Глава 11
– Что это значит? – потрясенно выговорил я.
Доктор зажмурилась и стала торопливо объяснять:
– Лейла участвовала во втором этапе эксперимента с автотрофами, в ней с младенчества развивали способность к самопитанию. Ученые содержали группу детей в помещении с искусственным светом, с помощью которого они вырабатывали питательные вещества. Я узнала об этом, когда ей было почти десять лет.
Лейла ахнула. Я выпустил ее руку и в ужасе шарахнулся от дивана, подальше от девчонки... или что там она из себя представляла. Сердце бешено стучало, я был не состоянии вымолвить ни слова.
Лейла раскачивалась вперед‑назад и бормотала что‑то себе под нос, закрыв лицо руками. Затем свернулась калачиком и уселась ко мне спиной. Дыхание стало ровным – казалось, она уснула.
Присев рядом, доктор Эмерсон поглаживала ее по спине:
– Не беспокойся, Мейсон. Она не изменилась.
Но она была вовсе не... не просто девчонкой. А чем‑то другим.
– Как это произошло? – выдавил я из себя.
– На первом этапе эксперимента выявились некоторые недочеты. На втором этапе, когда к работе подключилась я, мы добились определенных успехов. У детей действительно появилась способность к самопитанию...
– Постойте, – перебил я, – вы сказали, у детей?
Губы доктора Эмерсон сжались в тонкую ниточку.
Мне хватило одного взгляда на нее, чтобы мое смущение и растерянность испарились.
– Где вы брали детей?
Обе ее руки взметнулись вверх.
– Ты все понял неправильно! Мы работали с детьми сотрудников «Тро‑Дин», родители знали, на что идут. Тем, кто не хотел принимать участие, давали возможность уйти.
Я вспомнил, что Джек нашел в Интернете о бывших работниках «Тро‑Дин» – у всех через несколько месяцев после увольнения рождался ребенок. Наверное, они не хотели, чтобы на их детях ставили эксперименты.
Теперь доктор Эмерсон заговорила медленнее:
– Те, кто уходил, по всей видимости, не до конца верили в успех. А оставшиеся... изо всех сил стремились найти решение проблемы голода. Перед ними – и передо мной – стояла... стоит сложная задача, сравнимая с поиском лекарства от рака. Ученые всем сердцем верили в свои силы, дело стоило того, чтобы в проекте участвовали их дети. – Она взглянула на Лейлу.
– Почему же вы оставили проект? – спросил я, присев на корточки.
– Не сошлись во взглядах. – Эмерсон вздернула подбородок. – Мне нравилась идея дать человеку способность самому вырабатывать собственное питание, не зависеть от климата и других людей. Я верила, что сделать это можно достаточно легко, обеспечив испытуемому нормальную жизнь в процессе эксперимента. Именно так выглядел проект, когда пришла я.
– Когда пришли вы?..
– Проект начался, когда дети были еще младенцами. Ведущие ученые отучали их от пищи и развивали способность получать энергию от солнца. При условии точно выверенного количества подаваемого света дети поддерживали идеальный баланс питательных веществ и обходились без еды и питья.
Я не поверил:
– Всего лишь? Просто посади ребенка под солнце, и он станет автотрофом?
– Поначалу все так и выглядело. – Между бровями у Эмерсон появилась складка. – Меня не посвящали во все тонкости процесса. Каждый из нас знал только часть общего рецепта, необходимую для выполнения своей работы. Я вела наблюдение за детьми, и в том числе за Лейлой. Однако выяснилось, что дети, становясь старше, не сохраняют тот самый идеальный баланс. И в «Тро‑Дин» приняли решение привнести искусственный элемент: горизонтальный перенос генов.
Меня затошнило. Я все понял. К сожалению.
– Возомнили себя богами!
Доктор Эмерсон села в кресло и аккуратно расправила юбку:
– Эволюция не происходит сама по себе... – Она помолчала, а когда заговорила снова, ее голос приобрел уже знакомый лекторский тон: – На одном из Карибских островов, географические особенности которого разнятся от места к месту, живут ящерицы анолисы. Ученые пришли к выводу, что, хотя эти ящерицы и относятся к одному роду, разные условия существования привели к развитию у них разных способностей. К примеру, у особей, живущих во влажных лесах, длинные ноги – чтобы быстро бегать и прыгать. А у тех, что обитают на ветвях деревьев, ноги короткие – чтобы удобнее передвигаться по небольшим поверхностям. Таким образом, появилось более трехсот видов ящериц, каждый из которых приспособился к особой среде обитания. Эволюция в маленьком масштабе.
