Осколки

Глубинная тишина давит на барабанные перепонки, тело зажато пластами воды. Течение поднимает вверх тонкую ткань летнего платья, оголяет, ласкает бёдра. Блеклый свет пробивается сквозь толщу, едва освещая зависшее в пустоте зеркало в старинной раме. Чернильная темнота тонкими щупальцами клубится над отражающей поверхностью, старается поглотить изгибы бронзовой оправы, заполнить собой пространство вокруг предмета, но потоки сбивают её, завихряя в своём движении и унося вниз. Туда, откуда тянет могильным холодом.

Девушка протянула руку к раме, и тело, повинуясь непонятной силе, сдвинулось с места. Случайный блик отразился на угольной поверхности. Бархатная... По ощущениям это непроглядное нечто напоминало самую нежную ткань. Как живые, полупрозрачные отростки стали обвивать фаланги, их прикосновения напоминали крылья бабочек: такие же невесомые и прохладные. Пальцы погрузились в смог, не находя сопротивления. И чем выше взбирались щупальца, тем сильнее напрягалась девушка. Вот уже кисть скрылась под агатовой темнотой, а зеркала и близко не ощущается. Только пустота, и эти шевелящиеся «лапки» по предплечью...

Упершись свободной рукой в раму, девушка подалась назад, стараясь вытащить кисть. Но что-то удерживало, не давало отодвинуться. Страх прокрался в сердце и стал царапать изнутри грудную клетку. Ледяной комок перекрыл гортань, затрудняя дыхание. На глазах выступили злые слёзы ярости: она не собиралась так просто сдаваться. Студёный холод лизнул подушечки пальцев... Там, с той стороны.

Закричав от неожиданности, девушка поняла, что до сих пор спокойно дышала под толщей, но теперь вода свободным потоком хлынула в лёгкие. Агония вспыхнула в крови. Ужас скрутил все жилы. Дёргаясь из последних сил, жертва лишь сделала хуже – отростки теперь касались ключицы, множась и поднимаясь выше с каждым рывком. Ногти впились в раму, вздулись вены на шее, перед глазами пошли цветные круги. Но даже сердце борца было вынужденно принять поражение, когда воздуха не стало.

Дрожь прошлась по телу, мышцы расслабились. Взгляд девушки стал бесконечно далёким. Чернильная пустота медленно поглотила плоть – и вот уже в водном просторе опять тишина и спокойствие...

— Ксан! Подъём! Мы уже приехали! — раздался окрик на пол-автобуса.

С шумным вдохом, девушка подорвалась с сиденья. Вцепившись в спинку впередистоящего кресла, она жадно ловила ртом воздух, словно впервые. Перед глазами всё ещё стоял облик того зеркала и наступившей следом темноты. Всё было словно наяву, словно она там была и её..! Холодный пот стекал между лопаток от увиденного. Потеряв на минуту связь с реальностью, девушка со стоном уткнулась в спинку уже от избытка кислорода.

— Ты идёшь? — прокричала Вика, из последних сил удерживая свою позицию возле водителя: выходящие ученики то и дело задевали её.

— Да... Сейчас...

Видимо вата в ушах мистическим образом испарилась, иначе Ксения не могла объяснить причину, как сквозь сон не услышала весь этот гул: парни гоготали над тупыми шутками, девчонки на повышенных тонах обсуждали поездки в другие города России, кто-то чем-то шуршал, хрустели пластмассовые бутылки. И каждый тянул с собой портфель, зонтик, камеру; всё это бряцало, звенело, шелестело... «Лучше бы разбудили», — мысленно посетовала девушка и сделала глубокий вдох, выравнивая сердцебиение. Собравшись, она рывком поднялась с кресла.

— Перед нами Зимний дворец! Главный императорский дворец России, расположенный на Дворцовой площади. Его строительство начали в 1754 году при Елизавете Петровне. Зимний дворец был задуман в виде замкнутого четырехугольника с обширным парадным двором. Северный фасад...

