Список литературы для чтения летом

  ДАЛЁКОЕ-БЛИЗКОЕ 

  В детстве меня называли Мамин Хвостик. Это обидное прозвище возникло неслу-чайно. Я действительно мог ходить с мамой куда угодно, стоять в любой очереди, ску-чать в парикмахерской и химчистке, лишь бы быть рядом с ней.Очень мне нравилась моя мама.Нравилось главным образом то, что рядом с ней я переставал бояться. Ничего мнебыло не страшно. А вот как только мама куда-нибудь отходила — пробить чек в кассе,или в парикмахерское кресло, я начинал ужасно беспокоиться — вдруг она ку-да-нибудь пропадёт?Но она не пропадала — возвращалась всегда вовремя.Это чудесное мамино свойство очень сильно меня поражало. Иногда, если мы про-сто шли по улице, я забегал немножко вперёд и смотрел на маму издали: как онаидёт. Шла она тоже очень красиво, постукивая каблучками. И несла легко самуютяжёлую сумку. И всегда улыбалась мне издали.Если мама уставала и ложилась отдохнуть, я тоже забирался рядом с ней. Но долголежать просто так не мог. Скоро начинал ворочаться, вздыхать. И тогда мама спрашивала меня сонным голосом:— Ну, чего елозишь?А я отвечал:— Ничего. Расскажи чего-нибудь.Мама вздыхала, думала.— Ну, что тебе рассказать? — говорила она. — Жил-был волшебник... Построил оноднажды дворец. И думает: кого бы в нём поселить?Я начинал ещё больше елозить, только от удовольствия.— Ну-ка, тихо! — говорила мама.— Ну вот, построил он дворец и думает: дай-ка я в нём поселю самого послушногомальчика, который кашу хорошо ест, маме помогает и долго играет один....Постепенно становилось темно. Мне очень хотелось, чтобы мама подольше незажигала свет. Так было лучше — лежать в темноте и слушать сказку.— Да, — говорила мама. — Искал-искал он такого мальчика, но никак найти немог. И тогда...Мама задумывалась.Я тихонько подталкивал её в бок.— Чего толкаешься? — недовольно говорила она. — Я сказку вспоминаю... Знаешьчто, давай я тебе лучше стихи почитаю.— Давай, — тихо соглашался я. Мама редко рассказывала сказки до конца. Обычноони у неё кончались в самом начале. А я привык к этому и не обижался.— Значит, так, — говорила мама, — слушай:Как ныне сбирается вещий Олег,Отмстить неразумным хазарам,Их села и нивы за буйный набег,Обрек он мечам и пожарам...— Тебе всё понятно? — интересовалась мама.— Понятно, — говорил я. — Дальше рассказывай.— Ну вот, — говорила она. — А дальше встречает он одного волшебника и тот емуговорит: ты, князь, умрёшь от коня своего.— Как это — от коня? — не понимал я.— Ну вот, так вот — от коня! — сердилась мама. — Непонятные слова понимаешь, апростые нет! Ладно, давай я тебе спою...И она начинала петь.Там вдали за рекой загорались огни...В небе ясном заря догорала...Сотня юных бойцовИз будёновских войскНа разведку в поля поскакала...Я слушал песню, затаив дыхание. Лучше всего у мамы получались песни. Она пелаих спокойно, не то чтобы уж очень громко, но звучно. Я хорошо представлял себе сот-ню юных будёновцев, и вещего Олега в командирской тужурке впереди, и злого вол-шебника, который целился в него из винтовки с оптическим прицелом, и много раз-ного, а потом ещё вороного конька, который склонял гриву не то над Олегом, не тонад самым юным, очень красивым красноармейцем...— Господи, ночь уже, а отца всё нет! — говорила мама, вставала и включала лю-стру.Далёкий мир исчезал. Я зажмуривал глаза от яркого света. Но и в близком миремне жилось рядом с мамой совсем неплохо. Я бежал следом за ней на кухню. Тут былоочень интересно. Текла из крана шумная вода, мама резала капусту, крошила хлеб иразмачивала его в воде, делала сразу котлеты и щи, крутила мясорубку и слушала ра-дио.— Мам: а что вкуснее, щи или борщ? — спрашивал я.— Отстань, — говорила она.А я был счастлив. Я мог вечно сидеть вот здесь, слушать последние известия, смо-треть в окошко и глядеть, как мама работает.— Мама: а спой ещё, — просил я.Мне очень хотелось, чтобы далёкий и близкий мир как-нибудь совместился. И ма-ма не ругала меня, она опять начинала петь!Дунай, Дунай, поди узнай,Где чей подарок...— красиво выводила она....Но больше всего я любил спрашивать маму о чём-нибудь.Мама всё объясняла подробно и толково, не то что папа. Папа на все вопросы отве-чал одинаково.Спросишь его, например: «Пап, что такое инфляция?» А он отвечает: «Так, ерундавсякая». Или — почему люди вокруг винного магазина всегда стоят? А он: «Так, ерун-дой занимаются».А мама нет, её объяснения запоминались надолго. В общем-то, навсегда. Она объ-ясняла, куда идёт трамвай — к стадиону юных пионеров, почему магазин называется«Овощи-фрукты», а в нём ни картошки, ни лука, и фрукты одни сушёные — потомучто не завезли пока, скоро будут, сколько стоит самолет — один миллион рублей, и изчего делается мороженое — из замороженного молока и сахара, и почему надо стричьногти — некрасиво...Близкие предметы от её ответов как будто раздвигались вширь, помещались друг вдруге и начинали жить, как добрые соседи, ничуть не противореча.Больше всего я любил её спрашивать, как они с папой поженились.— Прислали нас на практику к нему в цех, — рассказывала мама, — мне одна по-жилая женщина и говорит: эх, девушки, и чего вы смотрите, а мимо вас какой мужчи-на ходит: молодой, серьёзный, красивый...— И что? — спрашивал я, затаив дыхание.— И всё, — смеялась мама. — Познакомились. Стали встречаться.Мама вдруг краснела и отсылала меня с кухни. Не мешай, говорила мама, — скороотец придёт, а я ещё ничего не приготовила.Я послушно шёл, садился на стул и начинал ждать папу.Во время ожидания я закрывал глаза и думал: завтра вечером мы пойдём с мамойв магазин. Потом придём, она устанет и ляжет на диван. А я лягу рядом и скажу...— Мама, — попрошу я, — расскажи что-нибудь!— Ну что рассказать, — вздохнёт она. — Жил-был зайчик. И была у этого зайчикамама...Тут приходил папа....Вот так мы и жили.