Я скривился:
– Ведь это не на пустом месте случается.
– Ты прав. – Доктор Эмерсон качнула головой. – Изменения происходят на генетическом уровне, и особи наследуют те новые признаки, которые обеспечивают им больше возможностей выжить. У стволов деревьев, на почве, длинноногим ящерицам выживать проще, и постепенно в процессе размножения весь вид приобрел длинные ноги, идеально подходящие для их среды обитания.
– Естественный отбор. Выживает сильнейший, – добавил я.
– Да. Приспосабливайся – или умрешь.
Я откашлялся:
– Значит, «Тро‑Дин» пытается адаптировать людей к жизни на планете без еды?
Она кивнула.
Невероятно.
– Разве можно приспособиться к голоду?.. Сначала мы от него умрем.
– Ты прав. Если взглянуть на историю эволюции видов, например тех же ящериц, станет ясно, что для развития настоящего автотрофа понадобится несколько поколений. Поэтому в «Тро‑Дин» и собирались ускорить перемены, внеся искусственные элементы.
– Искусственные элементы? – переспросил я, хотя и не был уверен, что хочу это знать.
– Технические и органические средства для управления способностью к самопитанию, – объяснила доктор Эмерсон.
Дикость какая‑то. Неужели они создавали экокиборгов?
– Быть такого не может!
– Это только теория. Я читала общее описание. Сама идея... – Доктор Эмерсон опустила взгляд на сцепленные в замок руки.
– Что за идея?
– По сути, было предложено объединить подопытных органической корневой системой, связанной со специальным устройством – современным чипом, способным вызывать генетические изменения на клеточном уровне. Подключить детей друг к другу и создать искусственный симбиоз.
– Погодите. – Я сделал глубокий вдох, переваривая сказанное. – Им хотели привить компьютеризованные корни?
Доктор Эмерсон убрала волосы за ухо:
– Если говорить языком обывателя, то да. Электронное устройство в сочетании с органической системой ускорило бы мутацию и переписало строение гена, чтобы его могло унаследовать уже следующее поколение.
– Эволюция! – выдохнул я. – Они хотели подтолкнуть эволюцию.
У меня затряслись руки. Доктор Эмерсон молчала – значит, я был прав. Мелькнула мысль о том, как Лейла, войдя в транс, рассказывала о каком‑то месте. Неужели это правда?
– Чем там занимались дети?
– Их обучали, и вполне успешно. Думаю, они научились гораздо большему, чем ты за все годы в школе.
– Какой толк в учебе, если на них ставили эксперимент? – непонимающе спросил я.
Доктор Эмерсон вздохнула:
– С этим я тоже была не согласна. Ребят готовили к работе в «Тро‑Дин». Тут все ясно – вряд ли они получили бы возможность работать вне стен лаборатории.
– Постойте. – Все эти события казались слишком странными для Мелби‑Фоллз. – Как же тогда компания принимала людей в интернатуру и на работу, если эксперимент проводили тайно?
Она улыбнулась:
– Поверь мне, «Тро‑Дин» – огромная корпорация, в ней можно работать годами и не догадываться, что идет эксперимент с автотрофами. У них всегда была – и сейчас есть – масса других проектов, которые обеспечивали финансирование этому эксперименту. Вот почему в новостях ежедневно рассказывают об успехах «Тро‑Дин» в борьбе с глобальным потеплением, создании новых технологий для устранения разливов нефти и последствий аварий на ядерных реакторах. Им постоянно нужны новые сотрудники – те, кто никогда не получит доступа к наиболее важным исследованиям.
– Почему же вы не остались работать над одним из таких проектов?
Она покачала головой:
– Узнав, что к чему, я не могла равнодушно наблюдать за детьми. Наверное, они мне были слишком дороги.
Интересно, что в «Тро‑Дин» собирались делать с подопытными, когда те вырастут.
– Если для того, чтобы приспособиться, нужно несколько поколений...
Доктор Эмерсон кивнула и добавила:
– И здесь наши мнения расходились. Для истинной эволюции необходимо перекрестное скрещивание участников одного этапа. Так у длинноногих ящериц появляется потомство с еще более длинными ногами. Я же считала, что это... нельзя оправдать никакими научными исследованиями.
Меня чуть не стошнило.