Завёл свою шарманку гид, успевая показывать дорогу и обходить туристов, коих было как шпрот в банке. Ксения – для друзей Ксан – всё ещё не отошла от тяжелого сна. То и дело девушка потирала ладони и встряхивала кистями, словно проверяла себя на ощупь. Проведя руками по лицу, она легко шлёпнула себя по щекам и отбросила лишнее в сторону, на потом. И чтоб уж наверняка отвлечься, догнав своих подруг, стала частью галдящей толпы школьников.

Зимний дворец был наполнен до смешного дорогими вещами. Чего только стоит доисторическая птица в клетке, которую до сих пор ремонтируют едва хоть одна пружина ослабнет, или золото на потолках, стенах и полу. А россыпь камней в столах? Это роскошество удивляло бездумными тратами.

— Если быть королём – это синоним слова «тратить», то, по мнению наших мам, каждый из нас – король, — фыркнула Вика, входя в очередную картинную галерею.

— Одна из жемчужин английской живописи в коллекции Эрмитажа – «Портрет дамы в голубом» авторства Гейнсборо. Конец 1770‑х — начало...

Занудствования вгоняли уныние. В каждом зале было по одной, а то и по несколько жемчужин, о чём неустанно просвещал гид. Незаинтересованный взгляд скользил по полотнам, воспринимая лишь цветовое решение художника, но история – увольте – никого не интересовала. Ксения раздумывала над переходом в следующий зал, когда вдруг заметила чем-то знакомую картину. «Может, в книгах видела», — подумала девушка, направляясь к ней.

На чёрном фоне развивалась красная ткань, и голый мужчина сражался с ангелом. Длинные маховые перья крылатого касались земли, и для девушки это было почему-то чем-то важным, но она не понимала причину. Совсем простая – по сравнению с другими – рама, непонятный сюжет. Да и мало ли ангелов рисовали художники? Только эта картина словно дышала...

— Ксан!

От окрика Ксения дёрнулась и стала озираться. Толпы туристов мешали, не давали свободы. Проклиная на чём свет стоит такие каникулы, девушка проталкивалась в сторону, откуда, как ей казалось, шёл голос.

— Ксан! Я здесь!

Но всё, что увидела Ксения – смазанную тень в проёме между залами. Отделившись от общей массы, девушка поспешила на голос. Она буквально выпала в только что освободившийся зал статуй. Шепча ругательства в сторону зовущего, медленно побрела вдоль полуголых мужчин и женщин.

— Вам что? Делать нечего? Решили в прятки в Эрмитаже поиграть? — не выдержала напряжения, и, притопнув от злости, развернулась обратно, решив для себя догнать группу и не вестись на розыгрыши идиотов.

— Ксан, — послышался голос из-за ближайшей статуи.

Девушка злилась. Но не только от того, что её развели, что с ней забавляются. Треклятый сон всё не оставлял, и она чувствовала этот липкий, тянущий страх в животе. Всё так же подрагивали пальцы от громких голосов, и казалось, что темнота хранит в себе опасность. Дурацкая слабость.

— Я не боюсь, — тихо сказала Ксения, оглянувшись по сторонам. Даже не ради шутников, ради себя она пошла за статую, чтобы долбануть покрепче.

Выскочив, девушка громко сказала «Ха!», но там никого не оказалось. В метровом расстоянии до стены не было никого, только картина висела на стене. Забытая и, кажется, подёрнутая пылью. Подойдя ближе, она провела пальцами по чёрной древесине и посмотрела на подушечки: да, так и есть. Только после Ксения обратила внимание на рисунок: на тёмном фоне ярким пятном был изображён ворон-альбинос. От кончика клюва до хвоста он был абсолютно белым. Даже глаза, подёрнуты пеленой.

— Ксан, — раздалось за спиной девушки, но когда она обернулась, никого рядом не было. От безумия происходящего начала кружится голова, а сердце сбилось со спокойного темпа. На грудину снова давила невидимая ладонь, мешая дышать и думать.