  ПОЛИТИЧЕСКАЯ КАРТА МИРА 

Какой была эта карта?... Огромной, в полстены. Или даже во всю стену. Ведь и стена-то была небольшая.В крохотной комнатке. Угловой. С единственным окошком. У всех в нашей квартиреокна выходили во двор или на шумную Метростроевскую, а у старика Иосифа — окноупиралось в глухую кирпичную стену.Больше того, у этой комнаты не было даже отдельного входа. Для того, чтобы в неёпопасть, надо было пройти сквозь другую комнату. В ней жил сосед и дальний род-ственник старика Иосифа Давид Моисеевич.Он говорил обычно скучным голосом:— А... вы к нему, — и отворачивался.Иногда мы заставали Давида Моисеевича за странным занятием: он сидел на краюбольшой высокой кровати в белой майке, и согнув руку в локте, слегка поигрывал би-цепсом. Он даже не смотрел в нашу сторону.«Давид Моисеевич делает зарядку», — говорил потом папа, и они с мамой прямолопались от смеха.Впрочем, Давида Моисеевича беспокоили очень редко. К старику Иосифу никтоникогда не ходил. Только мои мама и папа. И то по делу.— Иосиф Израилевич... — смущённо начинала мама. — До третьего! Рубликов два-дцать!..— Одну секундочку! — весело отвечал он и отворачивался, чтобы мама не видела,сколько у него осталось.В эти минуты, когда он, сутулясь, стоял к маме спиной в протёртом сером пиджаке,медленно отсчитывая трёхрублевки, она, наверное, пристально смотрела на полити-ческую карту мира. Больше в этой комнате смотреть было не на что....Иногда мама и папа убегали в кино, оставив меня со стариком Иосифом. Он без-ропотно соглашался, а я... Я почему-то не плакал и не сопротивлялся. Наверное, мнебыло интересно в его комнате.Я забирался на диван, за окном становилось темно. Старик щёлкал выключателеми уходил с чайником на большую кухню. Лампочка бросала резкий ослепительныйсвет — абажура не было, его заменяла пожелтевшая от времени газета. В углы комна-ты падали от газеты чёрные кромешные тени. Повсюду — по углам, на столе и на ди-ване, — пачками лежали старые газеты.Кирпичная стена почти целиком загораживала окно, но если положить голову наподоконник, можно было разглядеть в самом нижнем углу, как по освещённой улицеходят люди и иногда проезжают троллейбусы.Потом Иосиф входил в комнату с раскалённым чайником, он осторожно нёс его заручку, аккуратно обмотанную тряпицей, ставил на старые газеты, наливал кипятку вбольшую жестяную кружку и сам размешивал ложечкой два кусочка сахара.Все это он делал бережно и молча.Мне надоедали эти приготовления, и я забирался с ногами на диван, поближе ккарте.Оттуда я смотрел на лицо старика Иосифа. Под вечер на нём отчётливо проступалажёсткая щетина. Я знал, что она больно колется, и если старик Иосиф хотел меня по-целовать, то вырывался что есть силы.— Иосиф! — говорил я требовательно. — Расскажи!Он смеялся и откладывал газету. Его тень падала на Австралию, Японию и Аляску,задевая часть Индии.— Вот это Китай, — говорил старик Иосиф. — У нас сейчас с Китаем очень на-пряжённые отношения.Я делал три шага по дивану, чтобы дойти до Китая и посмотреть поближе. Китайбыл большой и жёлтый. Я не спрашивал ничего. Просто следил внимательно закрючковатым пальцем, скользившим по карте — бережно и медленно.— Вот Арабские Эмираты. Английский протекторат. О!.. Но это неинтересно длямаленьких мальчиков! — говорил он и наклонялся, чтобы поцеловать меня.Я вырывался и кричал:— Нет! Ещё!— Нет, это неинтересно для маленьких мальчиков, — вздыхал старик Иосиф и от-ходил от карты, и его тень уходила вместе с ним, а карта вновь становилась под без-жизненным светом лампочки немой и непонятной.Старик Иосиф не знал сказок. Ни одной. Это его очень расстраивало. Всю жизньон читал только газеты.Тогда я назначал Иосифа злым волшебником и громоздил из трёх диванных поду-шек крепость, за которой прятался и бормотал заклинания.Он смущённо смеялся и кашлял.— Тише, — говорил он жалобно. — Не кричи так! Давид Моисеевич уже лёг, у негоже режим, неужели же ты не понимаешь?Я представлял себе, как Давид Моисеевич, в кальсонах и майке, лежит на высокойжелезной кровати и любовно ощупывает свой бицепс.Мне становилось противно. И ещё было обидно за старика Иосифа, что он живёт,задвинутый Давидом Моисеевичем в самый дальний угол нашей громадной кварти-ры. Я начинал отчаянно прыгать на диване. Диван визжал, подушки сползали на пол,и Иосиф подбирал их, громко шепча:— Ну что ты! Ну я тебя умоляю!...Утром он уходил покупать свежий кефир, а потом до вечера отправлялся в би-блиотеку, читать газеты....А мой папа с утра делал зарядку. Он раздевался до пояса, и, привязав к ремнюдвухпудовую чёрную гирю, выпрямлялся и нагибался. Шея у него становилась ужаснокрасная и он шумно сопел. Я испуганно смотрел на ремень — неужели не оборвётся?Но ремень не обрывался, только становился после упражнений каким-то очень мяг-ким и дряблым.Потом папа обливался холодной водой под умывальником. Он фыркал и сновашумно сопел, а мама подносила ему полотенце. «Папа делает настоящую зарядку, —думал я. — Не то что Давид Моисеевич».Папа вытирался и спрашивал меня:— Ну ты как вчера? Опять лекцию слушал?Они с мамой начинали весело смеяться. Однажды я спросил их, почему они сме-ются над стариком Иосифом.— Потому что он чудак, — просто ответила мама. — Но человек хороший.Потом мы переехали в отдельную двухкомнатную квартиру на Пресне. Больше па-па и мама ни у кого не просили денег до получки. Да и не у кого было. Соседи в новомдоме к нам заходили редко.... А когда мне было лет десять, мы с мамой шли по Кузнецкому мосту и забежали вмаленький магазинчик, где мама хотела купить географический атлас, роскошнуютолстую книгу. С отдельными картами всех стран и континентов. Но я настоял на по-литической карте мира. Правда, она была совсем не такая, как у старика Иосифа —меньше раза в два, и кроме того, бумага была тонкая и непрочная.Дома я повесил её над своей кроватью.Вечером, когда пора было ложиться спать, я встал на кровати и осмотрел карту.Теперь я был длинный и свободно мог достать Северный полюс. Меня поразило, чтоэто была совсем другая карта. Страны были совсем другого цвета. Да и названия, ко-торые я помнил очень смутно, были тоже другие.Немного испугавшись, я позвал папу и спросил его о причине этого несовпадения.Он ответил, что у Иосифа была очень старая карта, а в мире с тех пор многое измени-лось. Нет больше ни эмиратов, ни протекторатов, сплошные свободные страны.Папа долго подшучивал надо мной после этого разговора. Он говорил, что когда явырасту, то буду таким же одиноким чудаком, как старик Иосиф.Позже я узнал, как он умер. Дом на Метростроевской, где мы жили, стали высе-лять. Всем дали отдельные квартиры. Но старик привык жить с соседями. И не выдер-жав перемен, вскоре скончался.Когда я узнал, что он умер, я ничего не сказал. Я почти забыл старика. Его щетину.Его сладкий обжигающий чай в жестяной кружке. Его голую лампочку. Запах старо-сти и неуюта в его угловой комнатке. Его давно нестиранный костюм и жёлтые газетыв углах.И даже глаза старика Иосифа я забыл тоже....Только карту я запомнил хорошо. Не знаю, почему.  

  ЗУБНАЯ БОЛЬ 

Очень рано у меня начали болеть зубы. Они шатались, ныли, но не выпадали, а но-вые, коренные, никак не хотели вылезать, пробиваться на свет.И тогда мама повела меня в детскую поликлинику.Мы вошли в длинный гулкий коридор со светящимися картинками на стенах:«Чесотка — невидимый враг», «Дизентерия», «Режим для дошкольника».Мне тут сразу очень не понравилось. Дети вокруг тихонько хныкали, или сиделисмирные как мыши. А из-за закрытых дверей раздавался мощный, полновесный рёв.Только один карапуз в матроске, который ничего не боялся, храбро топал по коридо-ру и сам себе командовал: «Нале-во!», «Стой, раз-два!». Но остановиться никак немог, всё маршировал взад-вперёд.Я сидел в потёртом кресле у дверей зубного кабинета и просто умирал от страха. Задверью противно визжала машинка, стучало железо, и главное — кто-то глухо и рав-номерно мычал:— М-м-м-м!Потом дверь открылась и из кабинета вышла здоровенная тётя, с очень довольнымвидом придерживая густо накрашенную щёку.— Будь здорова, Клавочка! — приветливо сказала ей маленькая тщедушная врачи-ха в белом халате и обернувшись ко мне, сухо добавила: — Заходи, мальчик!Мы с мамой медленно поднялись со стульев.— А вы, мамаша, посидите, — сказала врачиха и привычным жестом подтолкнуламеня в плечо.Я в последний раз оглянулся на маму. Она слабо улыбнулась и сказала:— Не бойся. Видишь, какая тётя весёлая вышла?Я вошёл в кабинет.— Залезай, — сказала врачиха деловито.Я сполз на самое дно этого бездонного кресла, обитого коричневой кожей.— Ноги клади, — скомандовала врачиха и подошла совсем близко.Я положил ноги на подставку и закрыл глаза.— Глаза можешь не закрывать, — усмехнулась врачиха. — Рот лучше открой.И едва я чуть-чуть приоткрыл рот, как она тут же впилась холодной острой желез-кой в самое больное место.— Уй-уй-уй! — мычал я, вцепившись во врачихину руку и дёргая головой.Она вынула железку, раздражённо бросила её в лоток и крикнула:— Лена! Какие у нас есть игрушки?Из другой комнаты, тяжело ступая, вышла большая пожилая женщина, неся в ру-ках задрипанного резинового зайца. Заяц жрал морковку. Белая краска давно облупи-лась, и зубы у него теперь стали зелёные.— Видишь? — фальшиво улыбнулась врачиха и показала пальчиком на зайца,спрятав в другой руке за спиной новую железку. — Сейчас потрогаем тебе зубик и бу-дешь ходить как зайчик, грызть морковку. Или хочешь с гнилыми зубками ходить,как старичок? А?Пожилая Лена сунула мне зайца, погладила по голове и пошла назад, шаркая до-машними тапочками.Врачиха быстро наступила мне коленкой на лодыжки и открыла рот сухими паль-цами. Я сжался от ужаса.И вдруг скользкий заяц в моих руках жалобно пискнул.Врачиха вынула железку от неожиданности, а я, благодарно посмотрев на зелёноечудовище, быстро буркнул:— Не хочу зайца!— Лена! — с отвращением крикнула врачиха, в сердцах швырнув в лоток инстру-мент. — Принеси этого... Буратину!Появился Буратино, так же медленно, под шарканье домашних тапочек, но и онбыл ничем не лучше. Пластмассовый нос у него был целый, но опять же подвели зубы— вместо ослепительной доброй улыбки получился какой-то страшный оскал.— Не надо! — заорал я, вцепившись в безжалостную врачихину руку.Женщина вытерла пот со лба и попыталась успокоиться.— Ну что мне тебя, связать, что ли? — жалобно спросила она. — Чем большеорешь, тем больше страха. Потерпел бы чуток, давно бы уж домой пошёл. А то смотри— у нас есть такая распорка, мы её вставим в рот, ты и пикнуть не сможешь. Правда,Лена? — крикнула она в другую комнату.— Конечно, правда, — глухо пробасила оттуда Лена.Слова были мягкие, но голос тщедушной врачихи звучал твёрдо. Её маленькоескуластое лицо и продолговатые глаза с большими веками заворожили меня. Я опятьзакрыл глаза, а проклятая железка ковырялась там, в том глубоком неведомом месте,откуда начиналась боль.— Ну вот видишь, — весело шептала мне врачиха, почти не больно, почти не боль-но, почти не бо...Тут снова стало больно, я опять сжал в руках резинового зайца, он опять отврати-тельно пискнул.— Лена! — заорала врачиха. — Убери зайца!Но было поздно. Я захлопнул рот и решил его больше не открывать. Мне надоелоэто издевательство.— Ты что? — испуганно спросила врачиха, увидев какую-то перемену на моём ли-це. — Не хочешь рот открывать?Я молча кивнул.— Так! — разозлилась она и закричала, повернувшись к двери: «Мамаша! Войди-те!»Тут же в кабинет влетела мама.— Что случилось? — испуганно спросила она.— Я не могу тратить столько времени на вашего мальчика! — звонко произнеславрачиха, приняв величественную позу. — Или он сейчас же отроет рот или я отпра-вляю вас на наркоз!Мама подошла ко мне.— Послушай, — тихо прошептала она, — чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы я со-шла в могилу?Я медленно, не открывая рта, покачал головой.— Сгорела со стыда?Я опять покачал головой.— А если бы ты был партизаном? — спросила мама. — Что же, ты бы сразу во всёмпризнался, не выдержав пыток?Но я снова отрицательно покачал головой, начисто отвергая такие нелепые пред-положения.— Хорошо, — угрожающе сказала она. — Сейчас мы уйдём отсюда. И пойдём в ми-лицию оформлять документы. Такой сын мне не нужен.Я заплакал. Страх перед оформлением неведомых документов оказался сильнеестраха перед врачихой и бормашиной. Сложившись вместе, оба этих страха вызвалитёплую волну слёз, она шла из горла, с равномерными истошными всхлипами.— Ну вы уж совсем, мамаша, — недовольно сказала врачиха. — Так тоже нельзя.— Лена! — закричала врачиха, и пожилая Лена снова зашаркала ко мне.— Ты чего расхныкался? — спросила она. — Скажи, чего хочешь, мамка тебе то икупит.... Я никогда не забуду этот момент. Голоса женщин кружились, перекликались, ия уже ничего не понимая, не соображая — сказал навстречу мелькнувшему впередисветлому лучу:— ХОЧУ ЗАЙЦА! ДРУГОГО ЗАЙЦА!Ладони мои разжались и несчастный зелёный зверь покатился на пол.— Хорошо, — сказала мама. — Я куплю его тебе сегодня.И быстро вышла....Мне быстро вынули зуб.На улице дул прохладный осенний ветерок, но было солнечно.Мы зашли в большой универмаг и мама, вытряхнув из кошелька почти все деньги,купила мягкого большого зайца с чёрными блестящими пуговками глаз, и неж-но-розовыми атласными вкладышами в серых мохнатых ушах.Я прижал его к лицу и так шёл до самого дома....С тех пор я много раз бывал у зубных врачей. Наверное, у них у всех есть какая-тотелепатическая связь, потому что каждый врач обязательно смотрит на меня с подо-зрением и говорит, чтобы я вёл себя нормально, не вздыхал и не вздрагивал. Теперьмне некому купить зайца.Но странное дело, когда мне приходится терпеть боль, не зубную, а всякую, я все-гда жду его. Жду, хотя и знаю, что надежда напрасна.Ты слышишь, заяц?  

