Глава четвёртая
— Об этом все уже в курсе. Не моя вина в том, что ты узнал об этом только сейчас, — говорит его мать, вышагивая по Западному крылу и ускоряясь.
— Ты должна была сказать мне, — почти кричит Алекс, переходя на бег. — Каждый День благодарения эти чертовы индейки для церемонии занимают целый номер люкс в отеле Willard на средства налогоплательщиков?
— Да, Алекс, именно так…
— Колоссальная растрата государственных денег!
— …и еще две двадцатикилограммовые индюшки по имени Корнбред и Стаффинг направляются по шоссе Пенсильвания-авеню прямо сейчас. У нас нет времени на то, чтобы все менять.
Не раздумывая ни секунды, Алекс выпаливает:
— Перевезите их к нам домой.
— Куда? У тебя в заднице припрятана клетка для птиц? Где в этом памятнике исторического наследия я должна разместить пару индеек до завтрашней церемонии помилования?
— Да хоть в моей комнате. Мне плевать.
Эллен смеется.
— Нет.
— Чем она отличается от номера в отеле? Перевези индюшек ко мне, мам.
— Я не стану селить тебя с индюшками.
— Перевези индеек ко мне.
— Нет.
— Перевези их ко мне, перевези их ко мне, перевези их ко мне…
Этой же ночью Алекс сидит, уставившись в холодные безжалостные глаза доисторического хищника, успев сто раз пожалеть.
ОНИ ВСЕ ПОНИМАЮТ, — пишет он Генри. — ОНИ ЗНАЮТ, ЧТО Я ВЫРВАЛ ИХ ИЗ ПЯТИЗВЕЗДОЧНЫХ АПАРТАМЕНТОВ, ЧТОБЫ ПОСАДИТЬ В КЛЕТКУ В СВОЕЙ КОМНАТЕ, И В ТУ ЖЕ СЕКУНДУ, КАК Я ОТВЕРНУСЬ, ВОПЬЮТСЯ СВОИМИ КОГТЯМИ В МОЮ ПЛОТЬ.
Корнбред пустым взглядом пялится на Алекса из-за прутьев огромного вольера, стоящего возле дивана. Девушка-ветеринар с фермы приходит каждые несколько часов, чтобы проведать индюшек. Каждый раз Алекс спрашивает ее, сможет ли она распознать у них жажду крови.
Из соседней комнаты Стаффинг издает очередное зловещее курлыканье.
Алекс собирался покончить со всеми делами на сегодня. Действительно собирался. Прежде чем посмотреть передачу о заоблачных ценах на индейку по CNN, Алекс мельком просмотрел моменты недавно прошедших предварительных дебатов республиканской партии. Он планировал закончить свои заметки для предстоящего экзамена, а затем изучить целую папку по контактам с населением, которую убедил отдать ему для работы в кампании матери.
Вместо этого Алекс оказывается в ловушке, которую подстроил себе сам, приговоренный к тому, чтобы нянчиться с индюшками до самой церемонии, и лишь сейчас осознает, что боится больших птиц. Он уже думает над тем, чтобы поспать на диване, но что, если эти демоны вырвутся из клетки и поубивают друг друга, находясь под его присмотром? ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ: ОБЕ ИНДЕЙКИ НАЙДЕНЫ МЕРТВЫМИ В СПАЛЬНЕ СЫНА ПРЕЗИДЕНТА США. ПОМИЛОВАНИЕ ИНДЕЕК С ПОЗОРОМ ОТМЕНЕНО. ПРЕЗИДЕНТСКИЙ СЫН ПРИЗНАН САТАНИСТОМ, ВИНОВНЫМ В РИТУАЛЬНОМ УБИЙСТВЕ ИНДЮШЕК.
Прошу тебя, пришли фото, — Генри выбирает весьма странный способ поддержать его.
Алекс опускается на край кровати. Он привык переписываться с Генри почти каждый день, независимо от разницы во времени, раз уж оба бодрствуют возмутительно рано утром и безбожно поздно вечером. Ровно в семь Генри присылает Алексу снимки с утреннего занятия по поло, на что тот отвечает уже послеобеденным фото в кровати в очках, с кофе в руке, погребенный под кучей бумаг. Алекс не понимает, почему Генри никогда не реагирует на его постельные селфи: они всегда получаются уморительными.
Он делает снимок индюка и нажимает «отправить», вздрагивая, когда птица угрожающе взмахивает крыльями.
А мне кажется, он милый, — отвечает Генри.
...
потому что ты не слышишь
этого жуткого курлыканья.
Именно, это самый зловещий звук из всех,
что могут издавать животные.
— Знаешь что, мелкий засранец? — спрашивает Алекс в ту же секунду, как их соединяют. — Можешь послушать его сам и выразить свое мнение…
— Алекс? — По ту сторону трубки звучит хриплый и удивленный голос Генри. — Ты действительно звонишь мне в три часа утра, чтобы я послушал индюка?
— Само собой, — отвечает Алекс. Он смотрит на птицу и ежится. — Господи Иисусе, они словно смотрят тебе в душу. Корнбред знает обо всех моих грехах, Генри. Он знает, что я делал, и пришел за расплатой.
Он слышит шуршание по ту сторону телефона и представляет Генри в его серой пижаме, перекатывающегося на другой бок в кровати и включающего настольную лампу.
— Что ж, послушаем это проклятое курлыканье.
— Собери всю свою храбрость в кулак, — произносит Алекс, переключая телефон на громкую связь и медленно вытягивая руку.
Ничего. Десять долгих минут тишины.
— Действительно душераздирающе, — раздается из динамика металлический голос Генри.
— Это… ладно, это не считается, — горячо уверяет Алекс. — Они курлыкали всю ночь напролет, клянусь.
— Уверен, что это правда, — отвечает Генри, беззлобно усмехнувшись.
— Нет, подожди, — просит Алекс. — Я сейчас… я заставлю одного из них курлыкнуть.
Он спрыгивает с кровати и направляется к клетке Корнбреда, рискуя, но одновременно ощущая, что должен доказать свою правоту, — положение, в котором он оказывается довольно часто.
— Эм… — смущается Алекс. — Как заставить индюка заговорить?
— Попробуй курлыкнуть и посмотри, прокурлыкает ли он в ответ.
Алекс моргает.
— Ты серьезно?
— Весной мы часто охотимся на индюков, — задумчиво отвечает Генри. — Трюк в том, чтобы понять индюшку, пробраться в ее разум.
— Как, черт возьми, я должен это сделать?
— Так, — командует Генри. — Делай, как я скажу. Ты должен подобраться к нему как можно ближе.
Медленно, с телефоном в руке, Алекс подходит к вольеру.
— Сделано.
— Наладь с индюшкой зрительный контакт.
Алекс следует указаниям Генри, льющимся из динамика телефона, и опускается на колени, чтобы оказаться на одном уровне с индюком. По спине пробегает холодок, когда его глаза встречаются с бусинками черных смертоносных глаз.
— Ага.
— Отлично. Дальше, — продолжает Генри, — установи с ней связь. Заслужи ее доверие… стань ее другом…
— Хорошо.
— Купите с ней летний домик на Майорке…
— Ненавижу тебя, мудила! — восклицает Алекс, когда Генри принимается хохотать над своей идиотской шуткой. Его возмущенное размахивание руками пугает индюка, который тут же начинает вопить, в свою очередь вызывая испуганный крик Алекса. — Черт подери! Ты это слышал?