— Что за ерунда? — спросила сама себя Ксения, огляделась и вновь посмотрела на картину. Ворон исчез. Лишь белое перо легко покачивалось под неосязаемым ветром. Ноги стали ватными. Неосознанно отступая назад, девушка качала головой, тихо шепча «Этого просто не может быть. Мне всё кажется». Споткнувшись, подросток быстро поднялся и бросился прочь, обратно, к друзьям и такому понятному гиду, который может всё объяснить.

Весь день Ксения держалась рядом с Викой и старалась не оглядываться. Поделиться с подругами сном, случившимся было равносильно самой позвонить в психбольницу. Поэтому, когда они спрашивали, что с ней, отвечала, что очень боится малознакомых людей. Они, конечно, не поверили, но и дёргать перестали.

Поездка рассчитана на выходные. В пятницу поздно вечером выехали, субботу побродили по городу, а в воскресенье вернулись обратно. Но с того самого похода в галерею Ксению не покидали кошмары. Каждый сон начинался одинаково: она шла по переходам, где висели картины разных форм и размеров. На них были изображены совершенно разные сюжеты. Ничто их не связывало, кроме одного: стоило появится интересу к какой-либо, как девушку уже поглощали щупальца, втягивая в картину. А потом она умирала... То от когтей медведя, то от голода, то сгорала заживо. Люди, места, события ничем не объединены. Единственное оставалось неизменным: она умирала.

Ксения даже попросила успокоительные у мамы, сказала, что переживает от приближающихся экзаменов – последний класс как ни как. Но это не спасло. Её разрубали. Её протыкали. Выкачивали всю кровь или же забирали всю жизненную силу (эта смерть оказалась самой лёгкой).

Когда наступала ночь, девушка забивалась в угол комнаты, стараясь не заснуть или проснуться раньше. Каждый день стал испытанием на прочность. Она могла отрубиться буквально в любой момент: на переменах, на уроках, в транспорте. Лишь сон не больше десяти минут спасал: она не всегда успевала ощутить боль или страх.

Через неделю сил не было ни на что. Девушка забыла, что значит спокойный отдых без сновидений. Оценки просели. Стало сложно делать домашние задания или усваивать новый материал. Оставалось надеяться, что это скоро пройдёт. Пройдёт же?..

В тот день никого не было дома. Ксения вернулась со школы пораньше, бросила портфель возле входа, оставила обувь там, куда они упали, не задумавшись даже поставить всё по местам. Всё перестало иметь смысл. Безумное истощение поглотило.

Любимое зеркало матери отразило всклокоченную, с синими кругами под глазами девушку. В других семьях давно бы подняли переполох, но единственному родителю было не до неё: карьера всегда в приоритете. Медленно подойдя ближе, Ксения всмотрелась в себя. Вся тяжесть перенесенных кошмаров одним махов упала на плечи – она расплакалась. Солёные слёзы падали на грудь: даже вытирать их не был сил. В голове крутилось: «Пожалуйста... Пусть всё это прекратится... Я устала... Я так устала...».

— Почему? Почему мне сняться кошмары?! — Ксения в бессилии ударила рукой в зеркало. Вздрагивая от рыданий, вытирала снова и снова накатывавшие слёзы бессилия. Истерика должна была уже давно случится, но так не хотелось расстраивать маму. Благо, сейчас её нет и можно от души пожалеть себя. Обхватив себя за плечи, Ксения рассеянно смотрела перед собой. Туман из влаги и слипшихся ресниц мешал видеть. Руки уже были мокрыми и не помогали, поэтому девушка подняла майку и вытерла лицо ею. «К чёрту. Потом помою», — подумала Ксения, тяжело вздохнув.

— Tertium non datur.

Холод пробрал моментально. Словно внутренности заморозило от этого лакового голоса, ведь дома никого не должно быть.

— Что за чертовщина? Я что ли головой поехала от бессонницы? — слёзы снова навернулись.

— Ах да. Третьего не дано. За давностью лет я забыла, как быстро меняются нравы.