  ПЛЮШЕВАЯ ВОЙНА 

Зайца назвали Стёпкой. Он вечно косил куда-то в сторону чёрным пластмассовымглазом, как будто хотел сказать: «А где морковка?»Совсем другой характер был у трёх медведей, которые появились вскоре за ним.Одного принесли гости, другого я выбрал в магазине сам, третий... уже не помню, от-куда он взялся.Медведи были совершенно разные и представляли собой настоящую семью. Суро-вый облезлый Миша с твёрдой головой, набитой опилками, был высоколоб и слегкасплюснут, зато в его глазах различалось вполне осмысленное внимательное выраже-ние. Глаза большой чёрной Машки прятались в густой шерсти, к ней было приятнопривалиться головой, а потом задремать, уткнувшись в тёплое пыльное пузо. Малень-кий Мишуня выглядел немножко несчастным и испуганным, я всегда жалел его и са-жал на самое лучшее место.Мама была не очень довольна таким количеством мягких игрушек.— Пылища-то какая! — сокрушалась она, вытряхивая на балконе медведей и зай-ца. Звери стукались друг о друга головой, а Миша издавал низкий, хрипловатый звук— у-у-у — так он всегда выражался, если его переворачивали.Потом появился слон Яша. Если смотреть на Яшу сбоку, было видно, как он улы-бается счастливой глуповатой улыбкой. Мама сдалась. Она связала Яше кофту, а об-лезлому Мише сшила трусы. Но самое главное было ещё впереди. В магазине мамаприсмотрела для меня двух роскошных экзотических зверей: огромную мохнатуюобезьяну и высокого нежного жирафа.Звери были дорогие, и мама предложила взять одного: на выбор.Выбрать я не мог.И обезьяна, и жираф просто убивали меня своим великолепием. Их яркий загра-ничный мех плохо представлялся мне рядом с пыльной свалявшейся шерстью моихзверюшек.— Ну, выбрал? — восторженно прошептала мама и подтолкнула меня ближе к при-лавку, где целая куча детей тоже не могла отвести глаз от этих красавцев, галдела ипоказывала на них пальцами.— Выбрал, — тихо сказал я. — Кошку.Рыжую кошачью голову с торчащими во все стороны усами из рыболовной лески яеле разглядел между жирафом и обезьяной.Мама была поражена. Мы вышли на улицу и встали возле дверей магазина, чтобывыяснить отношения.Маме страшно понравились жираф и обезьяна. Она твёрдо решила купить одногоиз них, чтобы поставить игрушку на видном месте. А может, ей самой очень хотелосьпотрогать её, помять, поиграть немножко....Но самое главное: маме хотелось, чтобы я обрадовался, забил в ладоши, закри-чал от удовольствия.И вдруг я выбрал кошку.«Зачем тебе эта кошка? — горячо говорила мама. — У неё и лапы не гнутся. А обе-зьяна может и ходить, и стоять, и сидеть!»Из-за этой кошки мы потом не разговаривали целый день.Потом появилась и собака, тоже с негнущимися лапами. Потом — ещё один,четвёртый медведь.Я упрямо отказывался от машин, солдатиков и пистолетов в пользу своего«зоопарка».Это расстраивало маму. Ей казалось, что я понемногу превращаюсь в девчонку. Нонет, она ошибалась....Укрывшись в крепости из подушек, держал оборону медвежий батальон. Истекаяплюшевой кровью, кинжальным огнем отражали они атаки врага.За спинкой кресла в засаде прятались слон и заяц. Они минировали железные до-роги, брали пленных. Короче, это была настоящая плюшевая война.Все стреляли. И шли в атаку.Помню, как жёсткие контрразведчики Кот и Пёс пытали старого командира Ми-шу. Они избивали его своими жёсткими негнущимися лапами, и я с восторгом сле-дил, как с деревянным стуком бьётся он своей опилочной головой в полированнуюручку дивана, как жалобно и коротко стонет:— У-у-у-у!Больше всего мне нравилось разговаривать за всех сразу.— Шагом марш! Вперёд! Слушать мою команду! Стрелять одиночными! Подпу-стить ближе! Ура! — орал я, сидя на диване, и тормоша несчастных зверей.После каждого сражения я устраивал им ещё и разнос. Причём иногда с показа-тельным расстрелом.— Товарищи! — говорил я строгим голосом. — Так дальше дело не пойдёт. Опятьвсё не по плану, не по порядку. Где дисциплина?Звери молчали, преданно глядя на меня.Эти минуты были самыми лучшими. Они больше не ползали, не стреляли, не кри-чали истошными голосами. Я целовал их в холодные пластмассовые носы, прижи-мался щеками и шептал: «Мои дорогие, хорошие, любимые».Потом я дремал на диване, убаюканный духотой и усталостью — властолюбивый ижестокий тиран. А звери лежали рядом, всё так же внимательно открыв глаза.Но вскоре всё это кончилось.Не выдержала потрясений голова облезлого медведя, оторвалась и полетела напол со стуком, потом засыпала опилками всю комнату и мама, чихая, убрала безголо-вого подальше. «Потом починим», успокаивающе сказала она.Оставленный в наблюдательной пункте на абажуре настольной лампы, подгорел ирасползся клочками серой ваты маленький слон Яков.Вымок под ливнем и потерял весь свой лихой вид рыжий кот с негнущимися лапа-ми и усами из лески.Зверей запихали на антресоли. Когда никого не было дома, я подставлял стул ипытался достать их оттуда. На антресолях пахло старой одеждой, чем-то незнакомыми далёким, как прежняя жизнь. Звери были закинуты в самый дальний угол, задвину-ты тяжёлыми чемоданами, и достать их оттуда я не мог. Я стоял на стуле, приподняв-шись на цыпочки и смотрел в темноту.Потом я спускался со стула и задумывался.Зачем я заставлял их проливать кровь? Почему не играл с ними в больницу, путе-шествие или школу? Почему не поженил их?...Но несмотря на всё это, они любили меня. Просто любили, как умеют любить всезвери.Такое у них было плюшевое мужество: любить, даже если тебе очень плохо.  