— Прости, что? — спрашивает Генри. — Кажется, я оглох.
— Какой же ты придурок, — буркает Алекс. — Ты вообще когда-нибудь бывал на индюшачьей охоте?
— Алекс, в Британии это запрещено.
Алекс возвращается в свою постель и утыкается лицом в подушку.
— Надеюсь, Корнбред и вправду прикончит меня.
— Ладно-ладно, я все слышал, и это было… весьма устрашающе, — говорит Генри. — Поэтому я понимаю тебя. А Джун где?
— У них с Норой что-то типа девичника. А когда я написал им, запросив подкрепление, то они ответили, — он зачитывает монотонным голосом: — «хахахахахахахаха, удачи тебе», а затем добавили эмодзи с индюшкой и кучкой дерьма.
— Справедливо, — отзывается Генри. Алекс может представить, как он молча качает головой. — Так что ты собираешься делать сейчас? Не спать с ними всю ночь?
— Я не знаю! Наверное! Какие у меня еще есть варианты?
— Тебе больше негде спать? У вас разве там не тысяча лишних комнат?
— Да, но вдруг они вырвутся на свободу? Я смотрел «Парк Юрского периода». Ты знал, что птицы произошли от ископаемых ящеров? Это научный факт. В моей комнате динозавры, Генри. А ты хочешь, чтобы я спал так, будто они не вырвутся из своих клеток и не захватят весь остров в ту же минуту, как я закрою глаза? О’кей, может, твоя белая задница что-нибудь предложит?
— Я точно тебя прикончу, — говорит Генри. — Ты даже не успеешь ничего понять. Нашим наемникам предоставлена свобода действий. Они придут ночью и подстроят все как невероятно унизительный несчастный случай.
— Аутоэротическая асфиксия?
— Сердечный приступ в туалете.
— Боже.
— А я предупреждал.
— Думал, ты сделаешь это более интимно — шелковая подушка на лицо, медленное и тихое удушение. Лишь ты и я. Очень эротично.
— Ха, договорились, — кашляет Генри.
— В любом случае, все это неважно, потому что один из этих долбаных индюков убьет меня еще раньше.
— Я правда не думаю, что… О, здравствуй. — По ту сторону раздаются шорохи, шуршание обертки и звуки тяжелого сопения, отдаленно напоминающего собачье. — Кто тут хороший мальчик? Дэвид передает привет.
— Привет, Дэвид.
— Он… Ой! Это не тебе, мистер Вобблс! Это для меня! — Больше шорохов и приглушенное обиженное «мяу». — Нет, мистер Вобблс! Поганец!
— Кто такой, черт подери, мистер Вобблс?
— Тупой кот моей сестры, — отвечает Генри. — Эта тварь весит около тонны, но по-прежнему пытается стянуть мое любимое печенье «Джаффа». Они с Дэвидом хорошо ладят.
— Что вы там делаете?
— Что я делаю? Я пытался поспать.
— Да, но ты все равно ешь свою «Джаббу», поэтому…
— «Джаффа», господи боже, — поправляет его Генри. — А сейчас, судя по всему, вся моя жизнь под угрозой преследования психически неуравновешенным американцем и парой индюшек.
— И?
Генри издает еще один громкий вздох. Он всегда вздыхает, когда дело касается Алекса. Удивительно, как в его легких еще остается воздух.
— И… только не смейся.
— О, наконец-то, — с готовностью произносит Алекс.
— Я смотрел «Лучшего пекаря Британии».
— Мило. Вовсе не постыдно. Что еще?
— Ну… может быть, я еще… делал одну из тех отшелушивающих масок, — поспешно говорит он.
— О, боже! Я знал!
— Уже жалею, что сказал.
— Так и знал, что у тебя должно быть хоть одно из тех безумно дорогих скандинавских средств по уходу. А у тебя есть крем с бриллиантами?
— Нет! — обиженно отвечает Генри, и Алекс прижимает тыльную сторону ладони ко рту, чтобы сдержать смешок. — Слушай, у меня завтра встреча. Я не думал, что кто-то будет столь пристально следить за тем, что я делаю.
— Вовсе нет. Всем нам нужно держать поры в чистоте, — отвечает Алекс. — Так тебе понравилось шоу про пекарей?
— Оно так успокаивает, — говорит Генри. — Все в пастельных тонах, расслабляющая музыка, и все так милы друг с другом. Так много можно узнать о разных видах бисквитов! Так много, Алекс. Когда мир катится ко всем чертям, или, скажем, ты попал в Большое Индюшачье Бедствие, — просто включи ТВ и растворись в этом бисквитном раю.
— Американские кулинарные шоу совсем другие. Там все потные, играет драматичная музыка, и каждая смена кадров вызывает напряжение, — говорит Алекс. — Шоу «На куски» по сравнению с «Лучшим пекарем» выглядит словно чертовы «Записи Мэнсона»
— Кажется, это многое объясняет в наших различиях, — говорит Генри, и Алекс усмехается.
— Знаешь, — замечает он. — Ты умеешь удивлять.
Генри делает паузу.
— В каком смысле?
— В том, что ты не такой уж унылый придурок.
— Ух ты, — говорит Генри, ухмыльнувшись. — Я польщен.
— Думаю, ты глубже, чем кажешься.
— А ты считал меня глупой блондинкой?
— Не совсем — просто занудой, — отвечает Алекс. — То есть… твою собаку зовут Дэвид. Разве это не самая скучная кличка на свете?
— Я назвал ее в честь Дэвида Боуи.
— Я… — Голова Алекса кружится от обилия вопросов. — Ты серьезно? Какого черта? Почему тогда не просто Боуи?
— Слишком очевидно, не так ли? — спрашивает Генри. — В каждом должна быть загадка.
— Наверное, — отвечает Алекс. Затем, не успев сдержаться, издает страшный зевок. Он на ногах с семи утра — с самой утренней пробежки перед занятиями. Если индюшки не прикончат его, то это сделает усталость.
— Алекс, — уверенным голосом произносит Генри.
— Что?
— С тобой не случится того, что случилось в «Парке Юрского периода», — говорит он. — Ты не какой-то там герой дешевых комедий. Ты — Джефф Голдблюм [Американский актер, исполняющий роль доктора Яна Малкольма в серии фильмов «Парк Юрского периода».]. Иди спать.
Алекс пытается подавить улыбку, которая получается гораздо шире, чем фраза того заслуживает.
— Сам иди спать.
— Я пойду, — говорит Генри, и Алексу чудится, что он слышит странную улыбку в тоне принца. Вообще ему вся эта ночь кажется очень-очень странной, — как только ты положишь трубку.
— Ладно, — отвечает Алекс, — но что, если они вновь начнут вопить?
— Иди спать в комнату Джун, болван.
— О’кей, — говорит Алекс.
— О’кей, — повторяет Генри.
— О’кей, — вновь произносит Алекс. Неожиданно он осознает, что прежде не говорил по телефону с принцем, и у него не было возможности понять, как с ним прощаться. Он в растерянности. И по-прежнему улыбается. Корнбред непонимающе пялится на Алекса. Я тоже ничего не понимаю, дружище.
— О’кей, — еще раз повторяет Генри. — В общем. Спокойной ночи.