По зеркальной поверхности прошла рябь – из темноты той стороны проступили очертания женщины. Белизна кожи в сумраке, казалось, светилась. Тонкие черты лица, аккуратный нос и полотно каштановых волнистых волос. Она была бы красавицей, если бы не шрам. Ужасный бугристый шрам тянулся по месту, где должны были быть глаза.

— Дитя, ты немая? — женщина склонила голову на бок, словно желая лучше слышать. — Или мой вид тебя смутил? — она сделала другое предположение и тут же прикрыла рукой шрам. — Ты прости меня. Забываю, что это может пугать.

Тихо рассмеявшись, она, не убирая руку, повернулась к девушке. От непонимания происходящего, Ксения замерла, как олень в свете фар. Границы реальности размазались, смешались с оттенками кошмара. Слышно только как сердце битым метрономом отсчитывает такт.

— Раз ты пока не можешь говорить, то я расскажу истории, — женщина замолчала на мгновение, собираясь с мыслями. — Как тебе история об учёном, который променял свет благочестия в глазах других на истину? Он заболел самой поганой болезнью. Любовью, — почти выплюнула слово, поморщилась. — Или рассказать тебе о мире, где сбылось пророчество конца света? Где в мрачных и тёмных комнатах под раскаты грома и блеск молний умер росток искренности? Почти детская наивность, что всё будет хорошо... Мда... А печально известную королеву помнишь? Она ещё жива. Надеюсь, этой ведьме срубят голову. Но тут не я руковожу, а у сестёр может быть по-разному... И как же тот... Как его? Говорящий с драконами который.

— Г-Гриша? — промямлила девушка.

— Точно! Эх, жалко его. Таким бы сильным говорящим стал... — посетовала женщина, наматывая локон на палец.

— Так... Это же всё ложь... — Ксения произнесла это в оцепенении. Словно тонкое лезвие вспарывало границу между былью и небылью, и порой черта выходила неровной. В такие моменты что-то из небыли проявлялось здесь, сейчас.

— Ну то же скажешь... Ложь, — усмехнулась женщина и манула рукой. — Всё как есть правда. И фея со сказителем. И боги. Всё правда. Просто это правда не твоего мира.

— Не моего мира? — С каждым словом вопросы множились. Психика Ксении сдалась, безвольно соглашаясь, что всё это – сон, очередной кошмар, который просто надо прожить.

— Да. У тебя свой мир, а у меня – множество историй. Ненависть, боль, утрата, страдания... — с каким-то благоговением перечислила женщина, смакуя каждое слово. Девушка заметила, как из-под волос появилась белая голова змеи. Её глаза блестели чёрными камнями, а тонкий язык оказался розового цвета. Гибкое чешуйчатое тело обвило руку и медленно стало опускаться ниже. — Они умирают ради любви. Убивают ради любви. Лгут ради любви. В любой непонятной ситуации они говорят: «Это ради нас!». А-ха-ха! Смешные! — Забывшись, женщина убрала от лица руку и ногтем почесала нос хладнокровного зверька. — Если хочешь, я могу показать тебе. — В бледных руках появилось яблоко. Перекатывая с ладони на ладонь, женщина тихо шептала. — Ты сможешь увидеть ту самую маленькую феечку. Познакомиться с ней, погреться в лучах солнца. Или можешь поговорить с духами-хранителями, а тот колдун расскажет тебе твою судьбу. Он хорош в играх с рунами.

Змейка обвилась вокруг запястья, когда женщина подняла яблоко к лицу. Язычок рептилии коснулся красной кожуры фрукта. Полоз взбирался по налитому боку, пока вся кисть и всё яблоко не было обвито белым телом.

— Ты здесь сможешь всё... Здесь ты будешь в безопасности и никогда не будешь одинока. Ты станешь равной богам... — убеждала женщина, отметая все страхи и всё больше убеждая, что это сон.