  ЖИВАЯ РЫБА 

Как-то раз я пошёл мыть руки, включил свет и ахнул.— Мама, кто это? — заорал я диким голосом.В нашей ванной плавала огромная рыбина. Она беззвучно открывала рот, как буд-то хотела сказать: «Привет! А вот и я!»В ванную вошла мама. Она вытерла мокрые ладони о передник и напряжённымголосом сказала:— Это сом.Я подошёл ближе. Сом не плавал. Он устало стоял на одном месте и жалобно вы-пучивал глаза. Длинные усы бессильно свисали вниз.— Он у нас будет жить? — спросил я.Мама как-то странно пожала плечами и снова пошла на кухню.— Все покупали, и я купила! — крикнула она оттуда. — Знаешь, какая очередь бы-ла!(Сом шевельнул плавниками и отвернулся. Ему было стыдно, что он попал сюда, внашу малюсенькую ванну. Но ничего поделать с этим было нельзя).— Мама! — закричал я и бросился на кухню. — Пусть он живёт! Мы не будем егоесть, правда?— Послушай, — сказала мама. — В хлорной воде он даже до вечера не протянет.Его надо скорей оглушить, чтобы не мучился.— Оглушить? — не поверил я. И оглянулся — чем же у нас можно оглушить такогоогромного сома?Мама показала на старый столовый нож с массивной железной рукояткой. Нож,покоробленный и помятый, одиноко лежал на белом кухонном столе.Я вернулся в ванную и подпустил сому холодной водички. Он благодарно ше-вельнул усами, а потом выпучил глаза ещё больше — видно, вода и вправду былахлорная.— Мам, а зубы у него есть? — спросил я громко. Мама опять вошла в ванную и оце-нивающе взглянула на сома. Видно, этот вопрос её тоже интересовал.— Вообще не должно быть, — сомневающимся голосом сказала она. — Знаешь, тылучше иди. Погуляй. Я тут лучше одна. А то будешь тут меня нервировать. А я и такнервная, без тебя.Я отправился надевать ботинки. Но шнурки что-то никак не хотели зашнуровы-ваться. В ванной послышалось какое-то подозрительное бултыхание.Я бросился туда. Ой! Оказывается, я забыл выключить воду. Сом всплыл почти досамого края, и с надеждой глядел на меня.Он оживился. Мотнув плавниками, он проплыл туда-обратно поперек ванны. Этоне стоило ему больших усилий — сом просто повернулся вокруг хвоста. В зеленоватойводе сверкнуло светло-серое брюхо.— Мама! — крикнул я. — А он не выпрыгнет?Раскачавшись от движений могучего тела, вода приятно плескалась через край,мне на ботинки. Прямо море какое-то. Или река Волга.Теперь сом был совсем близко, я даже хотел потрогать его, но в этот момент вошламама. В руке у неё был нож. Лицо у мамы было очень испуганное.— Уйди, пожалуйста, — тихо попросила она. Я прижался к стенке и молча помоталголовой.Мама медленно перехватила нож — она хотела стукнуть сома рукояткой. Поджавгубы, она вгляделась в сома, зажмурилась и ударила.— Ой! — взвизгнула мама. Совсем как девочка.Раздался глухой стук. Я подошёл к ванной и с остановившемся сердцем посмотрелвниз. Наш старый нож мирно лежал на дне, а сом всё также часто открывал и закры-вал рот.— Господи! — сердито воскликнула мама и пхнула меня в плечо. — Да, уйди же тынаконец. Совсем меня занервировал!Мама отчаянно сунула руку в воду и тут же выдернула её обратно — видно, сомкоснулся маминой руки своим боком.— Ну как же я его достану-то, а? — плачущим голосом сказала она.— Может, папу подождём? — с надеждой спросил я.— Папа-папа! — рассердилась она. — Твой папа даже паука раздавить боится, не точто сома потрошить! Ну-ка, доставай нож! Доставай, тебе говорят...Я зажмурился и быстро сунул руку в воду. Нащупал помятую рукоять. В этот мо-мент моей руки коснулось что-то скользкое, живое и страшное. Я выхватил нож изванной и с недоверием осмотрел руку. Рука была мокрая, с неё капала вода. Но ника-ких следов зверских укусов и даже царапин не наблюдалось.Мокрой ладонью мама провела по лицу. В ванной стало душно. Она с отчаяниемсмотрела на сома. Я заметил, что рука у неё дрожит. «Зачем она только его купила?»— с невыразимой тоской подумал я. Во мне боролись две жалости — к сому и к маме.В конце концов, жить сому всё равно осталось недолго. Я решительно схватил нож ислабо тыкнул рыбу меж выпученных глаз.Сом вздрогнул.— Ну-ка, дай я попробую, — тихо сказала мама. Она стукнула посильнее — брызгиполетели в лицо, я зажмурился. Сом снова крупно вздрогнул и отплыл подальше. От-туда он посмотрел на нас тяжёлым багровым взглядом.Никогда ещё мы с мамой не занимались таким отвратительным делом.— Мама, пусть он сначала умрёт, — попросил я.— Ты что, не чувствуешь, как воняет! — закричала мама. — Ты хочешь, чтоб мы всездесь задохнулись? Тебе что, сома не жалко?Мне как раз было жалко сома. От такой двойной несправедливости я чуть не за-плакал.— Мама, пусть он сам!С тёмным, как туча, лицом мама вывела меня за локоть из ванной.— Сиди здесь, понятно? — крикнула она.Сидеть одному было ещё страшнее. В голове возникали жуткие картины: сом вце-пился в мамину руку и тянет её на дно.Из ванной я услышал какой-то плеск, новое мамино «ой!», крупное бултыханье —и рванулся обратно.Оказывается, она просто спустила воду....Через некоторое время сом лежал на дне, отчаянно вздымал жабры и бил хво-стом. Мама взяла в руки какую-то газету и накрыла ею сома. Он по-прежнему сильнотрепыхался.Я стукнул головой маму в бок и закричал:— Отпусти его немедленно, я тебе приказываю!Согнув спину и тяжело дыша, мама держала сома. Закрыв глаза, она тихо прогово-рила:— Лёвочка, я прошу тебя, не мешай мне, ну что же делать, раз я его купила, в дру-гой раз не буду, я же тебе сказала, пойди погуляй, а ты не захотел, уйди к себе, я оченьтебя прошу...Шумно вздохнув, мама подняла сома на вытянутых руках. Он разбрызгивал круп-ные пахучие капли.Как приклеенный, я поплёлся за мамой в кухню.Она плюхнула сома на стол и отчаянно оглянулась. Он шевелился, подползая бли-же к краю.— Держи хвост! — сдавленно крикнула она. — Я нож возьму!Я уцепился за сомий хвост и закрыл глаза. Дыхание перехватило, в животе что-томелко дрожало. Бац! — и движения хвоста стали тише, спокойней. Бац! — и сом в по-следний раз шлёпнул им об стол. Мне показалось, что сом быстро начал высыхать.Я в последний раз посмотрел в вытаращенные сомьи глаза и медленно пошёл изкухни. Руки мои пахли сомом. Комната пахла сомом. Весь мир пах сомом.Сквозь слёзы я шепнул сам себе:— Папа любит жареную рыбу.Через некоторое время я снова зашёл на кухню. Сома уже не было. Мама открылафорточку настежь и в кухне гулял холодный осенний воздух.Зашипела сковородка.Я быстро выскочил во двор.Над крышами плыли большие низкие облака. Мне показалось, что по небу плывутсерые сомы....Они плывут, плывут туда, где нет хлорной воды, а люди едят только мороженое,клубнику и тульские пряники по двенадцать копеек.  