— Круто, — запнувшись, произносит Алекс. — Спокойной ночи.
Он кладет трубку и смотрит на телефон в руке так, словно это поможет ему объяснить повисшее в воздухе напряжение.
Алекс встряхивается, берет подушку, одеяло и направляется через коридор к комнате Джун. Вскарабкавшись на ее высокую кровать, он не может избавиться от мысли, что разговор не закончен.
Достав телефон, он пишет:
...
Я прислал тебе фото с индюшками, поэтому заслужил фото твоих питомцев.
Полторы минуты спустя: порозовевшее от недавнего пилинга лицо принца на фоне огромной, богатой и одновременно безвкусной кровати, убранной белым с золотом бельем. С одной стороны от Генри на подушке покоится голова пса, а с другой — жирная сиамская кошка, свернувшаяся калачиком вокруг обертки от бисквитного печенья. Под глазами принца зияют синяки, но на мягком лице застывает довольное выражение. Одна рука лежит над головой на подушке, в другой он держит телефон.
Джун в своем репертуаре вечного примирителя споров. Единственное, где Алекс предпочитает отойти в сторону и дать проблеме разрешиться самой, это семья. Периодически он вмешивается, когда возникает такая необходимость или поднимается интересная тема, однако его сестра ответственно следит за тем, чтобы никто не уничтожал в пылу ссор бесценные экспонаты Белого дома, как это случилось в прошлом году.
Наконец, окруженный агентами службы безопасности, прибывает их отец — борода безупречно пострижена, а костюм идеально пошит. Несмотря на все беспокойные приготовления Джун, она лично чуть не разбивает одну из старинных ваз, бросившись навстречу отцу. В ту же минуту оба исчезают в направлении магазинчика с шоколадом на первом этаже — лишь звуки голоса Оскара, восторгающегося последней статьей Джун для журнала The Atlantic, слышатся из-за угла. Алекс с матерью обмениваются взглядами. Их семья порой такая предсказуемая.
На следующий день Оскар, послав Алексу взгляд «следуй-за-мной-и-ничего-не-говори-матери», вытаскивает сына на балкон Трумэна.
— С чертовым Рождеством, сынок, — говорит отец, ухмыляясь, и, рассмеявшись, Алекс позволяет обнять себя. От отца пахнет, как и всегда, — солью, дымом и выделанной кожей. Их мать часто жаловалась, что чувствовала себя так, словно живет в прокуренном баре.
— С Рождеством, пап, — отвечает Алекс.
Он притаскивает стул и садится, запрокинув на перила свои начищенные до блеска ботинки. Оскару Диасу нравится наслаждаться видами.
Алекс всматривается в раскинувшийся перед Белым домом заснеженный газон, в строгие линии Монумента Вашингтона, тянущегося ввысь, в зубчатые мансардные крыши здания Эйзенхауэра, которые так ненавидел Трумэн. Достав из кармана сигару, отец щелкает зажигалкой в своем старом ритуале, затем затягивается и передает сигару сыну.
— Тебя никогда не забавляла мысль о том, скольких кретинов это может вывести из себя? — спрашивает он, окинув рукой сцену: два мексиканца сидят, закинув ноги на перила балкона, где главы государств ели на завтрак круассаны.
— Постоянно забавляет.
Оскар смеется, наслаждаясь своим бесстыдством. Он адреналиновый наркоман: альпинизм, дайвинг в пещерах, постоянное желание вывести из себя мать Алекса. Проще говоря, любит играть со смертью. Совсем по-другому он подходит к работе — методично и точно, и иначе к воспитанию детей — бесстрастно и потакая любым капризам.
С тех пор как Оскар начал проводить большую часть года в Вашингтоне, Алексу удавалось видеться с отцом чаще, чем это бывало в старшей школе. Во время самых напряженных сессий конгресса каждую неделю они — лишь он, Алекс и Рафаэль Луна — пили пиво и болтали о всякой ерунде. Кроме того, такая близость способствовала тому, что родители перестали уничтожать друг друга и стали проводить Рождество вместе, а не по отдельности.
В череде дней Алекс порой замечает на какую-то долю мгновения, что скучает по тем моментам, когда все они собирались под одной крышей.
Отец всегда был поваром в семье. Детство Алекса было пропитано запахами тушеных перцев с луком, томленного в чугунной кастрюльке мяса и кукурузных лепешек, манящих из кухни. Он помнит, как мать ругалась и смеялась, открывая духовку в надежде найти там запретную пиццу, а обнаруживала лишь кучи кастрюль и сковородок, или когда в поисках масленки в холодильнике находила ее, заполненную домашним зеленым соусом. В той кухне было много смеха, много хорошей еды, домашних заданий за кухонным столом и громкой музыки, сопровождаемой толпами гостей.
Все это сменилось криками, за которыми пришла тишина. Алекс и Джун превратились в подростков, оба родителя которых стали членами конгресса. Став президентом студсовета, вторым капитаном команды по лакроссу, королем выпускного бала и отличником с наивысшим баллом, Алекс перестал беспокоиться по этому поводу, потому что у него попросту не было на это времени.
Тем не менее его отец провел здесь без инцидентов уже три дня, и однажды Алекс застал его на кухне с парой поваров, смеющимся и бросающим перцы в кастрюльку. Иногда ему хочется, чтобы такие моменты случались чаще.
Захра отправляется на Рождество в Новый Орлеан к семье — лишь по настоянию президента и по той причине, что Эми, ее сестра, родила ребенка и грозится прикончить Захру, если та не привезет ползунки, которые для него связала. Все это означает, что рождественский ужин состоится в сочельник, чтобы Захра не смогла его пропустить.
Сколько бы дней и ночей Захра ни проклинала всю их семью, она все равно ее часть.
— С Рождеством, Зи! — весело поздравляет Алекс, выйдя в коридор из обеденной комнаты.
На Захре красный облегающий свитер с воротником, у Алекса же свитер покрыт ярко-зеленой мишурой. Парень улыбается и нажимает кнопку внутри рукава. Из динамика под мышкой играет рождественская песня O Christmas Tree.
— Жду не дождусь, когда смогу отдохнуть от тебя хоть пару дней, — говорит она, но в ее голосе слышится ласка.
Ужин в этом году скромный — родители отца отправились в отпуск, поэтому стол, сверкающий белизной и золотом, накрыт на шестерых. Разговор протекает настолько спокойно, что Алекс почти забывает, что так было не всегда.
До тех пор, пока речь не заходит о выборах.
— Я тут подумал, — начинает Оскар, осторожно разрезая кусок филе на тарелке, — в этот раз я могу поучаствовать в твоей кампании.
На другой стороне стола Эллен опускает вилку на стол.
— Что ты можешь?
— Ты знаешь, — пожимает он плечами, прожевывая свой кусок. — Выступать на публике, составлять речи для выступлений. Быть твоим подручным.
— Ты шутишь?
Оскар с глухим стуком опускает вилку и нож на покрытый скатертью стол. О, черт. Алекс бросает взгляд на сестру.
— Ты действительно считаешь, что это настолько плохая идея? — спрашивает Оскар.
— Оскар, мы проходили через это в прошлый раз, — отвечает Эллен. Тон ее моментально становится ледяным. — Народ не любит женщин, но ему нравятся жены и матери. Они любят семьи. Последнее, что мне нужно, — напоминать избирателям о своем разводе, повсюду таская за собой бывшего мужа.
