но почему-то не хотелось прятаться под одеяло и ждать, пока день сам разберётся со мной. Наоборот — я чувствовала внутри какую-то странную лёгкость. Не радость. Не счастье. Просто... спокойствие
Я долго сидела на кровати после того, как отключила звенящий телефон. Поглаживала Мисти за ушами, а в голове неожиданно возник вопрос:
— Что этот парень делает со мной?
Сама мысль вызвала лёгкий вздох. Я не хотела придавать этому значения, но понимала — что-то изменилось. Внутри.
После душа я накинула своё любимое чёрное худи, собрала волосы в хвост и, как ни в чём не бывало, написала Вике:
—Привет. Если ты не против — давай сегодня пойдём вместе. Я уже почти готова, просто выйду через пять минут.
Она ответила почти сразу — точнее, написала целый поток эмодзи, вопросов и одного большого восклицательного знака:
—ЧТО ЭТО БЫЛО???! Ты реально предложила идти вместе??? Софа, ты жива???!
Я чуть улыбнулась уголком губ, закрыла телефон и вышла из дома.
Когда мы встретились у её подъезда, Вика смотрела на меня так, будто я только что объявила, что завязываю с кофе и начинаю учиться получать удовольствие от утренних сборов.
— Ты... сияешь, — произнесла она, немного ошеломлённо прищурившись. — Честно, это страшновато. Ты уверена, что не заболела?
Я фыркнула, заправляя выбившуюся прядь за ухо.
— Просто... сегодня нормальное утро, — коротко ответила я. — Не такое, как обычно.
— Это точно, — протянула она, всё ещё недоверчиво. — Ты даже не скрываешь лицо за волосами. И рюкзак какой-то менее трагичный.
Мы пошли по улице, слегка задевая друг друга плечами, и мне вдруг стало немного стыдно от того, как давно я не позволяла себе быть вот такой — живой. Немного расслабленной. Спокойной.
Вика, конечно, не могла промолчать:
— Ладно, давай правду. Что случилось? Это он, да? — Она многозначительно покосилась на меня. — Ваня?
Я немного замялась, потом тихо ответила:
— Не знаю. Возможно.
Она сделала паузу, переваривая мои слова, потом внезапно расплылась в улыбке:
— Ну что ж, кажется, кто-то снова умеет улыбаться. Даже если сам не понимает, почему.
И, несмотря на всю эту болтовню, я не стала отрицать. Только чуть опустила взгляд и чуть больше согрелась внутри.
Мы с Викой немного забылись. Наверное, слишком долго держали в себе всё это напряжение — страх, боль, тишину, которую носили каждый день как маску. А может, просто момент был правильным: урок был скучным, учительница копалась в бумагах, а мы — вдвоём за одной партой — внезапно начали шутить. Сначала тихо, потом громче. И чем больше старались сдержаться, тем смешнее становилось.
Смеялись до слёз. До того, что животы болели, а рты пересохли от воздуха, который не могли нормально вдохнуть между взрывами хохота. Мы не делали ничего особенного — просто смотрели друг на друга и видели то, что знали только мы: как сильно нам нужно было хотя бы на мгновение быть нормальными. Живыми. Обычными девчонками, которым весело без причины.
Но, конечно, наша маленькая вспышка радости не осталась незамеченной.
— Тихо! — рявкнула учительница, подняв голову от стола. — Вы что, совсем с ума посходили?! Это урок, а не ваш личный цирк!
Мы попытались сдержаться. Правда. Но стоило мне посмотреть на Вику, как мы снова начинали смеяться — уже чуть приглушённо, но всё равно громко для классной тишины.
— Вон из класса! — окончательно вышла из себя она. — Сейчас же! К директору! Чтобы я вас больше не видела здесь сегодня!
Мы собрали рюкзаки, стараясь сохранять лицо, но едва вышли за дверь, как снова расхохотались — уже во весь голос. По коридору шли медленно, будто плыли. Казалось, что мы действительно под чем-то — но это была просто свобода. Та самая, которую давно не позволяли себе чувствовать.
Директор принял нас через пару минут. Он сидел за своим аккуратным столом, одетый как обычно — строго, официально, с выражением лица, которое говорило: «Я знаю, что вы сейчас соврёте». Он посмотрел на нас сухо, достал журнал замечаний и спросил:
— Что опять случилось?
Учительница, которая явно пожаловалась первой, уже написала записку. Мы получили свою порцию нотаций, но даже это не могло испортить настроения. Я видела, как Вика сжимает губы, чтобы не рассмеяться снова. Она показывала глазами на мои волосы, которые растрепались во время бега по коридору, и мне хотелось упасть со стула от смеха.
Потом он повернулся ко мне:
— Завтра должны прийти родители. Такие случаи требуют разговора дома.
Комната мгновенно стала холоднее.
Я сидела, смотрела на него и понимала, что нет никаких родителей. Нет мамы, которая придёт сюда с серьёзным лицом и будет притворяться, что волнуется. Нет папы, который бы попытался меня защитить. Просто никого.
— У меня нет родителей, — тихо ответила я. Почти шёпотом. Но в этой тишине каждое слово прозвучало так, будто я закричала.
Вика сразу замолчала рядом. Директор немного помедлил, потом кивнул:
— Тогда пусть придет опекун или кто-то из близких.
— Нет никого, — повторила я.
Он посмотрел на меня внимательнее, но не стал давить. Только сказал, чтобы мы больше не шумели на уроках, и отпустил.