  ЭРА ТЕЛЕВИДЕНИЯ 

Телевизор назывался «Старт».Папа и мама купили его, когда мы переехали на новую квартиру. Наверное, он по-явился не сразу, потому что я помню, как мы ходили к кому-то в гости, смотрели пе-редачу на экране с водяной линзой. Изображение было слегка выпуклым, как в аква-риуме, а звук шёл из чёрного матерчатого динамика с пластмассовыми перегородка-ми.Так что я уже знал, как это прекрасно — телевизор....Папа долго возился, включая его в сеть и втыкая антенну. Мы с мамой с востор-гом смотрели на тёмный экран. Наконец, экран вспыхнул и наши лица осветились,как мне теперь кажется, каким-то чуть печальным голубым сиянием.Увы, показывали только таблицы настройки изображения.— Вечером посмотрим! — объявила мама и щёлкнула выключателем....Вечером телевизор удавалось посмотреть мало — меня отправляли спать, и я, стяжёлым чувством тоски и обиды, засыпая, слушал, как продолжается передача.А днём телевизор был в полном моём распоряжении. Я садился и изучал таблицы,старясь разгадать тайну сочетания цифр.Однажды мама застала меня за этим занятием.— Ты что делаешь! — возмутилась она и положила ладонь на телевизор. — Ой, какнагрелся!Вечером она пожаловалась на меня папе.— Лампы сгорят! — коротко объяснил мне папа.Мама коротко вздохнула и сказала:— Причём тут лампы! Это же вредно для глаз!— И для глаз вредно, — спокойно подтвердил папа, шумно размешивая ложечкойсахар.Короче, я продолжал смотреть таблицы. Однако начальники телевидения скородогадались, что кое-кто смотрит эфир днём.Появились утренние передачи. Конечно, они были поскучнее вечерних. Но гораз-до веселее таблиц!...Помню я, разумеется, и первые появления на экране Хрюши и Степашки, и пер-вые увиденные мной по телевизору мультфильмы, и футбол, и фильмы про войну, иКВН.Помню смутно, поскольку был ещё всё-таки маленьким. И всё же помню, что потелевизору тогда показывали очень хорошие фильмы, спектакли, и даже «Кабачок 13стульев», хоть там и пели чужими голосами, производил впечатление. Хорошо по-мню, что тогда по телевизору любили много и радостно улыбаться. Эта привычкаосталась у телевидения до сих пор.Читатель должен извинить меня, что я отвлекся — уж очень хочется снова статьмаленьким и до обалдения смотреть таблицы.Вся штука была в том, что многие передачи шли прямо в эфир. Тогда я вообще незнал, что существует запись....Однажды днём я включил телевизор и увидел двух довольно известных арти-стов, вот только не помню, каких. То ли это была передача об актёрском мастерстве,то ли о культуре общения. Я сидел и занимался каким-то своим делом, по-моему, на-мазывал чёрный хлеб горчицей. Очень я любил в то время бутерброды с горчицей.И вдруг один артист, предположим, Евстигнеев, сказал другому:— Ну, давайте попробуем, как это может быть в жизни.— Давайте, — сказал другой, предположим, Папанов.Они оба встали с кресел и ушли куда-то прочь. Через некоторое время камера не-охотно повернулась в их сторону. И я опять увидел этих предположим — Евстигнееваи предположим — Папанова.— Ну, значит так, — сказал Евстигнеев, — я вам расскажу какой-нибудь случай измоей жизни, так сказать, анекдот. А вы со мной, ну что ли, поспорите.— Давайте, — с воодушевлением согласился Папанов.— Значит, так, — задумался Евстигнеев, — прошлым летом я на Клязьме вытащилсома.— Кого? — изумился Папанов.— Сома, — сказал Евстигнеев, — а чему, собственно, вы так удивляетесь?Возникла небольшая пауза.— Да я тыщу раз был на Клязьме! — захохотал Папанов. — Нет там никаких сомов!— Ну, знаете, — сухо оборвал его Евстигнеев, — это не разговор. И вообще, так унас ничего не получится. Мы с вами в эфире, между прочим.Папанов нервно обернулся в мою сторону.— Ну, хорошо, — сказал он громким шёпотом, — давайте начнём сначала. Тольковы это... не увлекайтесь. На Клязьме нет и никогда не было сомов.Евстигнеев замолчал. Он смотрел в лицо Папанова каким-то неподвижным,тяжёлым взглядом.— Там есть сомы! — отчётливо выговаривая каждый звук, сказал он. — И я сам, вотэтими руками, — он выставил вперёд свои длинные руки, — одного поймал.— Может, вы его не поймали, а ловили? — ехидно спросил Папанов.— Нет, я его поймал! — нервно заорал Евстигнеев и убрал руки.— Ну, тогда извините, — сухо сказал Папанов и ушёл из кадра.— Ну, тогда и вы извините, — сказал Евстигнеев и сел на стул.Теперь они сидели спиной друг к другу и молчали.— Но послушайте! — вдруг снова возмутился Папанов.— Не хочу, — отмахнулся от него Евстигнеев, не поворачивая головы....И тут экран вдруг погас.Я не поверил своим глазам, щёлкнул туда-сюда выключателем и постучал для вер-ности сверху по крышке.Было по-прежнему темно.Через некоторое время на экране появился чрезвычайно спокойный диктор и со-общил, что к сожалению передача прервана по техническим причинам.Появились мои любимые таблицы. Но я с раздражением выключил их к чёрту.То, что я увидел, потрясло меня до глубины души. На моих глазах произошло чу-довищное и вопиющее происшествие — актёры сорвали передачу!Вечером я рассказал маме то, что видел по телевизору.— Да, это они нарочно! — рассмеялась мама.— А почему тогда их выключили? — закричал я в необыкновенном волнении. —Ведь их же выключили. Раз, и нет никого, понимаешь?— А может, тебе приснилось? — ласково спросила мама. — Такого быть не может. Уних там, — она кивнула на телевизор, — всё знаешь, как налажено! Лучше, чем у нас стобой....Не веря себе, я подошёл к телевизору и погладил экран. Мне было очень обидно.Но мама была несомненно права. Не бывает такого. Уж где-где, а на экране жизнь те-кла удивительно ровно. Абсолютно спокойно.Ведь телевизор — это машина.— Как фамилии-то актёров? — спросила мама с надеждой.У меня защипало в горле. Ничего я не помнил. Ничего не мог доказать....Но тогда... тогда почему их выключили?Ведь если бы их не выключили, я бы всё узнал до конца. Я бы понял, шутят ониили говорят серьёзно. Но их выключили. И я уже не смогу ничего узнать. И даже объ-яснить ничего не смогу.Вот так.И только теперь я понял, что же меня так поразило в той прерванной передаче.Поразило то, что жизнь, оказывается можно остановить. По техническим причинам....Я продолжал много смотреть телевизор. Скоро программы стали записывать за-ранее. Никаких накладок больше не было.И я так и не узнал: что это была за передача, какие артисты, понарошку иливсерьёз они поругались и удалось ли им помириться.А главное — я не узнал, кто был прав. Водятся или нет в реке Клязьме сомы.Телевидение лишило меня этой возможности.  