Он мрачно смеется.
— Значит, ты будешь притворяться, что он отец твоих детей?
— Оскар, — вмешивается Лео, — ты же знаешь, что я никогда…
— Ты упускаешь главное, — прерывает его Эллен.
— Это могло бы повысить твой рейтинг одобрения, — говорит он. — Мой сейчас очень высок, Эл. Выше, чем у тебя за все время пребывания в Белом доме.
— Приехали, — шепчет Алекс Лео, сидящему рядом с нейтрально-вежливым выражением лица.
— Достаточно цифр, Оскар! О’кей? — Эллен почти переходит на крик, опустив ладони плашмя на стол. — Согласно данным, мне хуже удается наладить контакт с избирателями, когда я напоминаю им о своем разводе!
— Люди знают о твоем разводе!
— У Алекса высокие рейтинги! — кричит она, и Алекс с сестрой вздрагивают. — У Джун высокие рейтинги!
— Они тут ни при чем!
— Иди к черту, я и без тебя это знаю, — шипит она. — Я никогда не утверждала обратного.
— Хочешь сказать, что не используешь их для своей кампании?
— Как ты смеешь? Тебя совесть не мучает, когда ты демонстрируешь их, словно зверушек, каждые выборы! — говорит Эллен, взмахивая рукой. — Возможно, будь они просто Клермонтами, тебе бы так не повезло. Безусловно, так было бы гораздо проще, ведь именно под этой фамилией все их знают.
— Никто не пользуется нашими именами! — кричит Джун, вскочив на ноги.
— Джун, — произносит Эллен.
Отец продолжает давить:
— Я пытаюсь помочь тебе, Эллен.
— Мне не нужна твоя помощь, чтобы выиграть на этих выборах, Оскар! — заявляет она, хлопнув ладонью по столу с такой силой, что тарелки задрожали. — Я не нуждалась в ней, когда была в конгрессе, не нуждалась, когда стала президентом в первый раз, и не нуждаюсь сейчас!
— Тебе пора всерьез взглянуть на то, с чем тебе придется столкнуться. Думаешь, другая сторона в этот раз будет играть по-честному? Восемь лет президентства Обамы, а теперь еще и ты? Они все в ярости, Эллен, и Ричардс жаждет твоей крови! Ты должна быть к этому готова!
— Я очень постараюсь! Считаешь, у меня нет команды, готовой разобраться со всем этим дерьмом? Я президент сраных Соединенных Штатов! Мне не нужно, чтобы ты приходил сюда и…
— Поучал? — предлагает Захра.
— Поучал! — кричит Эллен, тыча пальцем в сторону Оскара. — Эта президентская гонка только для меня!
Оскар бросает салфетку на стол.
— Ты все так же чертовски упряма!
— Иди на хер!
— Мам! — вмешивается Джун.
— Господи Иисусе, вы что, издеваетесь? — слышит себя Алекс прежде, чем сознательно решает заговорить вслух. — Мы можем провести время мирно хоть за одним проклятым ужином? Сейчас же Рождество, мать его. Разве вы все не должны управлять страной? Со своими тараканами сначала разберитесь.
Отодвинув стул, Алекс выходит из обеденной комнаты, зная, что повел себя как идиот ради драмы на пустом месте, но его это не волнует. Захлопнув за собой дверь спальни, он слышит заунывную мелодию, которую заиграл его дурацкий свитер, затем стаскивает его с себя и швыряет в стену.
Не то чтобы он редко выходил из себя, просто… с ним это нечасто происходит в кругу семьи. По большей части потому, что они вообще нечасто собираются.
Откопав в шкафу свою старую футболку с лакросса, Алекс смотрит на себя в зеркало — все тот же подросток, который боится за родителей и чувствует себя абсолютно беспомощным. Только теперь у него нет никаких факультативов, на которые можно отвлечься.
Рука тянется к телефону. Внутри борются два желания — заняться чем-то в одиночестве или поразмышлять надо всем в компании.
Нора уехала на Хануку в Вермонт, и Алекс не хочет ее беспокоить, а его школьный приятель Лиам почти не разговаривал с ним с тех пор, как Алекс переехал в Вашингтон.
Поэтому остается лишь…
— Чем я заслужил все это? — раздается низкий сонный голос Генри. На фоне звучит что-то похожее на рождественское хоровое пение.
— Привет, эм, извини. Я знаю, наверное, уже поздно, сейчас сочельник и все такое. И я только сейчас понял, что ты, должно быть, занят с семьей. Не знаю, как я не подумал об этом раньше. Мда, наверное, поэтому у меня и нет друзей. Я болван. Извини, чувак. Я… я просто…
— Господи, Алекс, — прерывает его Генри. — Все в порядке. Здесь полтретьего ночи, все уже ушли спать, кроме Би. Скажи «привет», Би.
— Привет, Алекс! — раздается чистый насмешливый голосок на другом конце трубки. — Генри как раз надел свою пижамку с леденцами…
— Ну хватит. — Голос Генри отдаляется, и раздается приглушенный звук, словно в сторону Би полетела подушка. — Так что случилось?
— Прости, — выпаливает Алекс. — Я знаю, что это странно, ведь ты с сестрой и все такое, и… уф. Я просто даже не знаю никого, кому мог бы позвонить в такой час. Я понимаю, что мы не… настоящие друзья и обычно не обсуждаем такие вещи, но мой отец приехал на Рождество, а они с матерью словно две чертовы тигровые акулы, сражающиеся за тюлененка, стоит только оставить их в одной комнате дольше, чем на час. И теперь они развязали эту дикую ссору, которая не должна иметь никакого значения, потому что они уже разведены, и я не знаю, почему вышел из себя, но мне хотелось бы, чтобы хоть раз они устроили передышку и мы могли бы провести нормально хоть одни праздники, понимаешь?
Наступает долгая пауза, а потом Генри произносит:
— Повиси. Би, можно я поговорю по телефону? Потише. Да, ты можешь взять печенье. Ладно, я слушаю.
Алекс выдыхает, едва понимая, какого черта он творит, но слова сами льются рекой.
Рассказывать Генри о разводе — о тех странных, сумасшедших годах, о том дне, когда он вернулся домой из лагеря для бойскаутов и обнаружил, что вещей отца там больше нет, о ночах в обнимку с мороженым — оказывается не так неловко, как Алекс думал. Он никогда не утруждал себя тем, что подбирал слова при Генри — поначалу потому, что его не заботило мнение принца, а впоследствии в силу привычки. Между нытьем по поводу учебной нагрузки и подобными откровениями должна быть колоссальная разница, однако Алекс с удивлением ее не обнаружил.
Он и не понимает, что проговорил целый час, пока не заканчивает рассказ о том, что произошло за ужином, а Генри не говорит:
— По-моему, ты поступил правильно.
Алекс забывает, что хотел сказать.
Он просто… Алекс привык к комплиментам. Но ему так редко говорят, что он поступает правильно.
Прежде, чем он успевает придумать ответ, раздается тихий тройной стук в дверь — Джун.
— Ох… ладно, спасибо, чувак, мне пора. — Алекс понижает голос, когда Джун открывает дверь.
— Алекс…
— Серьезно… Спасибо, — повторяет Алекс. Ему совсем не хочется объясняться перед Джун. — С Рождеством. Доброй ночи.