Она поцеловала змейку в треугольную морду и стянула её с руки. Бесцветные губы прижались к яблоку, а потом она протянула его девушке. Едва фрукт коснулся границы зеркала, как стал полупрозрачным, словно хрустальным. Красная сердцевина преломлялась в гранях. Ксению пошатывало, перед глазами начало двоиться. Всё, что она слышала, был голос женщины.

— Смелее, ну же. Бери. И ты узнаешь всё об этом мире.

Едва дрожащие пальцы коснулись яблока, всё изменилось.

Ксения стояла в холодном чёрном мареве, где виднелись блики разбитых зеркал. А там, в комнате, в родной квартире стояла... Ксения. Всё та же девушка. С выбеленными волосами и шрамом на коленке. Но это была другая Ксения! Не она! Девушка ударила рукой в стекло, закричала, но ни звука не раздалось в этом пустом пространстве. Глубинная тяжесть так знакомо сдавило тело... Как во сне. Как во всех треклятых снах!

Абсолютную тишину постепенно наполнил смех. Сначала тихий, едва различимый, он становился всё громче, пока не стал истеричным. Девушка в квартире громко смеялась, сложившись пополам и утирая слёзы.

— Господи! Ну какая же дууурааа! Это же надо было! Так просто!

Обида скомкалась в глотке, не позволяя спокойно дышать. Соль скатывалась каплями в пустоту. Снова и снова кулаки ударяли по поверхности, рот раскрывался, но ни единого звука не раздалось в пространстве. Бессилие внутриутробным монстром глодало девушку, в то время как та, Другая, наконец взяла себя в руки и подошла к зеркалу. Поправила волосы, улыбнулась:

— Что ты! Я ни в чём тебя не обманула. Ты сможешь познакомиться со всеми героями, если они, конечно, ещё живы, — тонкий палец прочертил по поверхности пальцем в том месте, где по щеке Ксении стекала слеза. — Ты, как никто другой, сможешь поддержать их и понять. И всех будущих тоже. Тех, с кем ещё не встречалась, судьбы которых ещё висят на волоске. И все они будут зависеть от твоего решения. От твоего и моих сестёр, конечно же, — исправила сама себя девушка. — У твоего любопытства оказался маааленький нюанс. Совсем крошечный.

Другая пальцами показала то самое крошечное пальцами, затем отступила на полшага, вдохнула полной грудью, явно наслаждаясь ощущениями. С тихим смехом она крутанулась вокруг себя, смотря, как платье куполом поднимается, а после облегает ноги.

— За всё своя плата, милое дитя. Теперь ты – сестра смерти. Ты – Мойра, родная. Ты прядёшь судьбу и её обрываешь. Даришь радость и забираешь жизнь. Взмахи твоих пальцев будут становится мечами. Скручивания тончайших волосков небытия будут началами новой жизни. И ты будешь видеть и чувствовать всё, что твои дети будут делать. Ничто не спасёт тебя от трепета любви или от горечи предательства. Страдай, влюбляйся, смейся и плачь. Сходи с ума в потоке времени, теряя собственное я, — говорила Другая, лаская собственное тело, покрываясь мурашками, чувствуя свет солнца из окна и тепло. — Но ничто человеческое тебе уже недоступно, дитя. Ты не глотнёшь воды, не ощутишь порыв ветра, не вдохнёшь запах трав. И, конечно, ты ещё не поняла, но глаз у тебя тоже уже нет. Твоими глазами стало всё твоё тело. Твою кожу теперь можно сравнить с языком змеи.

Заторможено, словно во сне, желая проснуться, увериться в том, что всё это ложь, что всё это сон, Ксения прикоснулась к своему лицу. От виска до виска тянулся бугристый шрам, которого никогда не было. Даже в полутьме пустоты Ксения видела тело с бледной кожей и тёмные локоны волос, что волной укрывали плечи. Своё тело! Которое было совсем другим!

Тихо зашипело возле уха – шеи коснулось чешуйчатое тело белой змеи, которая, как к родной, льнула к телу Мойры.

— Добрых снов, дитя... Вечной тебе службы.

Зеркальная поверхность разлетелась на осколки от удара об пол.