  УПРЯМСТВО

 ...Однажды я здорово обиделся на маму и папу. Было это так.Мама попросила сходить меня за хлебом.— Не хочу, — сказал я честно. — Лучше вы кто-нибудь сходите.— Интересно, — возмутилась мама, — а чай ты пить хочешь?— Чай хочу, — спокойно ответил я.В это утро я весь был какой-то тяжёлый: тяжёлые были руки и ноги, голова самасобой ложилась подбородком на стол и даже ресницы хлопали неохотно.— Ну вот что, — сказала мама твёрдо. — Быстренько переобуйся и сбегай, мы тебяждём.Я тяжело вздохнул и тяжёлыми шагами отправился переобуваться.Булочная была за углом, можно сказать, во дворе. Но сегодня — вернее, в тот день— этот путь представлялся мне необычайно длинным....Хлопая крыльями, вылетали из чердачных окошек толстые голуби. Сверкали ок-на первых этажей, пуская мне в глаза крупных солнечных зайцев. Я вяло похлопалноском ботинка по краю лужи и серые брызги стали быстро таять на сухом асфальте.Дворничиха чуть не облила меня из шланга, и я пробежал вперёд, в густую теньстарого жёлтого дома на Большевистской улице, здесь у подъездов всегда пахло мы-шами, а на окнах торчали противные цветы в горшках — нежное утро не радовало ме-ня, и я шёл и сочинял про себя историю, грустную и поучительную.Вот приду я в булочную, возьму батон белого и полбуханки чёрного, а тут и ока-жется, что хлеб-то подорожал!— Ещё две копейки, — скучно окажет толстая тётя с густо накрашенным лицом укассы и нетерпеливо постучит ногтями по пластмассовому блюдечку для денег.А денег-то у меня нет! Только две пятнашки. Буханки, понятное дело, я оставлюнапротив тёти, на железном столике рядом с кассой, а тридцать копеек — в пластмас-совом блюдце с выемкой, прибегу домой и крикну с порога:— Сами идите доплачивайте за свой хлеб!И расстроенный папа заспешит в булочную, сжимая в кулаке две копейки, а мамастанет утешать меня, нальёт горячего чая и насыплет в чашку четыре полные ложкисахара.Но денег оказалось достаточно. Тётя равнодушно бросила две копейки сдачи и я,сунув хлеб в рыжую рваную авоську, полетел назад, домой.Я был рад, что всё кончилось хорошо и я победил упрямство и сосущую слабость взатылке и под коленками.Но радость была преждевременной.Мама встретила меня в прихожей, сунула в руку рубль и весело сказала:— Знаешь, а у нас и сахара нет! — и вот тут что-то случилось.— Не пойду, — упрямо сказал я и сел на табуретку, даже не успев толком ничегоподумать.Видеть опять тётю у кассы не хотелось.— Что ты маячишь перед глазами, — скажет она раздражённо. — Сразу всё надопокупать, я вам тут не нанималась на счётах щёлкать...Я так ясно услышал тётины слова, что почти сразу повторил их вслух:— Я вам... не нанимался бегать туда-сюда, — сказал я глухо и отвернулся к стене.— Что-что? — слабо спросила мама. И крикнула в кухню:— Отец! Иди посмотри, что он вытворяет!Она знала, что я боюсь, когда папа сердится. Это было с её стороны маленькое, нопредательство.— Всё равно не пойду! — закричал я и бросил авоську с хлебом на пыльную галош-ницу.Мама начала медленно наливаться пунцовой краской. Она дёрнула меня за руку,втолкнула в ванную и крикнула:— Давай умойся, остынь, а потом будем разговаривать!И опять кто-то ошпарил меня внутри кипятком и я захлопнул дверь, шумно за-крыл щеколду и громко сказал:— Всё равно никуда не пойду! Пейте чай без сахара!Тяжело дыша, мама ушла на кухню. Я осмотрелся, сел на край ванны и включилхолодную воду.Равнодушно блестел белый кафель. Мерно и спокойно текла вода. Я вдруг почув-ствовал какую-то странную радость.Ванна показалась просторным и замечательным убежищем. Вот именно — убежи-щем. Заперев за собой дверь, я впервые и всерьёз убежал от родителей. Это был оченьсерьёзный поступок. И я начал его обдумывать.Мне было не лень хоть десять раз сбегать в булочную. Пожалуйста, если надо.Глухое и непонятное упрямство проснулось во мне. Оно звонко трубило в свою бо-евую трубу: победа! победа!Надоело быть послушным, маленьким, бессловесным, хватит меня тыркать, хватитмне велеть и приказывать!Вот какой великий, даже грандиозный смысл был в моём пребывании в запертойванне. Этот смысл даже немножко испугал меня. Я выключил воду и прислушался.Наверное, немножко испугались и родители — они о чём-то тихо шептались на кухне,иногда звякая ложками. Время вдруг показалось томительно длинным. Сколько ещёего пройдёт, прежде чем они додумаются извиниться? Я закрыл глаза и сразу пред-ставил двор с плавающим по воздуху тополиным пухом, высыхающие лужи, шурша-щие по асфальту конфетные обёртки. А в ванной было холодно и скучно.Во всём этом была мучительная неразрешимость. Я не мог объяснить, что со мной.Я только знал, что дело не в том, и не в этом, а совсем, совершенно в другом! Этодругое было гораздо важнее, чем мои крики, мамина обида и всё прочее! Это другое ибыл я сам, со своим глухим упрямством, с сосущей слабостью в затылке и под колен-ками, с заиканием и веснушками на носу — и это всё вместе так плохо склеивалось,соединялось, сливалось, а тут его ещё дёргали с каким-то килограммом сахарного пес-ку и батоном хлеба.Почему я закричал на маму, что за тяжесть в голове, почему я боюсь кассирши исижу, как дурак, здесь?И вдруг я понял, что убежал сюда не от родителей и не от булочной.Я сбежал сюда от щемящего чувства тревоги. Это оно ходило за мной по пятам, ссамого утра, как насморк или икота.Это оно сделало меня злым и разбитым.Моя тревога — это и был я. Она не могла бы кончиться, даже если бы мама и папавстали сейчас передо мной на колени, а вместо булочной предложили пойти в зоо-парк....И мне показалось, что эта тревога всегда будет со мной. И что если взять с собойв магазин на всякий случай сто рублей, чтобы уж точно на всё хватило, она всё равнобудет жечь потихоньку, как прожигает линза из сломанных очков листок бумаги —сначала жёлтое пятнышко, потом чёрное, потом дым. Ведь солнце горячее.Тревога за всё — чтобы не погасло солнце, чтобы всё успеть. Чтобы тебя не разлю-били...Чтобы не показаться смешным, не стать дураком, не делать никому плохо.— Ты там живой? — с любопытством спросила мама и постучала в дверь. Я молчащёлкнул задвижкой, вышел и протянул ладонь за рублем.— Да ладно, можешь не ходить, — удовлетворённо сказала мама и чуть-чуть под-толкнула меня к двери, несильно, необидно.Я ещё раз посмотрел на своё убежище.Всё так же равнодушно блестел кафель, пахло хозяйственным мылом, шумно те-кла вода.— Воду-то зачем включил? — спросила мама и повернула кран.Стало тихо.Я снова вышел во двор и почувствовал, что жить стало легче.Обида совсем прошла. Да и была ли она вообще?  

  ГОРЬКИЙ ЛУК 