Он вешает трубку и откладывает телефон, когда Джун опускается рядом на кровать. На ней розовый банный халат, а волосы еще влажные после душа.
— Привет, — говорит она. — Ты в порядке?
— Да, все в норме, — отвечает он. — Прости, не знаю, что на меня нашло. Я не собирался выходить из себя, я… не знаю. В последнее время я… сам не свой.
— Все хорошо, — говорит она, перекинув волосы через плечо и забрызгав его каплями воды. — Я вела себя как сумасшедшая в последние полгода учебы в колледже, срывалась на всех подряд. Знаешь, ты не обязан загонять себя до такой степени.
— Все нормально. Я в порядке, — говорит Алекс на автомате. Джун бросает на него полный сомнения взгляд, и он пинает ее босой ногой по коленке. — Так что было после моего ухода? Кровь уже успели отмыть?
Джун вздыхает, пиная его в ответ.
— Каким-то образом разговор свернул в сторону того, какой могущественной политической парой они были до развода и как хорошо тогда было. Мама извинилась, затем пришел черед виски и ностальгии, пока все не разошлись по постелям. — Она фыркает. — В любом случае ты был прав.
— Ты не считаешь, что я перегнул палку?
— Не-а. Хотя… я отчасти согласна с отцом. Мама может быть такой… ну, ты знаешь… мамой.
— Именно поэтому она сейчас здесь.
— Ты никогда не думал, что в этом вся проблема?
Алекс пожимает плечами.
— Я считаю, что она отличная мать.
— Ага, для тебя, — отвечает Джун. — Я никого не обвиняю — просто наблюдение. Степень ее заботы зависит от того, что тебе нужно от нее. Или что ты можешь для нее сделать.
— Я имею в виду, что могу ее понять, — уклоняется Алекс. — Порой отъезд отца из-за места в Калифорнии кажется очень отстойным.
— Да, но чем это отличается от всего того, что сделала мама? Все дело в политике. Я говорю о том, что… в его словах есть смысл. Она давит на нас, лишая того, что должна давать нам обычная мать.
Алекс открывает рот, чтобы ответить, но телефон Джун внезапно начинает вибрировать в кармане ее халата.
— О. Хмм, — произносит она, уставившись на экран.
— Что?
— Ничего. — Она открывает сообщение. — Поздравление с Рождеством. От Эвана.
— Эван… твой бывший, Эван, из Калифорнии? Вы до сих пор общаетесь?
Джун прикусывает губу. Когда она начинает писать ответное сообщение, ее взгляд становится потерянным.
— Да, иногда.
— Круто, — говорит Алекс. — Мне он всегда нравился.
— Да, мне тоже, — мягко произносит Джун, заблокировав телефон, и бросает его на кровать, затем моргает несколько раз, словно чтобы перезагрузиться. — Так что ответила Нора?
— Ммм?
— По телефону? — уточняет Джун. — Я поняла, что это она, ведь ты никогда ни с кем не обсуждаешь это дерьмо.
— О, — смущается Алекс, ощутив необъяснимый предательский жар, растекающийся по задней поверхности шеи. — О, эм, нет. Вообще-то, это прозвучит странно, но я разговаривал с Генри.
Брови Джун взлетают, и Алекс инстинктивно осматривает комнату в поисках укрытия.
— Серьезно?
— Слушай, я все понимаю, но каким-то странным образом у нас оказалось много общего, и, как мне кажется, у нас схожий эмоциональный багаж и неврозы. Почему-то я подумал, что он сможет меня понять.
— О господи, Алекс, — произносит Джун, наклоняясь к нему, чтобы утянуть в объятия, — у тебя появился друг!
— У меня и так были друзья! Отцепись!
— У тебя появился друг! — Джун ерошит ему волосы. — Я так горжусь тобой!
— Я убью тебя. Прекрати, — говорит он, высвобождаясь из ее хватки и приземляясь на пол. — Он мне не друг. Это тот, с кем мне нравится спорить, и это единственный раз, когда я решил обсудить с ним какие-то реальные вещи.
— Это называется «друг», Алекс.
Рот Алекса открывается, и, остановив себя от ответа, он молча указывает на дверь.
— Уходи, Джун! Иди спать!
— Нет. Расскажи мне все о своем новом лучшем королевском друге. Какой же ты сноб, оказывается. Кто бы мог подумать? — спрашивает она, уставившись на Алекса через край кровати. — Боже, все это так напоминает романтические комедии, в которых девушка просит мужчину сопровождать ее на свадьбе и притвориться ее парнем, а потом они влюбляются друг в друга по-настоящему!
— Все совсем не так.
Персонал едва закончил уборку рождественских елей, когда все начинается.
Привести в порядок танцпол, утвердить меню, выбрать фильтры в «Снэпчате». Алекс проводит все 26 декабря, забившись с Джун в офис секретаря, ведающего вопросами гостей, пересматривая отказы от претензий, которые должны были подписать все гости после того, как в прошлом году дочь одной из «Настоящих домохозяек» [Американское телешоу о жизни богатых домохозяек.] свалилась с лестницы. Алекс до сих пор остается под впечатлением от того, как ей удалось не пролить свою «маргариту».
Настало время очередной легендарной полномасштабной сумасшедшей новогодней вечеринки Трио Белого дома!
На самом деле она называется «Новогодний молодежный вечер», или, как назвал его один из телеведущих вечернего шоу, — «Ужин молодежных обозревателей». Каждый год Алекс, Джун и Нора заполняют танцевальный зал на втором этаже тремя сотнями людей, среди которых всегда есть: друзья, малознакомые знаменитости, объекты былых интрижек, потенциальные политические партнеры и прочие достойные внимания молодые люди до тридцати. Проходя официально под эгидой фонда пожертвований, она собирает столько денег на благотворительность и оказывает такое положительное влияние на всю репутацию Первой Семьи, что даже Эллен одобряет подобное мероприятие.
— Эм, прошу прощения, — произносит Алекс, сидя за столом в зале для конференций, запустив одну руку в образцы с конфетти и пытаясь выбрать между цветами с металлическим отливом и приглушенными синими и золотыми оттенками. Он смотрит на копию утвержденного списка гостей. Джун и Нора набивают рты образцами тортов. — Кто внес имя Генри?
С полным ртом шоколадного торта Нора отвечает:
— Не я.
— Джун?
— Слушай, ты должен был пригласить его сам! — говорит Джун, подтверждая его догадки. — Ведь здорово, что у тебя есть друзья помимо нас. Иногда, когда ты чувствуешь себя одиноким, ты начинаешь вести себя как сумасшедший. Помнишь, как в прошлом году мы с Норой на неделю уехали из страны, а ты чуть не сделал себе тату?
— Думаю, нам стоило позволить сделать ему тату на заднице.
— Я не собирался делать тату на заднице, — горячо возражает Алекс. — Да вы и сами были не прочь!
— Ты знаешь, я люблю безумие, — невозмутимо отвечает Нора.
— У меня есть друзья помимо вас, — говорит Алекс.
— Кто, Алекс? — спрашивает Джун. — Серьезно, кто?
— Люди! — отвечает он, переходя в оборону. — Ребята с учебы! Лиам!
— Я тебя умоляю. Все мы знаем, что ты не разговаривал с Лиамом целый год, — говорит Джун. — Тебе нужны друзья. И я знаю, что тебе нравится Генри.