– А эксперименты на детях, по‑вашему, оправдать можно?
Она выпрямилась:
– Для всеобщего блага – да. Родители имели полное право решать за них.
Я пнул ногой оттоманку:
– Можно подумать, они решали, пускать их на свидание или нет. Проснитесь! Они ведь отказывались от своих детей!
Скрестив руки на груди, доктор Эмерсон закрыла глаза.
– Все не так просто. Понимаю, звучит... странно. – Она снова открыла глаза. – Но как же решение мировой проблемы, которая с течением времени только усугубляется? Возьмем, к примеру, меня. Я езжу по стране, пытаясь убедить людей завести собственные сады и пересесть на автомобили с малым расходом топлива. Поздно, уже не сработает! Даже если мы изменим поведение, планету не спасти. А проект с автотрофами позволял продвинуться на несколько этапов вперед. Мы делали нечто действительно важное. Да, потребности небольшой группы принесли в жертву потребностям большинства. Однако большинство всегда важнее. – Она развела руками. – Разве нет?
Я подошел к дивану и опустился на колени возле Лейлы:
– А как же она? Чем это обернется для нее?
Доктор Эмерсон вздохнула и посмотрела мне в глаза:
– Именно поэтому я и ушла. Достичь желаемых результатов, оставаясь в рамках морали, не удавалось. И...
Рамки ее морали казались мне слегка размытыми. Но неожиданная пауза заинтриговала.
– И... что?
– Ничего.
– Договаривайте.
– Да просто... – Доктор нервно почесала щеку. – У части ученых планы шли еще дальше. Они рассматривали материальные выгоды.
Автотрофов на полках супермаркетов в ближайшем будущем я вообразить себе не мог.
Заметив недоумение на моем лице, она объяснила:
– Военные готовы платить огромные деньги. Представь только – отличные солдаты, которым не нужно ни еды, ни питья.
Я чуть не застонал. Именно об этом Хоган рассказывал на уроке биологии.
– Но ведь до этого не дошло?
Доктор Эмерсон покачала головой:
– И все же такая возможность остается. Кое‑кому из ведущих ученых идея пришлась по вкусу. А я не могла смириться и как ни в чем не бывало наблюдать за детьми, которых в будущем, возможно, отправят в солдаты.
– И вам дали спокойно уволиться из «Тро‑Дин»? Без вопросов?
Она усмехнулась, слегка прищурив глаза:
– Вопросы есть всегда. Никто просто так из «Тро‑Дин» не уходит. Я, например, подписала договор о неразглашении и обязалась никогда не работать в конкурирующих компаниях.
– То есть? Никаких клятв на крови?
Доктор Эмерсон рассмеялась:
– Нет.
– А у вас был ребенок?
– Нет. – Она покачала головой, надолго задержав взгляд на Лейле. – В каком‑то роде они мои дети. Я проводила с ними дни напролет. Учила их, и они учили меня... Мне страшно было думать о том, что с ними сделают ради достижения результатов.
– И вы их предали! – не выдержал я.
– Нет, конечно нет. Просто я ничего не могла поделать.
– В общем, руки у вас связаны.
Доктор Эмерсон на мгновение опустила голову, а когда снова подняла, ее глаза были полны слезами. Указав на Лейлу, она с трудом заговорила:
– Эти дети словно мои собственные. Бросить их было для меня самым тяжелым испытанием в жизни. Но и спокойно наблюдать я не могла.
– Чем вас шантажировали?
– Ими. Детьми. Такими, как Лейла. Мол, если кто‑нибудь попытается помешать проекту, от них ничего не останется.
– Что с ними сделали бы?
– Все что угодно.
Я задумался.
– Но они же не могли причинить детям вред – разве это не сорвало бы эксперимент?
Она дернула плечом:
– Ты рискнул бы? Лично я – нет. Я ушла, чтобы больше никогда с ними не встречаться. А теперь...
– Как же те, у кого были дети? И кто не хотел отдавать их на опыты?
– То же самое. Договор о неразглашении.
Я покачал головой:
– Неужели компания могла поручиться, что вы не раструбите об этом по всему свету?
– Те, кто ожидал появления ребенка, знали, что стоит на кону. Их дети. Они никогда не будут в безопасности, если родители нарушат договор. Ну и компенсация тоже была, конечно.
Компенсация?
– Деньги?
Она кивнула:
– Некоторым сотрудниками удавалось добиться ежемесячных выплат. По моему разумению, требовать плату за молчание – сущее вымогательство. Мне деньги были ни к чему. Хотя некоторым, кто ждал детей, они бы пригодились.
