Последнее представление
Несколько мгновений и свет рампы, целиком погаснув, даст темноте полностью поглотить огромный зал театра. Ещё час назад, здесь рукоплескали восторженные зрители невообразимой игре актёров, которые, в свою очередь, были польщены тёплым приёмом.
Зал опустел. Лишь изредка, тихий скрип старых деревянных стульев партера нарушал тишину.
Щелчок. Единственным источником света, который не давал полностью поглотить кромешной тьме атмосферу в зале, были тусклые бра, расположенные вдоль стен.
Мелодичный стон струны на виолончели, неожиданно вознёсся до самого потолка и растаял в высоте. Из-за кулис появился небольшой человек, который походил на горбуна из «Нотр-Дам де Пари». Мюзикл неделю назад с оглушительным успехом был сыгран на этой сцене.
Те же лохмотья, тот же горб, та же корявая осанка. Он осмотрелся, призывая невидимого зрителя замереть...
Настало время, пробил час,
Мы начинаем наш рассказ,
О жизни смерти и любви,
Как это было в наши дни.
Дневник история ведёт,
И каждый век и каждый год
Заносит в летопись её,
Предание своё.
Пришла пора соборов кафедральных,
Гордых крестов,
Устремлённых в небеса.
Великий век открытий гениальных,
Время страстей,
Потрясающих сердца.
Лишь ты, артист и трубадур,
Творец полотен и скульптур,
Особым даром наделён
Воссоздавать лицо времён.
Пусть ты отвержен и забыт
Но всюду песнь твоя звучит,
И оживают вместе с ней
Преданья наших дней.
Пришла пора соборов кафедральных,
Чёрных костров,
Для пылающих сердец.
Пора событий грозных и фатальных,
Век катастроф —
Век убийца и творец
Пришла пора пиратов и поэтов
Мрачных пиров,
Карнавалов на крови,
Пришла пора закатов и рассветов,
Дней и ночей
Для страданий и любви.
Грядущий век заменит век вчерашний,
Придёт и уйдёт
Новых варваров орда,
Поднимутся и снова рухнут башни,
Но песнь о любви
Не умолкнет никогда...*
Силуэт горбуна стал виден отчётливее, в пробивавшемся свете прожектора, точно передаваемый образ выдавал в этом человеке талантливого актёра, а нотки отчаяния, которые ещё больше усиливали впечатления от данной мизансцены, говорили только об одном — этот гений подмостков покинут и забыт. Лирический тенор, смешиваясь с оглушительной тишиной, заполнял огромное пространство, и нежные ноты, струясь, напоминая тихий журчащий ручеёк, заставляли невидимые досель цветы, распускаться. И именно сейчас его главная роль для пустого зала заставляла дрожать все его тело. Он понимал, что каждое мгновение его жизни пропитано болью и отчаянием. Мужчина знал, что в любое миг он может потерять всё, даже жизнь. Но желание находиться на сцене, и играть, было выше всех страхов. Ведь каждую ночь, преображаясь в нового персонажа, он пел его партию, погружая пустынный зал, в чарующее действо с массой чувств и эмоций.
Ещё немного и тишина снова поглотит последние ноты. Он, вскинув руки, с застывшими слезами в глазах, закончил свою партию. Ни восхищенных «браво», ни оглушительных оваций, только тихий скрип половицы далеко на балконе, был ответом на его непревзойдённое пение.
Он упал на колени, склонив голову и закрыл лицо руками. Свет сменился непроглядной тьмой. Резко погасли бра, прожектор перестал жужжать.
Ему показалось, что рядом с ним кто-то стоит. Он убрал руки от лица, но ничего не было видно. В голове пронеслось: «Вот так, я пел арии невидимым существам, что они решили подшутить надо мной, вырубив электричество».
Тихий смешок вырвался из его уст, нарастал по восходящей линии. Громче и громче, будто смог попытаться прорвать собой эту вязкую чёрную массу, что была вокруг него.
— Ты так жалок, о, горбун! — кто-то говорил с ним, унижая, заставляя прокрутить каждый раз, когда тот вечерами выходил на сцену.
— Кто здесь?
— Твоя жалкая первая эмоция! Смех! Ха-ха! — надменный Смех оглушил тишину зала.
— Почему ты говоришь со мной?
— А разве я не могу? — вопросом на вопрос ответила эмоция и широко улыбнулась.