— Заткнись, — отзывается Алекс. Сунув палец под воротник, он обнаруживает, что вспотел. Неужели нужно врубать отопление на полную катушку каждый раз, когда на улице выпадает снег?
— Это интересно, — замечает Нора.
— Вовсе нет, — шипит Алекс. — Ладно, он может прийти. Но если он ни с кем тут не знаком, я не стану нянчиться с ним весь вечер.
— Я написала «плюс один» в его приглашении, — говорит Джун.
— Кого же он приведет с собой? — тут же спрашивает Алекс. Невольно. Непреднамеренно. — Просто интересно.
— Пеза, — отвечает она, бросив на него странный взгляд, который Алекс не смог разобрать и решил все списать на запутанный характер и странности Джун. Она всегда действует загадочным образом, организовывает и управляет вещами, которые он не может понять до тех пор, пока все кусочки не складываются воедино.
Так Генри все-таки собирается приехать, делает вывод Алекс, проверив «Инстаграм» в день вечеринки и увидев пост с фотографией Пеза и Генри в частном самолете. Волосы Пеза в честь события покрашены в бледно-розовый, а позади него Генри в мягкой серой толстовке улыбается, закинув ноги на выступ иллюминатора.
Впервые он выглядит хорошо отдохнувшим.
Штаты, мы уже в пути! #молодежныйвечер2019, — гласит надпись под фото в «Инстаграме» Пеза.
Алекс, сам того не желая, улыбается и отправляет Генри сообщение.
ВНИМАНИЕ: буду сегодня вечером в бархатном бордовом костюме. Прошу, даже не пытайся отвлечь от меня внимание — ничего не выйдет. а мне будет стыдно за тебя.
Принц отвечает несколько секунд спустя.
Даже и не думал.
Начиная с этого момента время словно летит. Будучи загнанным стилистом в гримерку, Алекс наблюдает, как девушки превращаются в те версии себя, в виде которых они обычно предстают перед камерами. Короткие вьющиеся волосы Норы зачесаны набок и заколоты серебряной заколкой, подходящей к строгим геометрическим линиям на корсете черного платья. Струящееся платье Джун иссиня-черных оттенков идеально сочетается с темно-синими и золотыми цветами подобранного ей макияжа.
Около восьми начинают прибывать гости, алкоголь льется рекой, и для начала Алекс заказывает себе стакан виски. Играет живая музыка — поп-группа, которая своим присутствием оказывает Джун личную услугу. Звучит всем известная American Girl, и, схватив руку Джун, Алекс кружит ее на танцполе.
Первыми прибывшими, как правило, всегда бывают политики, посещающие подобное мероприятие в первый раз: небольшая группка стажеров Белого дома, устроитель мероприятий из Центра американского прогресса, дочь впервые избранного сенатора со своей девушкой, одетой в стиле панк-рок, которую Алекс мысленно отметил, чтобы позже представиться лично. Затем идет волна приглашенных с политическим умыслом — их имена утверждает пресс-служба Белого дома. Последними — не опоздав, а задержавшись, — прибывают поп-звезды всевозможных рангов, актеры сериалов и дети важных знаменитостей.
Алекс только успевает задуматься, когда же явится Генри, когда Джун появляется возле него, закричав:
— Он приехал!
В глаза Алексу попадает яркая вспышка света, которой оказывается курткой-бомбером Пеза из сверкающего шелка с настолько тщательно проработанным пестрым цветным узором, что Алексу приходится прищуриться. Отведя глаза в сторону, Алекс ощущает, что цвета слегка меркнут. Это их первая с Генри встреча с тех выходных в Лондоне спустя сотни сообщений, шуток для своих и полуночных телефонных звонков. Это больше похоже на знакомство с новым человеком. Он знает о Генри гораздо больше, понимает его лучше и может сполна оценить столь редкую искреннюю улыбку на этом знаменитом красивом лице.
В голове Алекса возникает когнитивный диссонанс — Генри настоящий и Генри в прошлом. Наверное, поэтому его посещает это беспокойное и жгучее чувство где-то под ложечкой. Виски наверняка тоже сыграл в этом свою роль.
На Генри простой темно-синий костюм, к которому тот подобрал узкий галстук яркого горчичного цвета. Заметив Алекса, он растягивает рот в улыбке еще шире и дергает Пеза за рукав.
— Отличный галстук, — замечает Алекс, когда Генри подходит достаточно близко, чтобы его услышать.
— Подумал, что меня могут выпроводить, надень я что-то более унылое, — отвечает Генри, и его голос кажется Алексу совсем другим, нежели он помнил. Словно дорогой бархат — роскошный, приятный и текучий.
— Кто же это с вами? — спрашивает Джун, возникая рядом с Алексом и прерывая его ход мысли.
— Ах, да, вы ведь официально не знакомы, верно? — спрашивает Генри. — Джун, Алекс, это мой лучший друг, Перси Оконьо.
— Можно просто Пез, — весело отзывается Пез, протягивая Алексу руку, несколько ногтей на пальцах которой покрашены синим лаком. Когда он протягивает ладонь Джун, его глаза загораются ярче, а улыбка растягивается еще шире. — Прошу извинить меня, если перегибаю палку, но вы — самая потрясающая девушка, которую мне доводилось видеть в своей жизни, и мне хотелось бы угостить вас самым дорогим напитком, который только есть на этом мероприятии, если вы позволите.
— Ого, — произносит Алекс.
— Вы просто очаровательны, — отвечает Джун, снисходительно улыбнувшись.
— А вы — богиня.
Алекс смотрит, как Пез яркой вспышкой света уже закружил Джун в пируэте, исчезая в толпе людей.
Улыбка Генри становится робкой и сдержанной, и Алекс, наконец, понимает смысл их дружбы. Генри не любит внимание, а Пез вполне органично поглощает все, что удается отражать принцу.
— Этот парень умолял меня познакомить его с твоей сестрой с самой свадьбы, — говорит Генри.
— Серьезно?
— Вполне вероятно, что мы помогли ему сэкономить огромные деньги. Он едва не вложился в воздушную рекламу.
Алекс запрокидывает голову и смеется. Генри смотрит на него, продолжая ухмыляться. Джун и Нора все же были правы. Несмотря на все, ему очень нравится этот человек.
— Ладно, пойдем, — говорит Алекс. — Я уже успел залить в себя два бокала виски. Тебе нужно наверстать упущенное.
Почти все разговоры стихают, когда Алекс и Генри проходят по залу под удивленные взгляды танцующих. Алекс пытается представить себе картину: принц и сын президента США, два первых сердцееда уважаемых государств, плечом к плечу направляются к бару. Жить в такой богатой и недосягаемой для многих фантазии одновременно пугает и завораживает. Многие люди это видят, но никто не знает о Великом Индюшачьем Бедствии. О нем знают лишь Алекс и Генри.
Опустошив стаканы, они оказываются поглощены толпой. Алекс удивляется тому, насколько приятно ему в присутствии Генри. Его даже перестает беспокоить постоянная необходимость задирать голову вверх, чтобы взглянуть на принца. Он представляет Генри некоторым стажерам из Белого дома, рассмеявшись, когда они неуверенно запинаются и смущаются. Лицо Генри приобретает приятный нейтральный оттенок — выражение, которое Алекс ошибочно считает безразличием, но сейчас может определить истинное его значение — тщательно скрытое изумление.
