Единственная

Я шла по тускло освещённому коридору, еле слыша собственные шаги на металлическом полу. Каждый мускул был напряжён — слишком много адреналина, слишком мало времени, чтобы по-настоящему осознать, что только что произошло. Сердце стучало в ушах, когда я увидела, как из-за поворота выходят Стив и Баки.

Стив выглядел ужасно — лицо в синяках, губа рассечена, под глазом пульсирующая гематома. Его шаги были тяжёлыми, будто каждая кость в теле звенела от усталости. Баки... Баки шёл чуть позади. Его левая рука — или то, что от неё осталось — была обмотана тканью. Металла больше не было. Пустота.

— Баки... — сорвалось с моих губ, прежде чем я смогла подумать.

Я бросилась к нему, и он, несмотря на изнеможение, обнял меня одной рукой, уткнувшись лбом мне в висок. Я почувствовала, как он тяжело дышит. Дышит... значит жив. Значит, ещё рядом.

— Мы уходим, — тихо сказал Стив, оглядываясь, будто за ним всё ещё гнался призрак этой ночи. — Здесь нам больше нечего делать.

Я кивнула, выравнивая дыхание. — Земо вырублен. Я ударила его так, что он минимум два дня будет в бессознательном состоянии. Его можно оставить — подберут позже.

Баки усмехнулся слабо, но ничего не сказал. Я увидела, как дрожат пальцы его правой руки — не от страха, от истощения. Стив слегка кивнул и направился вперёд.

Мы шли молча, только слышно было, как шелестят наши шаги по полу. Когда добрались до посадочной площадки, у самого трапа стоял самолёт — один из тех, что Стив когда-то использовал, чтобы оставаться вне радаров. Всё было готово.

Мы поднялись на борт. Внутри было холодно и тихо. Стив занял место у иллюминатора и закрыл глаза. Я села рядом с Баки, и он, не говоря ни слова, взял меня за руку.

Когда самолёт взмыл в воздух и за окнами осталась Сибирь, я впервые за долгое время позволила себе выдохнуть.

— Мы вернёмся домой, — прошептала я, не совсем зная, кого успокаиваю — его или себя.

Баки молчал почти весь полёт. Его ладонь оставалась в моей, но пальцы не сжимались — просто лежали, холодные, как будто внутри него что-то угасло.

Я не хотела говорить. Хотела, чтобы мы просто сидели так — вместе. Просто дышали. Но он нарушил тишину первым.

— Я думаю... — голос у него был низкий, тихий. — Я должен сдаться Ваканде. Попросить, чтобы они снова заморозили меня.

Я будто перестала дышать. Повернулась к нему, медленно, потому что не была готова услышать это. Не хотела слышать.

— Что? — выдохнула я, зная ответ, но всё равно надеясь, что он передумает. Что передумает сейчас.

— Я не контролирую себя, Веро, — продолжил он, глядя куда-то в пол. — Всё ещё. Он включил меня, словно нажал кнопку. И я... я помню каждое своё движение. Я был тем, кем они меня сделали. Я не хочу, чтобы это повторилось. Ни с тобой, ни с кем. Я должен...

Я отвернулась, не в силах выносить его голос, спокойный, почти уставший. Как будто он уже прощался. С жизнью. С нами.

Я чувствовала, как сжалось горло. Он говорил это не из страха. Из ответственности. Из боли. Он действительно верил, что делает правильно. И я... я не имела права запретить ему.

— Баки... — только и смогла прошептать. — Я не могу тебя остановить. Но ты должен знать: я не готова тебя терять. Не снова. Не так.

Он поднял на меня глаза. В них не было слёз, но было что-то хуже — обречённость. Словно он сам подписал себе приговор.

— Это не навсегда, — сказал он. — Я просто... Я хочу быть уверен, что больше не причиню боли. А потом, может, Шури и её команда... они найдут способ. Переучат мой мозг. Очистят его полностью.

Я кивнула. Глупо, жалко, как будто кивком можно было удержать человека рядом. Мои пальцы дрожали, я не отпускала его руку.

— Я с тобой. До конца, — выдавила я, пытаясь улыбнуться. — Даже если ты решишь замереть в капсуле. Я всё равно останусь рядом. Пойду за тобой хоть в саму Ваканду. Хоть в вечную зиму.

Он посмотрел на меня с тем самым, уставшим, но благодарным взглядом. И притянул ближе.

— Спасибо, Веро.

Я уткнулась в его плечо. За окном сияли звёзды. А я — снова теряла его.

Через неделю

Мы шли по залитым солнцем коридорам Ваканды, и Баки всё время держал меня за руку. Иногда клал ладонь мне на спину, будто боялся отпустить. Будто знал, как я боялась потерять его снова — и тоже боялся. Мы не говорили почти ничего. В этот раз — от облегчения. От неуверенности. От тишины, в которой наконец можно было дышать.

Нас встретила Шури — как всегда, уверенная, блистающая, умная. С её лица не сходила улыбка, когда она подошла ближе и обняла меня, а потом — Баки. Без тени страха или осуждения.

— Мы знали, что вы придёте, — сказала она с лёгким смешком. — И хорошо, что вместе.

Я поймала её взгляд, и впервые за долгое время почувствовала, что кому-то можно доверять не только разумом, но и сердцем.

Мы спустились в лабораторию, наполненную тихими звуками машин и едва слышным гулом света. Команда Шури уже ждала. Баки немного напрягся, но не отпустил моей руки. Я сделала шаг вперёд, коротко объяснила, что произошло — и что нам нужно.

Шури выслушала всё, кивая, перебрасываясь взглядами с техниками. А потом спокойно произнесла:

— Нам не нужно замораживать тебя, Баки. Мы изучили протоколы, которые хранились у отца. И я... — она взглянула на него с теплом. — Я уверена, мы сможем отключить код. Навсегда.

Я замерла. Не верилось. Неужели всё это время... был шанс?

— Серьёзно? — Баки чуть выдохнул, но в его голосе уже звучала осторожная надежда.

Шури уверенно кивнула.

Я не смогла сдержаться. Я развернулась к Баки и, не дожидаясь, пока он осознает, просто схватила его за ворот рубашки и поцеловала.

Он сначала застыл, но потом тихо засмеялся — такой звук, которого я не слышала очень давно. Настоящий. Лёгкий.

— Прямо в лаборатории, да? — прошептал он с улыбкой, отвечая на поцелуй и притягивая меня ближе.

— Я счастлива, — выдохнула я. — И мне всё равно, где это показывать.

И он снова рассмеялся, чуть кивнул и прижался лбом ко лбу. Мы были среди учёных, среди приборов и чужих голосов, но в тот момент — только друг для друга. И впервые за долгое время — свободные. С надеждой.