— Ты лишь моя чёртова эмоция! — закричал горбун в гневе.
— Да как ты смеешь говорить Смеху такое! — Ярость тут же встала сзади мужчины и пнула ногой в затылок.
Неожиданное падение смягчил костюм горбуна, со всевозможными накладками. Смех мгновенно утих. Актёр лежал на сцене, вдыхая в себя запах крашеных досок, нафталина и извечной пыли от бутафорских построек для разных спектаклей. Голова гудела, но силы удара он словно не чувствовал, будто это было только наваждением. Мужчина тряхнул головой, пытаясь стряхнуть с себя эти непонятные ощущения, которые словно страшный сон навалились, именно сегодня. В тот самый день, когда окончательное решение покинуть навсегда театр созрело в его голове. Он долго шёл к этому, ведь из-за вспыльчивого характера, мужчина давно потерял надежду петь для настоящего зрителя.
Это был его крест! Муза предала его, оставив медленно тонуть в своих же пороках.
Темнота, была его сторонником. Она скрывала недостатки и терзания. Теперь именно темнота стала его музой. Актёр, поднимаясь с подмостков сцены, сорвал с себя костюм горбуна, оставшись лишь в изорванных штанах. Ловким отточенным движением он обмотал оторванный лоскут вокруг головы. Затем встав на обе ноги, хлопнул два раза в ладоши.
Щелчок и прожектор, мгновенно найдя стоящего возле тяжёлого занавеса актёра, остановил свет на нём.
— Теперь я не горбун, теперь я Иисус! Что можете ныне предъявить мне, никчёмные эмоции?
Тихий шорох в глубине зала. Актёр прищуривает глаза, пытаясь кого-то разглядеть, но свет прожектора слепит и он прикрывает их ладонью. Мелодичный тенор затягивает новую арию, которая именно сегодня впервые будет звучать под высокими сводами здания театра.
Я об одном молю,
Как судьбу мою:
Не испить мне чашу эту,
Горечь яда душу жалит!
Дай мне силы, чтоб я снова
Стал таким, каким ты хочешь!
Я лишь добра хотел,
Жаль, что не сумел
Оправдать твои надежды,
Но три года стоят жизни.
Разве мог бы кто-нибудь другой проделать этот путь?
Пусть я умру, вынесу все муки,
Но исполню твой приказ!
Дам им истязать себя,
Распять всем напоказ!
Мне надо знать, Боже, мне надо знать!
За что умру?
Разве смерть моя тебе нужней, важней, чем жизнь?
Кто увидит кровь мою в потоках грязной лжи?
Мне надо знать, Боже, мне надо знать!
Что ты тогда сможешь взамен мне дать?
Мне надо знать, Боже, мне надо знать!
За что мне смерть?
Боже, за что мне смерть?
Как ты сможешь доказать, что жертва не пуста?
Дай мне знак, что внемлишь ты страданиям Христа!
Дай мне слово, что не зря ввергаюсь я во тьму!
Дай мне слово, что не зря я смерть свою приму.
За что мне смерть?
Скорбь в моих устах,
Но я так устал!
За три года тридцать прожил,
Так скажи, зачем я должен
Завершать, что я не начал?
Я бы сделал все иначе,
Будь все в моих руках,
Я б смерти не искал,
Но я выпью чашу эту, пригвозди меня к распятью!
Бей, терзай, пытай,
Спеши, пока я верую в тебя!**
Последние ноты и прожектор снова гаснет. Липкий холод окутывает тело певца. Он чувствует присутствие невидимых эмоций, но осязать, ему их не дано.
Смех и Ярость куда-то ушли, оставив актёра наедине с новыми эмоциями: Презрением и Наглостью. Первая что-то фыркнула и сплюнула в сторону, вторая завела странный монолог.
— Ты в этом образе прекрасен. Жертвенность тебе к лицу. Твоя игра и харизма в этом образе заставляет всех нас поверить тебе, — вокруг актёра появилось некое подобие сизого облака. Мужчина впустую оглядывался, желая узреть невидимых собеседников. А Наглость тем временем продолжала: — Но это лишь фальшивая видимость, фарс, ложь, созданная тобой в угоду своему тщеславию. Ты пытаешься сам доказать себе, что ты великий актёр!