Начинаются танцы и бесконечное общение, затем Джун заводит речь об иммиграционном фонде, на чей счет должны были перечислить сегодняшние пожертвования. Алексу едва удается ускользнуть от агрессивного приглашения потанцевать от девчушки из нового фильма про «Человека-паука», скользнув в случайно образовавшийся «паровозик», а Генри, судя по всему, отлично проводит время за болтовней с Джун у бара. Алекс наблюдает за ними со стороны, с интересом размышляя, о чем эти двое могут разговаривать, когда Джун, рассмеявшись, чуть не падает со стула. Затем толпа снова поглощает его.
РЕКЛАМА
connessans.ru
Открытый урок для парикмахеров в Купчино 5 июня!
37 900 ₽
Рассрочка 0% на все курсы!
Обучение в парикмахерской школе. 110% практики. Новая профессия за 3 месяца!
Адреса филиалов
Все скидки
Узнать больше
Спустя некоторое время группа берет передышку, и пульт занимает диджей с миксом из хип-хопа 2000-х — все хиты раннего детства и юношества Алекса. Именно тогда Генри, похожий на одинокую лодку, выброшенную в бушующее море, обнаруживает его в толпе.
— Ты не танцуешь? — спрашивает Алекс, наблюдая за тем, как Генри пытается разобраться, что делать с руками.
Это выглядит очень мило. А Алекс с удивлением осознает, что пьян.
— Танцую, — отвечает Генри. — Просто занятия по бальным танцам к такому меня не готовили.
— Ну же, все дело в бедрах. Тебе нужно расслабиться. — Алекс подходит ближе и опускает руки на бедра Генри. Под его прикосновением Генри мгновенно напрягается. — Я говорил совсем о другом.
— Алекс, я не…
— Вот, — говорит Алекс, двигая бедрами, — смотри на меня.
Отхлебнув большой глоток шампанского, Генри отвечает:
— Я смотрю.
Песня стихает, и начинается новое бум-бум-бум-бум…
— Тихо! — восклицает Алекс, не давая Генри договорить. — Заткнись! — Генри тупо смотрит в его сторону; Алекс поднимает руки в воздух. Люди вокруг начинают кричать, узнавая трек Get Low Лил Джона.
— Ты что, никогда не был на нелепых школьных тусовках, где кучка подростков терлась друг о друга под эту песню?
Генри держится за свой бокал шампанского, как за спасательный круг.
— Думаю, ты должен понимать, что нет.
Алекс машет рукой, выдергивая Нору из ближайшего сборища людей, в котором та флиртует с девицей из «Человека-паука».
— Нора! Нора! Генри никогда не видел, как малолетки трутся друг о друга под этот трек!
— Что?!
— Прошу, скажи мне, что никто не станет тереться об меня, — молит Генри.
— О боже, Генри! — восклицает Алекс, хватая принца за лацкан пиджака, — Ты должен потанцевать! Просто должен. Ты обязан пережить опыт, формирующий любого американца!
Нора хватает Алекса, оттаскивая его от Генри. Закружив его и опустив руки ему на талию, она начинает развязно тереться об Алекса. Алекс восторженно орет, а Нора смеется, когда толпа вокруг начинает прыгать. Генри просто смотрит на них разинув рот.
— Я не ослышался или в песне действительно поется про потные яйца?
Алекс веселится от души — рядом танцует Нора, пот стекает по одной из его бровей, со всех сторон напирают разгоряченные тела. Где-то под боком продюсер подкастов и парень из «Очень странных дел» зажигают под Kid ’n Play, по другую сторону — Пез сгибается в три погибели, касаясь пальцев ног, как поется в песне. Лицо Генри выражает лишь шок и недоумение, и это уморительно. Схватив с подноса рюмку, Алекс выпивает ее, ощутив странную искру где-то внутри, когда замечает на себе взгляд Генри. Надув губы, Алекс трясет перед ним задом, и с выражением крайнего недовольства на лице Генри все же начинает покачивать головой в такт музыке.
— Зажигай, чувак! — кричит Алекс, и Генри, вопреки желанию, смеется и даже немного качает бедрами.
— Я думала, ты не собирался нянчиться с ним весь вечер, — шепчет Джун ему в ухо, оказавшись рядом.
— Я думал, у тебя не было времени на парней, — отвечает ей Алекс, многозначительно кивнув на Пеза, танцующего неподалеку. Джун подмигивает брату и исчезает.
С того момента и до самой полуночи гремит музыка — целая серия популярных треков, — вокруг взрываются вспышки света и конфетти. Разве они заказывали конфетти? Напитки льются рекой — Генри хлещет шампанское Moёt & Chandon прямо из горла. Алексу нравится наблюдать за принцем, за тем, как уверенно тот обхватывает бутылку, как его губы сжимают горлышко. Готовность Генри танцевать оказывается прямо пропорциональна близости к нему рук Алекса, а под кожей у Алекса бурлят и разливаются кровь и сила.
В 11:59 с затуманенными от алкоголя глазами, обнявшись, все собираются на обратный отсчет. Нора кричит: «Три, два, один!» — прямо Алексу в ухо, обвивает рукой его шею и, дождавшись одобрения, небрежно целует его сквозь смех.
Они проделывают этот трюк каждый год — оба вечно одинокие, ужасно пьяные, — заставляя всех завидовать и сгорать от любопытства. Губы Норы теплые, а на вкус ужасные — словно персиковая водка. Она прикусывает губу Алекса и взъерошивает его волосы.
Когда он открывает глаза, то замечает на себе взгляд Генри. На лице у него застыло непроницаемое выражение.
Алекс чувствует, как улыбка расползается по его лицу, а Генри тем временем отворачивается и, сделав огромный глоток из своей бутылки шампанского, исчезает в толпе.
После этого Алекс теряет чувство времени, потому что очень-очень пьян, музыка очень-очень громкая, а вокруг очень-очень много рук, несущих его сквозь этот беспорядочный клубок из танцующих тел и подносящих ему все больше напитков. Мимо него, верхом на спине сексуального молодого полузащитника из Национальной футбольной лиги, проезжает Нора.
Вокруг царит оглушительное безумие, и это прекрасно. Алекс любит подобные вечеринки, их искру и то, как шипят на языке пузырьки шампанского, а конфетти пристают к подошвам туфель. Это напоминание о том, что, несмотря на стресс и то, как тяжко ему порой сидеть взаперти, Алекс всегда может исчезнуть в этом море людей, что мир может быть теплым и радушным, наполняя стены этого огромного старого дома чем-то ярким и заразительно живым.
Но где-то в глубине души, несмотря на пьянящее чувство и громкую музыку, Алекс не может не заметить, что Генри исчез.
Он проверяет все туалеты, буфет, тихие закутки танцевального зала, но принца нигде нет. Алекс пытается расспросить Пеза, крича тому на ухо имя Генри, но Пез лишь улыбается, пожав плечами, и стаскивает бейсболку с проходящего мимо паренька из яхт-клуба.
Алекс… не беспокоится о Генри. Он взволнован. В нем проснулось любопытство. Ему нравится смотреть, как все, что он вытворяет, отражается на лице принца. Он продолжает поиски, пока не спотыкается на ровном месте возле одного из окон в коридоре. Поднявшись на ноги, он выглядывает в окно, выходящее в сад.
