Мандарин второй. Мимолетный.
«Мы клянемся!»
Пять ног и один бочонок.
Бочонок разбился вдребезги, а пять ног «шагнули» на Гранд Лайн. Потом «пять ног» стали «девятью ногами» и водоворот приключений закрутил их, не оставляя времени на передышку.
Очередное приключение заканчивалось победой и праздником.
Мугивары снова были вместе.
На небе сияли самые яркие звезды, и суровый мечник глотал горькое пойло, слушая песни трех катан. Когда-то в прошлом он скрещивал мечи с девочкой-волчонком и влюблялся в нее с каждым ударом стального сердца. Он смеялся, глядя смерти прямо в глаза, и выл раненым зверем, когда его мозолистые руки обжигало рукоятью белой катаны.
Не его.
А та, что принадлежала ему, - острая, ледяная и гордая - уже никогда не прильнет к Самому Сильному Мечнику в смертельном танце.
Горло драла песня, оставляя кровавые борозды на внутренней стороне человеческой плоти. Очки закрывали слезящиеся глаза. Они слезились от дыма - черного, неяркого пламени.
Храбрый Воин Моря пел о драконах, которые летают задом наперед, о миллионе последователей, о Короле Моря, побежденном щелбаном Могучего Усоппа.
Но он никогда не споет о чудесной девушке с карими глазами, которая ждет его на острове, где самые красивые хризантемы. О девушке, к которой он так и не успеет вернуться. И не споет о шрамах, что покрывали его руки, когда он стоял между Морским Дозором и людьми, имен которых он так и не узнал. Он не споет и о друзьях-великанах, могилы которым сооружал в одиночестве на разрушенном Элбафе.
Такое никому не нужно знать.
Такое пусть останется только в его сердце.
Пусть же для мира звучит лживая песня!
Шипение готовящихся блюд, ароматы, витающие по камбузу, и звон посуды. Сигаретным дымом, словно дьявольской специей, пропитано полутемное помещение. Всего лишь фонарь, один, на столе.
И не нужно больше света. Потому что он такой, он может заниматься любимым делом и в темноте. Запахи расскажут ему все, что нужно знать: прошлое, настоящее и будущее.
Кок Мугивар - маг. Но маг особенный, творящий шедевры, чтобы никто больше не умер от голода. И Великое Море он нашел. Кто, как не маг, способен был найти море, которого нет?
Ловил рыбу всех морей, курил непонятно какую пачку сигарет, давился дымом и притворялся, что соленые брызги на лице - это морская вода.
А где-то в Ист Блю носили волны сгоревший Барати, и олухи-повара уже никогда не попробуют его блюд из рыб Великого Моря.
Потому что они уснули. В одной братской могиле.
У Чоппера шляпа в заплатках, сломан один рог и череда пациентов с незаживающими ранами в глазах. Чоппер и сам болен. Неизлечимо. И сколько бы ни зацветала сакура на голых камнях, чуда не случается. Оно ведь, чудо это, случается лишь раз в жизни и не с ними.
А газета, принесшая весть с того света, утонет в пучинах безжалостных волн. Та самая газета, которая расскажет, что Докторина теперь спит вечным сном рядом с Хилулюком.
Листы книг по краям обуглены, чернила почти стерты, толстые когда-то корешки - как чья-то заношенная до дыр тряпка. Тряпка-душа - с дырами, рваными, вылезшими со всех сторон нитями, с искромсанным узором, который уже не понять.
А последний Понеглиф безобразной рожей смеялся ей в лицо. Громко. Открыто. Насмешливо. Издеваясь над всем, что было дорого, свято, любимо.
Выцветали чернила, трухой осыпались к ногам знания, прошлые смерти и потери обесценивались всего парой фраз, начерканных на Понеглифе. Мертвом камне мертвого века.
Нико Робин. Дитя Дьявола. Археолог.
Просто женщина.
Потерявшая мечту.
Молотки и шурупы выпадают из сломанных пальцев, кровоточащее сердце почти перестает стучать - тик-так, сломанный механизм. Кола лишь поддерживает устройство движений, оставляя за порогом жизнь машины. Крик «Круто!» остался в прошлом: в Саут Блю, в Water 7, он унесся вслед за Морепоездом и словами толстого рыбочеловека: «Делай все с гордостью!».
Еще немного, совсем чуть-чуть он проведет времени с Мугиварами, со своей семьей, прежде чем механическое сердце остановится.
Ведь ржавая машина уже не сможет ехать вперед.
У Брука только афро на костяном черепе, потрепанная скрипка с измученными струнами и улыбка, никогда не сходящая со страшного лица. У Брука пятьдесят лет одиночества в месте без солнца, разбившаяся ракушка с голосами умерших друзей и обещание, которому не суждено сбыться.
Он ведь просто кости - говорящие, ходящие... мертвые. Нет мяса на них, нет сухожилий, не течет по венам кровь. Душа как-то держится - должно быть, на «тетиве» плачущей скрипки.
Они исчезали. Они исчезнут.
А он останется.
Брук знал.
«Я обещаю».
Луффи обещал, и Нами улыбалась.
«Улыбайся, Нами!»