Когда я был маленький, о моём упрямстве ходили легенды. Нужно при этом отме-тить, что легенды ходили в довольно узком кругу — я, мама и папа. Тем не менее, ма-ма много раз повторяла их, так много, что в моей голове они превратились в целыйсборник легенд, наподобие подвигов Геракла.Вот одна из них....Осенью я пошёл в первый класс. Мне всё сначала очень нравилось: большая све-тлая школа, учительница, палочки с ноликами, а самое главное — возвращение изшколы домой.Возвращаться домой из школы мне было необыкновенно приятно. В тихих прес-ненских переулках с полуразвалившимися деревянными домами бегали кошки, носи-лись сухие листья, в водопроводных люках булькала подземная вода.Народу тут никого не было. Можно было идти медленно, думать о своём или гла-зеть по сторонам.Машины в переулках почти не ездили, так что жизни и здоровью ученика ровнымсчётом ничего не угрожало.Однажды я в такой тихой задумчивости обошёл маленький деревянный барьерчикс жёлтыми и красными полосками, и вдруг увидел, что рядом со мной с грохотом па-дают кирпичи, разбиваясь на мелкие кусочки. Пока я наблюдал, как красиво и ме-дленно тает в воздухе красная кирпичная пыль, какой-то добрый человек подбежалко мне, сильно дёрнул за руку, и когда мы уже очутились на другой стороне переулка— крепко и громко отругал.Зачем-то я рассказал об этом случае маме. Она охнула, схватилась за сердце. Её ираньше волновал теоретический вопрос, — не собьёт ли меня какой-нибудь грузовикнечаянно — а тут она и вовсе разнервничалась.— Вот что, — сказала она папе. — Надо найти какую-нибудь старушку, чтобы онаотводила его из школы и разогревала обед. А то того и гляди потеряем единственногосына: или кирпич на голову свалится, или дом взорвёт.Это мама намекала на то, как я включал газовую плиту. Тут действительно былинекоторые трудности: пока я вынимал спичку из коробка, пока закрывал коробокобратно и чиркал ею — проходило порядочно времени. Если включить газ заранее,получался довольно приличный пых. Если же не включать заранее, а включать, когдаспичка уже зажглась, — обязательно обожжёшь пальцы. Поэтому я предпочитал съе-дать котлеты холодными. Так они были ещё вкуснее....Идею о старушке я воспринял в штыки. Да другого и быть не могло: толь-ко-только став свободным человеком, я снова попадал в рабскую зависимость!— Не хочу я твою старушку! — кричал я на маму. А она, соответственно, на меня:— А тебя никто не спрашивает, понятно?...Старушка-пенсионерка нашлась довольно быстро. Это была Маруся Ивановна спервого этажа. Маме она сразу понравилась своим весёлым и добродушным характе-ром.— Я ему и щей наварить могу! — весело объявила Маруся Ивановна.Щи я не любил, предпочитал борщ. Я мрачно посмотрел на Марусю Ивановну иотрицательно покачал головой.— А оладьи? — не унималась она. Мама сказала:— Ну что вы, зачем вам себя утруждать. Я ему всё приготовлю с вечера, а вы толькоразогреете.— Можно и разогреть, — разочарованно вздохнула Маруся Ивановна.— Ну вот и хорошо, — мама зачем-то заглянула в пустую кастрюлю. — Давайте до-говоримся о цене. Лёва, выйди!— Да ладно, что договариваться, — смутилась Маруся Ивановна. — Как вы людихорошие, то не обидите.Мама быстро вытолкала меня из кухни, и, чуть не плача с досады, я побежал гу-лять....А назавтра маленькая, крепкая Маруся Ивановна в тёплой шерстяной кофте ро-зового цвета уже встречала меня у школьного крыльца.Так мама ненароком лишила меня лучших в моей жизни минут.Мои новые товарищи разбегались из школы в глухие дворы, где растут столетниелипы, где у всех покосившихся заборов легко отваливаются доски, где много ржавого,трухлявого и интересного. Лишь я один плёлся домой по любимым переулкам подприсмотром Маруси Ивановны.Я боролся с ней разными методами. Задерживался в школе, глядя тайком из окнана нервничающую няньку: в школу она заходить боялась, но и поста своего никогдане покидала. Отказывался есть, глотая слюнки при виде любимых котлет. Все эти фо-кусы Маруся Ивановна сносила с добродушным спокойствием старого, мудрого чело-века....Но однажды я всё же нашёл слабое место в непроницаемом характере Маруси.Она любила спорить.Споры мы затевали самые разные: о том, какие пельмени вкуснее: горячие или хо-лодные? Кто лучше — мужчина или женщина? Есть или нет оружие в кобуре у мили-ционера?..Мы спорили и о том, какого цвета кофта у Маруси Ивановны, розовая или оранже-вая, где люди честнее — в селе или в городе, с кем хуже воевать — с фашистами илиамериканцами, что вкуснее — блины или оладьи; всего сейчас и не упомнишь...Наши споры обычно продолжались вплоть до прихода мамы. Обычно к этому вре-мени мы уже сидели оба красные, надутые и молчали. Ждали, что она рассудит спор.К вечеру наши дебаты достигали высшей точки кипения.— У папы знаешь какая зарплата? Тыща рублей! — кричал я.— Да? — ехидно отвечала Маруся Ивановна. — А почему ж ты тогда на обед чере-паховый суп не ешь?— А потому что черепах не едят! Зачем я их буду есть?— А вот и едят!— А вот и не едят!Когда в двери наконец поворачивался ключ и в квартиру входила весёлая мама,под потолком висела всегда нехорошая тишина.Мама очень обижалась, что я спорю с Марусей Ивановной.— Она же пожилой человек! — убеждала мама меня. — Зачем ты её из себя выво-дишь? Она же нам помогает, пошла навстречу...Я понимал маму. Каждый вечер она попадала в неловкое положение, кого-то ейприходилось обижать — или меня, или Марусю Ивановну. Но тайком от меня она сер-дилась и на няньку.— Ну как ребёнок, честное слово, — жаловалась она вечером папе. — Застрянет наодном месте, и хоть ты тресни. Вот скажи: какие пельмени вкуснее — холодные илигорячие?— Не знаю, — говорил папа.— И ты туда же! — вздыхала мама. — Да согласись ты с ребёнком один раз, он и от-станет. Ему бы только дай поспорить.С каждым днём Маруся Ивановна становилась всё мрачнее и мрачнее. Она стара-лась скорей накормить меня и уйти к себе на первый этаж.— Если что нужно будет, спустишься в шестую квартиру, — сухо говорила она напрощанье....Я чувствовал себя победителем. Но, увы, это была преждевременная радость.Как-то раз Маруся Ивановна достала из холодильника рыжую луковицу, налила встеклянную баночку холодную голубоватую воду и сунула луковицу туда.— Это зачем? — поинтересовался я.— Прорастёт. Лучок зелёный будем есть, свежий, — стараясь сохранять спокой-ствие, сказала Маруся Ивановна.Я подошёл к подоконнику, на который Маруся Ивановна водрузила банку с луко-вицей, и стал пристально изучать её.Маруся Ивановна, заметно нервничая, следила за мной.— Чего ты высматриваешь? — наконец не выдержала она. — Правильно всё.— Нет, не правильно, — торжествующе сказал я. — Ты её наоборот посадила!— Как это? — опешила Маруся Ивановна.— А вот, — я вынул мокрую луковицу из банки и показал ей на беленькие волосы, скоторых стекала вода. Головой вниз. Отсюда лук-то растёт!— Ладно, — вдруг спокойно сказала Маруся Ивановна. — Может, и правда... Толь-ко ты это — унеси её в свою комнату, спрячь куда-нибудь, чтоб мать не видела. Про-растёт — с меня рубль.— Рубль? — изумился я.— Угу, — кивнула Маруся Ивановна. И начала разогревать борщ....Каждое утро я бросался к своей банке, задвинутой в угол подоконника, теребилбелые отростки на голове своего Чиполлино, менял старую воду на свежую, передви-гал ближе к солнцу... А на кухне у Маруси Ивановны уже через три дня из стеклянныхбанок победно выстрелили нежно-зелёные побеги и весело торчали на окне. МарусяИвановна бережно отрывала по одной стрелочке, макала в соль и с аппетитным хру-стом жевала.— Ну, как, — добродушно спрашивала меня Маруся Ивановна каждый день, — непророс ещё?Я молча закрывался в своей комнате.Однажды вечером в мою комнату зашла мама с тряпкой в руках. Она стала выти-рать от пыли мой стол и вдруг заметила позорную банку.— Ой! — расхохоталась она. — Мичурин! Что ж ты её головой вниз посадил?... Я заплакал, побежал на кухню, сорвал все-все побеги с Маруси-Ивановны луко-вых банок и выкинул их в помойное ведро.Больше я с Марусей Ивановной не спорил.Но странное дело — очень скоро, вместо того, чтобы примириться со мной, МарусяИвановна почти перестала заниматься моим воспитанием. Она разогревала обед ишла к себе на первый этаж, равнодушно дав мне необходимые наставления. Жизньбез споров была для неё пресной и скучной.Банка с водой долго стояла на моём окне. Вода стала ржавой и зеленоватой одно-временно. В ней плавали по виду довольно живые частицы. По сути дела, целые орга-низмы. Я прислонялся лицом к её закруглённому стеклу и пытался понять — что жепроисходит там, в воде? Тут требовались настоящие рассуждения, убедительные дово-ды и даже споры. Но спорить уже было не с кем.  