Там, под заснеженным деревом, выдыхая маленькие облачка пара, стоит высокая, стройная, широкоплечая фигура, которой может быть только Генри.
Нисколько не раздумывая, Алекс выходит в открытую галерею, и, в ту же секунду, как за ним закрывается дверь, музыка стихает. Остаются лишь он и Генри в саду. Словно пьянчуга, пытаясь сосредоточить затуманенный взгляд на одной цели, он направляется вниз по ступенькам к заснеженному газону.
Генри стоит в тишине, сунув руки в карманы и любуясь небом. Он почти кажется трезвым, если бы не шатался, кренясь немного влево. Чертово английское благородство — даже под изрядной дозой шампанского. Алексу безумно хочется ткнуть его королевское лицо в ближайший кустарник.
Он перепрыгивает через скамью, и звук привлекает внимание Генри. Когда он поворачивается, лунный свет падает на его лицо, выражение которого смягчается в полутонах.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, продираясь сквозь кусты, чтобы встать рядом с принцем.
Генри смотрит на него. При ближайшем рассмотрении его глаза слегка косят, остановившись где-то между ним самим и носом Алекса. Не так уж благородно.
— Ищу Орион, — отвечает Генри.
Алекс издает смешок, взглянув в небо. Ничего, кроме густых зимних облаков.
— Должно быть, тебе реально скучно с простыми людьми, если ты ушел сюда, чтобы таращиться на тучи.
— Мне не скучно, — бормочет Генри. — А что ты здесь делаешь? Разве золотой мальчик Америки не должен развлекать ревущую от восторга толпу?
— Сказал гребаный Прекрасный Принц, — отвечает Алекс, ухмыльнувшись.
Генри поднимает свое совсем не подобающее принцу лицо в небо.
— Сурово.
Костяшки его пальцев соприкасаются с ладонью Алекса, вызвав короткий прилив тепла в этой холодной ночи. Пьяно хлопая глазами, Алекс смотрит на профиль принца, следуя вдоль плавной линии его носа к аккуратной впадинке в центре нижней губы, тронутой сиянием лунного света. Ночь морозная, и Алекс в одном лишь пиджаке, но в его душе разливается тепло от алкоголя и чего-то отчаянного, чему мозг пока лишь силится дать определение. В саду воцаряется тишина, которую нарушает лишь шум в ушах от бешено бьющегося сердца.
— Ты так и не ответил на мой вопрос, — отмечает Алекс.
Генри стонет, потерев рукой лицо.
— Ты не отстанешь, верно? — Он отводит голову назад, та тихо стукается о ствол дерева. — Иногда все это просто… чересчур.
Алекс продолжает на него смотреть. Порой что-то в губах Генри выражает дружелюбие, но иногда, как, например, сейчас, уголки его рта поджимаются, отражая закрытость.
Алекс почти подсознательно сдвигается с места и опирается спиной о дерево, соприкасаясь плечом с принцем и замечая, как уголок рта Генри дергается. Все это — большие сборища, высасывающие из него энергию, — для Алекса не в новинку. Он не знает, как чувствует себя в таких ситуациях Генри, но мозг, пропитанный текилой, подсказывает ему, что, если бы Генри взял на себя лишь то, что ему под силу, а Алекс — все остальное, это бы весьма помогло. Возможно, он мог бы «впитать» все, что для него чересчур, через то место, где их плечи соприкасаются вместе.
Мышца на лице Генри дергается, и что-то мягкое, похожее на улыбку, появляется на его губах.
— Ты никогда не задумывался, — спрашивает он медленно, — каково это — быть никому не известным в мире человеком?
Алекс хмурится.
— О чем ты?
— Просто, знаешь, — говорит Генри. — Если бы твоя мама не была президентом, а ты был бы обычным парнем с обычной жизнью, — каково это? Чем бы ты занялся вместо всего этого?
— А, — отвечает Алекс, задумавшись. Он вытягивает руку вперед, щелкнув запястьем. — Что ж, я однозначно стал бы моделью. Мое фото дважды печатали на обложке Teen Vogue. Такая генетика не должна пропадать. — Генри вновь закатывает глаза. — А что насчет тебя?
Принц печально качает головой.
— Я бы стал писателем.
Алекс тихо смеется. Он считал, что знал все о Генри, но каждый раз тому удается его удивить.
— Разве это запрещено?
— Едва ли это достойное занятие для наследника престола — строчить стихи о перипетиях жизни двадцатилетки, — сухо отвечает Генри. — Кроме того, по традиции наша семья строит свою карьеру в военном деле, поэтому о писательстве не может быть и речи.
Генри прикусывает губу, ждет секунду, затем продолжает:
— И, наверное, я бы чаще ходил на свидания.
Алекс вновь не удерживается от смеха.
— Точно, ведь принцу так сложно найти себе пару.
Генри бросает взгляд на Алекса.
— Ты удивишься, но да.
— Почему? Сомневаюсь, что у тебя мало вариантов.
Генри продолжает смотреть на Алекса, задержав взгляд еще на пару секунд.
— Те варианты, которые мне по душе… — говорит он, словно вытаскивая из себя слова. — Это, можно сказать, совсем не варианты.
Алекс моргает.
— Что?
— Я имею в виду, что… есть люди… которые мне интересны, — говорит Генри, поворачиваясь к Алексу, намеренно ставя ударения на словах, словно вкладывая какой-то смысл, — но я не могу принуждать их. По крайней мере, не в моем положении.
Они что, слишком пьяны, чтобы перестать понимать друг друга по-английски? Алекс задумывается, знает ли Генри испанский.
— Не понимаю, что ты несешь, — говорит Алекс.
— Неужели?
— Нет.
— Совсем не понимаешь?
— Совсем-совсем не понимаю.
Лицо Генри искажается от печали, а его глаза взмывают вверх, словно прося помощи у высших сил.
— Господи, иногда ты такой тупица, — говорит он, а затем кладет обе ладони на его лицо и целует Алекса.
Алекс застывает, ощущая прикосновение губ Генри и шерстяных манжет пальто, покалывающих лицо. Мир вокруг останавливается, а всплывающее в сознании уравнение из подростковой вражды, свадебных тортов и полуночных сообщений его мозг, как ни силится, понять не может. Однако… к удивлению Алекса, он был не против. Совсем не против.
В панике он начинает мысленно составлять списки. Первое — у Генри мягкие губы… затем провал.
Алекс пробует ответить на поцелуй и тут же оказывается вознагражден тем, как рот Генри скользит и открывается навстречу его губам. Его язык касается языка Алекса, и это… бесподобно. Это совсем не похоже на поцелуй Норы — да вообще ни на один поцелуй за всю его жизнь. Он такой же твердый и всеобъемлющий, как земля под ногами, охватывает каждую частичку его тела и выбивает весь воздух из легких. Одной рукой Генри зарывается в его волосы, схватив их у самой макушки, и Алекс невольно издает звук, нарушающий безмолвную тишину, а затем…
Неожиданно Генри отпускает его так резко, что Алекс пошатывается, отступив назад. Пробормотав вполголоса череду проклятий и извинений, Генри с безумным взглядом разворачивается и беглым шагом хрустит по снегу прочь. Прежде чем Алекс успеваеь что-то сказать или сделать, принц уже исчезает за углом.
— О, — слабо выдыхает Алекс, касаясь пальцами губ.
Затем.
— Черт.