Выходя, мы снова переглянулись.
Мы с Викой так и не успокоились до конца дня. Даже после разговора с директором, после того как я сказала, что у меня нет родителей, наше настроение не испортилось — странно, почти противоестественно. Мы шли по коридору, всё ещё переглядывались и смеялись, будто только что пережили какое-то секретное приключение, а не выговор в кабинете администрации. Учителя уже давно перестали обращать на нас внимание — видимо, решили, что это просто фаза. (долбоебизма. У меня такая всегда)
Выйдя из школы, мы немного постояли у входа. Вика всё ещё пыталась взять себя в руки:
— Я думала, он тебя сейчас отправит к психологу. А ты ему: «У меня нет родителей». Просто хладнокровно.
— Ну, это правда, — пожала я плечами, пряча взгляд. — Так что пусть записывает.
Она фыркнула и закинула рюкзак за спину:
— Ты реально не от мира сего. Нравится.
Я чуть улыбнулась, но внутри снова стало немного тяжело. Директор сказал, что должен быть кто-то взрослый. Кто-то, кто может прийти вместо них. И хотя я знала, что никто не пришёл бы, кроме мамы, мне всё равно нужно было найти кого-то. Хоть кого-то.
Когда мы подошли к приюту, Татьяна уже ждала нас у дверей с чашкой чая в руках. Увидев нас, она покачала головой:
— Ну вы и компания. Снова вляпались?
— Не вляпались, а... эмансипировались, — заявила Вика, гордо вскинув подбородок.
Татьяна рассмеялась, но потом перевела взгляд на меня. Заметила, что я молчу дольше обычного.
— Что случилось?
Я немного замялась, потом глубоко вдохнула и тихо сказала:
— Тёть Тань... можно тебя попросить? Сходи со мной в школу завтра. Меня вызвали... типа родителей.
Она сразу стала серьёзной. Посмотрела на меня долгим взглядом — не с жалостью, не с осуждением, а с пониманием. Будто знала, сколько стоит такой просьба.
— Конечно, пойду, — просто ответила она. — Когда идти?
— В десять утра, — я немного смутилась, но добавила: — Это ненадолго. Просто формальность.
— Формальность — да, — кивнула Татьяна, — но ты молодец, что попросила. Не все могут.
Вике, как всегда, хотелось добавить комментарий:
— Офигеть, Софа, ты реально начала просить помощи. Это шаг. Большой. И страшный.
Я немного улыбнулась уголком губ:
— Да ладно тебе. Просто я теперь официально несовершеннолетняя с опекуном.
— Вот именно — «официально», — подмигнула Татьяна. — Завтра представлюсь твоей тётей. Или бабушкой. Посмотрим, как будет выгоднее.
Мы засмеялись. Но даже в этом смехе чувствовалось что-то важное — как будто я впервые позволила себе не быть одной.
Мы с Викой и Татьяной устроились в уголке приюта, где на маленьком столике лежала колода карт, а рядом дымились кружки с чаем. Мисти, как всегда, не давал нам нормально играть — то пытался залезть на руки, то хватал карты когтями, мяукая так, будто тоже хотел участвовать. Мы смеялись до слёз, перебивая друг друга шутками, иногда даже забывали правила, потому что нас накрывало новым приступом хохота.
Вика играла громко, с жестикуляцией, Татьяна — спокойно, но с ехидной усмешкой, а я просто старалась не отставать, чувствуя, как внутри становится всё легче. Казалось, день растянулся в бесконечную череду моментов, в которых не нужно ни о чём беспокоиться.
Но, как всегда, рано или поздно надо было возвращаться в реальность. Мне пора было идти на смену в кафе.
— Ладно, мне пора, — вздохнула я, складывая карты в стопку. — Сегодня опять ночная.
— Иди, только обещай вернуться живой, — подмигнула Вика.
—Обещаю, если ты обещаешь не трогать мои вещи, пока меня нет, — ответила я, натягивая куртку.
Татьяна посмотрела на меня с теплотой:
— Давай, мы тут за Мисти присмотрим. Он уже почти наш.
Я вышла на улицу, немного уставшая, но странно счастливая. Словно весь мир стал чуть мягче.
В кафе я встретила новую официантку — ту самую девушку с короткой стрижкой и усталыми глазами. Она была явно не из тех, кто молчит — зато какие истории! Мы быстро нашли общий язык, начали шутить над постоянными клиентами, передразнивать голоса и делиться сигаретой на заднем дворе между сменами.
Смеялись так, что вдохнуть не могли. Особенно когда она попыталась объяснить одному клиенту, что "в нашем меню нет пиццы", и тот ответил:
— А сделайте!
Он ушёл недовольный, а мы ещё минут десять не могли успокоиться.
Но веселье закончилось, когда хозяин заметил наше поведение.
— Это не дискотека здесь, — сказал он строго. — Работаете, а не отдыхаете.
— Простите, больше не повторится, — ответила я, стараясь держать серьёзное лицо. Но как только он ушёл, мы снова заржали.
И тогда я вдруг подумала:
«Неужели я действительно такая смешная? Или это Татьяна что-то подсыпала в чай?»
Представив, как она тайком бросает в мой напиток «веселящий порошок», я снова расхохоталась, уже почти без контроля.
Девушка недоумённо посмотрела на меня:
— Что такое?
— Да ничего, — выдавила я сквозь смех. —я просто ебанулась.
И впервые за долгое время я не боялась этого чувства.