Подарок

Я вернулся в комнату, когда Мира уже спала. Вошёл тихо, почти бесшумно - будто боялся спугнуть тот хрупкий покой, который наконец настал.

Алексей Сергеевич поднял на меня взгляд - строгий, но без прежнего осуждения.

- Обезболивающее подействовало. До утра точно будет спать, - тихо сказал он. - Температура в норме. Но я всё равно вызвал специалиста. Нейрохирург, ему можно доверять.

Он учтиво кивнул и вышел.

***

Нейрохирург приехал утром. Провёл осмотр без лишних слов - холодно, профессионально. Но я чувствовал каждое его движение так, будто он касался не её, а меня. Проверял позвоночник, рефлексы, приподнимал ноги - без реакции. Когда его брови сомкнулись, я уже знал: ничего хорошего он не скажет.

- Судя по шрамам, ей уже делали операцию, - произнёс он наконец, то, что я и так знал. - Возможно, установлены пластины. Но без рентгена я не скажу точно.

Я шагнул ближе. Голос сам стал холодным, режущим:

- Ты хочешь сказать, что она могла сломать спину?

- Я хочу сказать, -/ спокойно ответил он, протирая очки - что в её состоянии нельзя оставаться в частном доме. Если там действительно металлические конструкции, любая перегрузка, падение или удар могли привести к смещению. Нужна диагностика - МРТ, рентген, консультация хирургов. И как можно скорее.

Я медленно выдохнул, понимая, что он прав.

- Хорошо, - сказал я. - Но только в проверенную клинику.

- Я отправлю координаты, - кивнул врач. - Там всё подготовят.

Нейрохирург отдал распоряжения, собрал медикаменты, организовал транспорт.

Я подошёл к кровати. Мира дышала тяжело, глаза полуприкрыты - будто застряла где-то между сном и болью. Я осторожно коснулся её щеки.

- Потерпи, девочка, - шепнул я. - Совсем немного.

***

Через сорок минут мы уже были в пути. Машина шла плавно, но быстро. Её тело зафиксировали на каталке, чтобы не усугубить возможную травму позвоночника. Я сидел рядом, не сводя взгляда.

Сергеевич следил за показателями, корректировал капельницу, говорил с нейрохирургом по рации. Всё было под контролем, но я видел, как он напрягался на каждом повороте.

Каждый километр казался вечностью.

В клинике нас ждали. Ни одного лишнего вопроса - Артём позаботился, чтобы конфиденциальность соблюдалась безоговорочно.

Миру увезли сразу после диагностики. МРТ показало смещение пластины и защемление нерва. Хирург сказал прямо: если бы мы приехали позже - она могла остаться инвалидом.

- Мы возьмём анализы и проверим стабильность имплантов, - продолжал он, нажимая что-то в планшете.

В этот момент Миру на каталке провезли мимо. Врач пошёл следом.

Я остался в коридоре. Не двигался, не говорил. Просто сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и впервые за долгое время не контролировал ничего.

Артём звонил несколько раз. После моего короткого и резкого «Перезвоню» - больше телефон не издавал звуков.

***

Через три или, может, четыре часа хирург вышел. Лицо уставшее, но спокойное.

- Мы стабилизировали пластину и сняли компрессию, - сказал он. - Но нам нужно знать всё о её предыдущем лечении. Шрамы говорят, что операция была сложной. Мы не знаем, какие именно конструкции установлены, в каком состоянии был позвоночник, есть ли риск повторной нестабильности. Без этой информации трудно строить прогноз.

Я кивнул и достал телефон.

- Куда направить запрос?

Он продиктовал адрес. Через пять минут Артём уже собирал досье и отправлял запросы по клиникам, где могла лечиться Мира. Я дал короткое указание:

- Мне нужны все медкарты, снимки, заключения, фамилии хирургов. В течение суток - полный отчёт.

Когда охранник вышел, я повернулся к врачу:

- Если потребуется оборудование, анализы, люди - всё, что угодно. Она должна встать на ноги.

Он кивнул, но я почти не видел его. В ушах стоял гул - от усталости или от страха, я уже не различал.

Я сел обратно в кресло, уткнулся ладонями в лицо. Сколько раз я вытаскивал людей из дерьма и сам выбирался из него - и всегда знал, что делать. А сейчас - нет. Всё зависело не от меня.

Мира где-то за стеной, между наркозом и болью, между жизнью и чем-то, о чём я даже не хотел думать. Я бы отдал всё, чтобы поменяться с ней местами, но единственное, что мог, просто ждать.

Время будто остановилось. И впервые за долгие годы я почувствовал бессилие - то самое, которое не лечится деньгами.