Мужчина зажмурился от резкой боли словно не холщовая ткань сейчас была у него на голове, а терновый венец, врезавшийся острыми иглами в его сознание. Страх заставил вздрогнуть актёра, он не мог пошевелиться в этой темноте. Сцена завращалась перед глазами и ладони прожгла нестерпимая боль, как-будто их пронзили насквозь гвоздями. Глас отчаяния сорвался с искусанных губ. Тьма расступалась и тусклый свет бра, проступавший сквозь неё до сознания мужчины, тихо напоминал о том, что он один в этом величественном зале искусства.
— Больно? Молчишь! Я знаю, что тебе больно, но ты же никогда не кричишь, взывая о помощи, всегда терпишь всё в себе, заглушая всяческими пороками. Но сейчас здесь нет вина, которое могло бы тебе прийти на выручку и разбавить эту боль.
Наглость не унималась. Она заставляла актёра ещё больше страдать от невыносимой физической боли. И если был где-то предел этому чувству, то он начинался именно здесь. Его голова склонилась и мужчина застыл.
Прожектор вновь осветил стоящего актёра. Его взгляд устремился куда-то вдаль. И сейчас он в ужасе взирал на свою тень, которая была распята на кресте. От тяжести навалившихся на него эмоций не мог даже пошевелиться. Теперь актёр понимал это его крест, который он несёт с той самой поры, когда предал единственного человека, верившего в его талант. Это была его жена. Но время заставило его забыть, отвергнуть, вычеркнуть воспоминания о ней. Он великий актёр, который должен блистать на сцене!
Достиг я высшей власти.
Шестой уж год я царствую спокойно.
Но счастья нет моей измученной душе!
Напрасно мне кудесники сулят
дни долгие, дни власти безмятежной.
Ни жизнь, ни власть, ни славы обольщенья,
ни клики толпы меня не веселят!
Мне счастья нет... Я думал свой народ
В довольствии, во славе успокоить,
Щедротами любовь его снискать —
Но отложил пустое попеченье:
...О, сколь безумны мы, когда народный плеск
Иль ярый вопль тщеславное тревожит сердце наше.
Бог насылал на землю нашу глад;
Народ завыл, в мученьях изнывая.
Я велел открыть им житницы, я злато
Рассыпал им, я им сыскал работы.
Они ж меня, беснуясь, проклинали!
Пожарный огнь их дома истребил,
И ветр разнёс их жалкие лачужки.
Я выстроил им новые жилища, я одежды
Роздал им, я пригрел, я приютил их.
Они ж меня пожаром упрекали.
Вот черни суд!..
В семье своей я мнил найти отраду.
Готовил дочери весёлый брачный пир,
Моей царевне, голубке чистой.
Но не судил Господь мне это утешенье.
Как буря, смерть уносит жениха...
И тут лукавая молва виновником
Дочернего вдовства считала — Боже, Праведный! —
Меня! Меня, несчастного отца!
Кто ни умрёт, я всех убийца тайный:
Я отравил свою сестру царицу,
Я ускорил Феодора кончину,
Я отрока несчастного, царевича, малютку...***
Грозный взгляд. Низкий тенор. И боль... Боль потери маленького сына, который так и не узнал: почему настолько прекрасный мир был так жесток!
Борис Годунов! Висевшая рядом занавес была накинута на обнажённый торс артиста, создавая образ величия. На голове та же тряпица, словно шапка Мономаха, дополняла могущественный образ. Его голос, словно раскатистый гром, проносился по пустынному залу. Он был один! Но вокруг него находился весь мир! Его мир, его ипостась, его жизнь!
Боль испарилась, сменяясь безразличием. Наглость, забрав с собой Презрение, исчезли, так же как и появились. Оставляя место Гордыне и Тщеславию.
— Смотри, как он упивается властью! — льстивый голос Тщеславия обращался к невидимому чувству Гордыни.
— Кажется, он думает, что ему сейчас преклоняется весь мир, и даже его преступления не в силах перебороть надменность. Но если с виду ты король, то внутри ты только шут, — лёгкий озноб окутал обнажённое тело. Актёр снял повязку с головы и бросил её на пол. Потом отпустил занавес. Они тихим шорохом вернулись в своё привычное положение.