Ага. Я, кажется, знаю одну такую сотрудницу.
– Боялись, что «Тро‑Дин» станет преследовать их, если они проболтаются?
Доктор Эмерсон пожала плечами:
– Опять‑таки, кому хочется рисковать?
Я понял ее мысль. Лейле примерно столько же лет, сколько мне. А вдруг у меня была прямо противоположная ситуация? Просто ее и мои родители сделали разный выбор?
Доктор Эмерсон смотрела на Лейлу с любовью. Даже мне это было заметно.
– Вы уверены, что они не сделали того, о чем вы говорили? Я имею в виду имплантацию механической части, – спросил я почти шепотом.
– Уверена. – Она слегка нахмурилась. – Посмотри на Лейлу. У нее нет...
– Чего у нее нет?
Она нервно прикусила губу и подошла ко мне:
– За все время она хоть раз ходила в туалет?
Я смутился:
– Не знаю.
– А пила что‑нибудь?
– Шоколадное молоко, – ответил я и тут же помотал головой: – Вообще‑то нет. Она не выпила ни капли.
– Может, ела?
– Пончики.
– Правда?
– Только ее потом вырвало. – Я опустил глаза.
Доктор Эмерсон вдруг резко оттолкнула меня и принялась осматривать руки Лейлы.
– Они не могли, не могли, не могли, – повторяла она, изучая каждый дюйм.
– Что вы ищете?
Когда доктор Эмерсон задрала Лейле рубашку и стала ощупывать спину, девочка застонала и проснулась.
– Перестаньте, – взмолилась она, отталкивая от себя женщину и забиваясь в угол дивана.
– Что вы ищете? – снова спросил я.
Доктор Эмерсон, не обращая на меня внимания, продолжала осмотр:
– Боюсь, что...
Ничего хорошего эти слова не предвещали. Я схватил ее за руку и попытался поймать взгляд:
– Чего вы боитесь?
Она провела рукой по волосам и посмотрела на Лейлу:
– Что они все‑таки сделали это.
– Что? Сделали что? – вскрикнула Лейла.
Доктор Эмерсон присела на край дивана:
– Я не вполне уверена, на теле могли остаться отметины или шрамы...
Лейла взглянула на меня и затрясла головой:
– У меня нет шрамов. – Она вытянула руки. – Сами посмотрите.
– Вообще‑то есть. – Мое сердце колотилось. – На ногах сзади.
Лейла в изумлении открыла рот и заковыляла в ванную. Ни я, ни доктор Эмерсон не успели ее остановить. Дверь захлопнулась.
Я постучал:
– Лейла, открой.
Ни звука.
– Лейла, пожалуйста, впусти меня, – раздался голос доктора Эмерсон у меня за спиной.
Тишина.
– А если у меня действительно есть шрамы? – тихо и испуганно проговорила Лейла.
Эмерсон лбом прислонилась к двери и вздохнула.
– Лейла, просто открой, и мы...
– Нет!!! – Я подпрыгнул от ее крика. – Сначала скажите, что это значит!
Доктор вздохнула:
– Не исключено...
– Что? Что? – нетерпеливо перебил я.
Доктор только покачала головой, подошла к дивану, села и закрыла лицо руками.
Несколько мгновений в ванной царила тишина. Затем оттуда донесся продолжительный стон.
– Лейла! – Я заколотил по двери. – Открой!
Щелкнул замок, распахнулась дверь. Лейла стояла в нижнем белье, со спущенными джинсами, лицо блестело от слез.
– Что это значит?
Она повернулась. Задняя поверхность бедер до икр была покрыта шрамами.
Доктор Эмерсон, тяжело дыша, подошла к нам.
Лейла упала перед ней на колени и уткнулась лицом в юбку:
– Скажите мне!
Женщина прикоснулась руками к ее лицу:
– Мне жаль, мне так жаль. – Она взглянула на меня: – Слишком поздно. Они это сделали.
– Что? Что они сделали? – недоумевал я.
Доктор Эмерсон глубоко вздохнула и с дрожью в голосе произнесла:
– Укоренили ее в теплице.
____________________________________________
Горизонтальный перенос генов – процесс, в котором наследственная информация передается не от предка к потомку (вертикально), а от организма одного вида организму другого вида. Искусственный горизонтальный перенос генов используется в генной инженерии.