— Твоё тело, уже давно не молодое, но ты не перестаёшь восхвалять его в своих мечтах. Женщины не тянутся к таким как ты. Но ты все же надеешься, — Гордыня давила на самое больное. Актёр давно понял, что молодость прошла мимо него, не дав, вволю насладиться её беспечностью. И теперь он пожилой человек, который сутулясь, прошёл к брошенной кофте от костюма и стал натягивать на тело.
— Неужели ты уйдёшь, так и не исполнив свою коронную арию? — Тщеславие не отпускало актёра со сцены. Тот, тихо шоркая ногами по деревянным подмосткам, хотел уйти, но эти две бестии не отпускали его. Они будоражили его сущность, и он был не вправе им уступать.
— Говорите — я шут! — его голос эхом отозвался из глубины зала. — Тогда прочь со сцены, мне здесь мало места!
Свет в бра стал немного ярче, а прожектор теперь проектировал силуэт актёра в трёх проекциях. На лице мужчины заиграла улыбка, а глаза стали светиться невиданным озорством.
Место! Раздайся шире, народ! Место!
Города первый любимец идёт, первый!
Счастлив судьбою я, честное слово.
Жизнь превосходна дельца такого,
Вроде меня, вроде меня!
Ах, браво, Фигаро, браво, брависсимо, браво!
Вряд ли найдётся счастливец такой! Вряд ли...
Вряд ли найдётся счастливец такой!
Вряд ли найдётся счастливец такой,
Слава и честь.
Днём я ночью вечно в занятьях,
Все меня ждут и зовут вперебой;
Что же быть может лучше, приятней
И благороднее жизни такой!
Бритвы, ланцеты, гребёнки и щётки,
Куда бы ни шёл, при себе я держу.
Бритвы, ланцеты, гребёнки и щётки,
Куда бы ни шёл, при себе я держу.
Нужен я франту, даме-красотке,
Нужен я старцу, всем угожу я.
Нужен я франту, даме-красотке...
Ах, счастлив судьбою я, честное слово,
Жизнь превосходна дельца такого,
Вроде меня, вроде меня!
Сто голосов зовут. Стоит явиться мне, —
Дамы, девицы, франты и старцы:
Эй! Где парик мой? Дай мне побриться!..
Кровь отвори мне!.. Эй, завиваться!..
Сто голосов зовут, стоит явиться мне,
Сто голосов зовут, стоит явиться мне:
Эй! Где парик мой? Дай мне побриться!
Сбегай за пиццей! Фигаро, Фигаро,
Фигаро, Фигаро, Фигаро, Фигаро,
Фигаро, Фигаро, Фигаро!
Мой бог! О, что за крики! Что за смятенье!
Все поднялись, просто беда!
Все я исполню, только терпенье,
И не все разом, и не все разом,
И не все разом, вы, господа!
Фигаро! Я здесь!
Эй, Фигаро! Я там!
Фигаро здесь, Фигаро там, Фигаро здесь, Фигаро там,
Фигаро вверх, Фигаро вниз, Фигаро вверх, Фигаро вниз,
Сделано все, от меня что зависимо,
И все довольны — вот я каков!
Вот я каков! Вот я каков! Вот я каков!
Ах, браво, Фигаро, браво, брависсимо,
Ах, браво, Фигаро, браво, брависсимо,
Много ль на свете подобных, подобных дельцов?
Много ль на свете подобных, подобных дельцов?
Первый любимец — вот я каков!
Все я умею — вот я каков!
Вот я каков! Вот я каков!
Вот я каков!****
Артист, погружённый в образ Фигаро из «Севильского цирюльника», бегал по сцене, размахивая руками, словно ему было всего двадцать три. Не застёгнутый костюм, добавлял его образу лёгкость и беззаботность. А распевный тенор, оглушая тишину, заставлял эмоции отступить и заворожённо наблюдать за отточенными движениями актёра.
Ах, если бы режиссёр видел, как этот человек с лёгкостью вживается в такие образы, то не оставил его прозябать вдали от соблазнительной сцены, оваций и мирового признания.
Гордыня хмыкнула в ответ и, взяв за холодную руку Тщеславие, удалилась в небытие. Оставив актёра наедине с Одиночеством и Тоской.
— Ты один как перст, как капля в море, — шептало ему на ухо Одиночество.
— Как человек, грустящий по дому, — вторила Тоска.
— Хочешь уйти с нами? — шептало Одиночество, указывая наверх. - Там никто не станет тебя доставать.
— И мы, только мы будем оберегать тебя своим присутствием.
— Вы соблазняете меня? — актёр вступил в диалог со своими эмоциями.
— Мы? - Одиночество обдало неприятным холодом тело мужчины.
Тоска, стоя рядом хихикнула на этот глупый вопрос.
— Соблазнять тебя будет, твоя эмоция, а мы лишь нагоняем тоскливость и безразличие, ко всему, что тебя окружает.
— Тогда я ухожу!
Актёр, взяв за полы свою рубаху и запахнув правую под левую, сделал три шага в сторону кулис.
— Ты зря сдаёшься, — Одиночество распевало каждый звук в словах. - Твой неоспоримый талант для всех нас гордость! Ведь мы знаем, когда ты внутри борешься, сам с собой, твоё эго разрывается на части от равнодушия режиссёра. Но ты настолько закрылся в себе, что ни разу не попытался обнаружить свой талант, перед ним. А этот его незаурядный тенор, только и может петь Леля. Зазнавшийся сноб, который скоро сведёт все спектакли к нулю. Поэтому должен всем нам доказать, что ты талантливый человек, и тебе подвластны все роли.
Актёр поднял голову и посмотрел в ту сторону, в которой раздавался голос его эмоции.
Бра на стенах снова потускнели, а свет рампы, озарив всю сцену, озарил стоящего с опущенной головой актёра.
Что наша жизнь — игра!
Добро и зло, одни мечты.
Труд, честность, сказки для бабья,
Кто прав, кто счастлив здесь, друзья,
Сегодня ты, а завтра я.
Так бросьте же борьбу,
Ловите миг удачи,
Пусть неудачник плачет,
Пусть неудачник плачет,
Кляня, кляня свою судьбу.
Что верно — смерть одна,
Как берег моря суеты.
Нам всем прибежище она,
Кто ж ей милей из нас, друзья,
Сегодня ты, а завтра я.
Так бросьте же борьбу,
Ловите миг удачи,
Пусть неудачник плачет,
Пусть неудачник плачет,
Кляня свою судьбу.*****
Тишина... Гнетущая тишина повисла над сводами пустого зала...
Все эмоции собрались на сцене. Они смотрели на слёзы, бежавшие по щекам актёра. Безудержные рыдания вырывались из груди мужчины.
Освобождение стояло впереди всех своих собратьев, которые сейчас каждый думал о своём. Разврат был с правой стороны и толкнув Освобождение, привлёк её внимание. Он протянул удлинённый свёрток, который она взяла в руку. Затем Разврат, указав глазами на актёра, дал понять, что следует вручить находящееся внутри новому персонажу, который потеряв всё, сейчас был в отчаяние.
Мужчина почувствовал в руке, что-то тёплое и твёрдое. Но это было по ощущению не живым предметом, да и чувство которое нёс в себе этот объект походило на высвобождение. Он опустил взгляд на руки и улыбнулся. Это была стеклянная роза, которая откидывала множество бликов от света рампы.
Какое завораживающее зрелище!
Актёр улыбнулся и смахнул последнюю слезу со своего лица. Затем осмотрев пустой зал, засмеялся, оглушив огромное пространство дикими нотками сумасшествия.
Всего один удар и свобода. Всего мгновение и ты в вечности. Всего секунда и ты герой, которого все запомнят. Мужчина посмотрел вверх, затем уверенно вознёс руку державшую розу, как клинок кинжала и...
Алая кровь медленно растекалась по деревянным подмосткам возле лежавшего тела. На лице была улыбка, которая озаряла этого человека. Он был счастлив!
Именно в последние минуты его жизни Успокоение вернулось к нему и теперь сидело в позе лотоса плавно качаясь.
Смерть, забрав этого талантливого человека, дала ему полное освобождение от бремени, которое угнетало и планомерно уничтожало в нём личность. Увы, его тонкую ранимую душу, кроме его эмоций, так никто и не смог оценить...
* — Ария из мюзикла «Нотр-Дам де Пари».
** — Ария Иисуса Христа (Рок-опера «Иисус Христос суперзвезда»).
*** — Опера «Борис Годунов» — Ария Бориса Годунова «Достиг я высшей власти».
**** — Каватина Фигаро из оперы «Севильский цирюльник».
***** — Ария Германа из оперы «Пиковая дама».