  ИНТЕРЕСНЫЙ ЖОРА НУДЕЛЬ

Кроме нас, в нашем доме жила ещё одна «интеллигентная семья», как говориламама. Или — «ещё одни евреи», как говорил папа.Мама и папа никак не могли прийти к компромиссу по этому, казалось бы, незна-чительному вопросу.— Ну при чём тут «евреи»? — возмущалась мама. — Жора Нудель интересный че-ловек, кандидат наук, умница, филолог...— Филолух, — вставлял папа.— Сима, ну я тебя прошу! — кричала мама. — Ты мне действуешь на нервы! Давайне будем при ребёнке поднимать национальный вопрос!— Давай не будем, — соглашался папа. — Всё равно не поднимем, он тяжёлый....Короче говоря, папу злило, что при встречах с соседями (то есть с нами) Нудельначинал много говорить о прочитанных книгах, делиться театральными впечатлени-ями, лезть в политику и вообще нести разную ахинею. Папа считал, что он не умеетнормально общаться.— Этот Нудель как занудит! — жаловался он маме. — У меня зубы начинают бо-леть!...К тому же папе было немножко стыдно, что он на своей работе так мало читает ине следит за культурой.Итак, в субботу (или в пятницу вечером) мама просила нас с папой надеть чистыерубашки, брала тортик, и мы отправлялись этажом выше, чтобы провести там мучи-тельные два часа.Дело в том, что я тоже был не в восторге от этих посещений — меня почему-то са-жали за детский стол с Танькой Нудель и требовали, чтобы я её развлекал. Но как ямог её развлечь, если она была на два года младше! И к тому же всё время лезла вовзрослые разговоры!— Ну проходите, проходите, — встречала нас большая и добрая тётя Лена, и, заме-тив мамин тортик из кулинарии, возмущённо всплескивала руками:— Марина, ну что вы! Я же испекла печенье с цукатами!— Я знаю, что Танечка любит тортик! — упрямо возражала мама.— Ей тортик совершенно ни к чему! — встревал папа-Нудель. — А то станет, как еёмать, жиртрестом.Тётя Лена начинала дико хохотать и краснеть. Дядя Жора называл тётю Лену«жиртрестом» постоянно, к месту и не к месту. Папу это злило.— И как она его терпит! — возмущался он дома, вернувшись от Нуделей. — Это жеужас какой-то: жиртрест, жиртрест! Взяла бы и врезала один раз по толстой морде.Сам-то тоже не худенький...— Все друг друга как-нибудь называют. Я тебя — Сима. Ты меня — мамасик. Чтотут плохого. Лёгкая семейная эротика.Папа дико хохотал и хватался за голову:— Какая эротика: называть женщину жиртрестом! И вообще мне это неприятно,когда подчёркивают физические недостатки!..Маме быстро надоедал этот спор.— Послушай, Сима! — тихо и внятно говорила она. — У тебя со всеми хорошие от-ношения. С сантехником Колей у тебя хорошие отношения, хотя он алкаш и вымога-тель. С соседями слева у тебя хорошие отношения, хотя они жмоты и крохоборы. Сдворничихой у тебя хорошие отношения, хотя она поднимает пыль под окнами. С лю-быми мужиками у тебя хорошие отношения, хотя от них разит за версту перегаром икроме слова из трёх букв они ничего не понимают. Почему у тебя с единственнымприличным человеком в нашем доме не могут быть хорошие отношения?— Ну не знаю! — кричал папа. — Я не знаю, почему! Он чокнутый зануда и я чок-нутый зануда! Ну как мы можем друг другу понравиться?— Ты ему, между прочим, даже очень нравишься! — обиженно отрезала мама и за-канчивала неприятный разговор обычным для себя способом — шла на кухню мытьпосуду или переставлять кастрюли с места на место.— Да я же не возражаю! Давай принесём им в следующий раз два тортика! Давайпригласим их к себе! Но полюбить их так же страстно, как тебя, я не могу! Прости!— Не прощу! — упрямо говорила мама и закрывала на кухню дверь, включала ра-дио, а потом всё-таки выбегала и говорила последнюю трагическую реплику:— И вообще не надо передёргивать! О какой любви тут идёт речь? Речь идёт о нор-мальных добрососедских отношениях! Понятно?Она убегала обратно на кухню и в квартире на некоторое время становилось тихо искучно.Примерно в эту эпоху дружбы с Нуделями нам поставили телефон. Мама любилапо нему разговаривать. Её поначалу так увлекало это занятие — разговаривать из до-ма по телефону — что она ничего не замечала вокруг. Например, она не замечала ме-ня.— Ну, конечно, конечно, — говорила она своей подружке каким-то придушеннымголосом. — Я тебе про это и говорю. Интеллигентная семья! Жена у него тоже препо-даватель. Да я не знаю, чего. Русского языка, что ли. Ну, я забыла. Он кто? — филолог.Ну что значит «в каком смысле» — литература, русский язык. Диссертацию по Пуш-кину защитил. Ну настоящий филолог, я же тебе говорю, статьи пишет, скоро кафе-дру займёт, наверное. Но не в этом дело. У него вообще очень широкий круг зна-комств. Вот знаешь есть такой актёр, Лев Овалов? Да нет, не писатель, а актёр... Ну тызнаешь! Он ещё рассказы Бунина по телевизору читает. Такое лицо у него интересное.Он у них бывает дома. Они друзья, одноклассники, что ли, я не поняла. Потом у неговсюду связи. В МГУ связи, в театре Маяковского связи. Ну, конечно! Я и хочу подру-житься! Приятные люди, не то что наши соседи с фабрики. Кубыть-мабыть. Рабочийкласс! Я тебе про это и говорю. Смотреть неприятно. Нет, как мужчина он неинтерес-ный. Такой знаешь... тюфяк. Она — хорошая, добрая женщина. Он её жиртрестомзовёт. При всех. Ну, а что? Ну, он не делает из этого проблему!... Мама довольно часто говорила по телефону о Нуделе.Потом у дяди Жоры Нуделя случился день рождения.Нас пригласили. Мама волновалась — всё-таки попить по-соседски чайку — это од-но, а попасть к человеку на день рождения — это знаете ли совсем другое. Как фило-логу, который скоро может занять кафедру, Нуделю решили подарить книгу «Подтайным надзором» о Пушкине — попался в «Букинисте» такой старый довоенныйтом с жёлтыми листами.Нудель был восхищен маминым подарком.Он ходил по комнате мимо ещё не накрытого стола и разводил руками во все сто-роны:— Нет, ну вы подумайте! Я двадцать лет хожу мимо этого магазина и ни разу ниче-го подобного не видел. Овалов, ты видел что-нибудь подобное?Артист Лев Овалов (кроме нас, он был единственным гостем, что сильно успокои-ло маму) однозначно воскликнул:— Никогда!— Это вообще потрясающе! — продолжал Нудель. — Сима, вы понимаете? Это жесам Модзалевский!Папа покраснел. Может быть, он не знал, кто такой Модзалевский. А может, про-сто забыл.— Жорик, кончай басить! — сказала тётя Лена. — Давай накрывать на стол.Накрыли на стол.Там появилась бутылка водки, три бутылки лимонада и две «Ессентуков», шпро-ты, салат оливье, тонко нарезанная докторская колбаса, селёдка под шубой и сырныйсалат с чесноком.Все блюда, кроме разумеется, водки, были мне хорошо знакомы.Кроме того, тётя Лена внесла огнедышащий пирог с капустой. После этого пападовольно крякнул и поднял тост за Жору.— Жора! — сказал он. — Я желаю тебе личного счастья, здоровья и больших твор-ческих успехов. Ты очень интересный человек, Жора, и нам повезло, что ты наш со-сед! Будь здоров!Мама с недоверием посмотрела на папу и тоже выпила.Папа погрузился в пирог. Нудель скромно молчал, и ничего не ел. Тётя Лена по-глядывала на всех присутствующих. Танька опять ущипнула меня за ногу, подло рас-считывая на то, что я не могу дать ей сдачи.Было очевидно, что хозяин должен что-то сказать и как-то объединить гостей во-круг своей лучезарной персоны. То есть оправдать папино заявление о том, что он —действительно интересный человек. Никакие мещанские разговоры о том или о сём —тут были явно неуместны.Другой бы отшутился на месте Нуделя, а он почему-то воспринял папины слова,как вызов. И яростно бросился в атаку.— Лев! — обратился он к артисту Льву Овалову. — Как ты думаешь, мог ли Пушкинесть на закуску капустный пирог?— Вполне! — однозначно воскликнул Лев Овалов. — Вполне мог! А почему бы инет? — и он улыбнулся своей широкой актёрской улыбкой всем присутствующим.— А я вот думаю, что не мог, — хмуро промолвил Жора.— Интересное заявление! — с интересом воскликнул Лев Овалов. — Но на чём оноосновано? На каких фактах?— Да ни на каких! — сердито откликнулся дядя Жора. — Это просто моё убежде-ние! Я совершенно убежден, что Пушкин не мог есть на закуску капустный пирог!При этом он налил себе вторую рюмку, быстро её выпил и съел второй кусок пиро-га.Тётя Лена весело заметила:— Жорик, ты увлекся!— Пап, ты увлекся! — сердито сказала Танька.— Простите великодушно! — сердито отпарировал Нудель и налил себе третьюрюмку.Тогда и папа с артистом Оваловым, чтобы не отставать так уж сильно, быстреньконалили себе по рюмке. Мама, не зная что ей делать в такой сложной ситуации, налиласебе лимонаду, а тётя Лена — «Ессентуков». Я тоже налил Таньке и себе лимонаду иприготовился слушать дальше.— За Пушкина? — осторожно спросил папа, и Нудель молча кивнул. Вернее, я бысказал, отчаянно тряхнул головой.Все выпили и мама сказала:— Знаешь, Жора (совсем недавно она начала называть соседа на «ты», а папа поче-му-то называл его так сразу, с первого дня знакомства), я что-то не пойму, о чём выспорите. В чём смысл?— А ни в чём! — упрямо отозвался Нудель. — Многим кажется, что такие мелочине имеют значения. Но как же тогда мы будем понимать эпоху, если мы не знаем ме-лочей? Если мы не можем ответить даже на самые элементарные вопросы?— Действительно... — ошарашено сказала мама.— Пирог подавали к чаю! — громко воскликнул Юрий Нудель и уронил вилку подстол. Он долго доставал её оттуда и повторял из-под стола, как заклинание:— К чаю! Именно к чаю! Вот именно что к чаю!Тут тётя Лена покраснела и резко сказала:— Знаешь, Жорочка, но сейчас в общем-то не девятнадцатый век!Тут Георгий Нудель встал из-за стола снова с полной рюмкой в руках (когда онуспел её налить, я даже не понял).— Лена! — сказал он проникновенно. — Я ни в чём тебя не обвиняю. Ты прекрас-ная мать, отличная хозяйка. Кстати, давайте за это выпьем. (Он выпил). Всё вышеска-занное не имеет к тебе никакого отношения. Какие могут быть претензии к такомуизысканному и богатому столу? (Тут тётя Лена слегка покраснела). Но дело в другом!В этом маленьком (дядя Жора показал пальцами, насколько маленьком)... в этом ма-леньком вопросе, как в капле воды, отражается огромная проблема. Проблема нашегоотношения к этому человеку, имя которого мне бы не хотелось упоминать здесь всуе.— За Пушкина? — спросил папа, и выпил.Мама посмотрела на него напряжённо.— Лев! — вдруг обратилась она к артисту. — Я что-то не пойму. Это что — тема дис-сертации?Но Лев Овалов ничего не ответил. Он сосредоточенно поедал пирог с капустой, какбы тоже пытаясь понять смысл происходящего....Тётя Лена увела маму на кухню, чтобы занять её каким-нибудь разговором. Всекак бы решили оставить дядю Жору в покое, чтобы он слегка выдохся и перестал за-водиться на научные темы.Но тут произошли и вовсе неожиданные события.Артист Лев Овалов спокойно дожевал свой кусочек пирога, отрезал крошечный ку-сочек колбаски и вдруг переместился с рюмкой в руках в глубокое кресло.— Итак, Жорик... — весело промолвил он. — Ты утверждаешь, что Пушкин не заку-сывал водку капустным пирогом. Ну, а как ты думаешь, употреблял ли он селёдку подшубой?— Что? — побагровел Нудель.— А я вот думаю, — веско сказал Лев Овалов своим актёрским голосом, — что Пуш-кин гораздо ближе к нам, чем мы думаем, он гораздо ближе и проще, гораздо... проза-ичней. Да, прозаичней! Не надо делать из поэта икону! — весело закончил он и ра-достно выпил.Все, включая нас с Танькой, потрясённо замолчали. Все понимали, что сейчас что-то произойдёт. Как на грех, тётя Лена в этот момент была на кухне.— Я же попросил... — тихо, но свирепо начал Нудель. — Я попросил тебя и всехприсутствующих (папа непроизвольно вжал голову в плечи) не употреблять в моёмдоме имя этого человека всуе! Я же попросил или нет?— Попросил-попросил! — спокойно откликнулся из кресла Овалов, не меняя позы.— Так какого же чёрта! — заорал Нудель и швырнул рюмку на пол. Раздалсястрашный звон. Овалов страшно побледнел.— Какого же чёрта ты называешь это имя всуе? Я тебя спрашиваю! Пушкин — этопоэзия, а не проза! Ты меня слышишь, Овалов? Пушкин — это поэзия, запомни этораз и навсегда!Тётя Лена и Танька бросились к нему с восклицаниями. Нудель почти рыдал.— Прости меня, Жора! — чуть не заплакал Овалов. — Я не то имел в виду...— Мама, мясо сгорело! — вдруг закричала Танька. Квартира наполнилась терпкимтяжёлым запахом.— Значит, второго не будет? — грустно спросил папа.Тётя Лена развела руками и засмеялась.Все смеялись, все утешали дядю Жору, даже папа.— Ты интересный человек, Жора! — восклицал он. — Он очень интересный чело-век! — обращался он к Льву Овалову и к нашей маме. Дядя Жора снял очки и проти-рал их большим носовым платком, а папа хлопал его по плечу.Потом мы пили чай, говорили о пустяках, а дядя Жора спал в соседней комнате.Всё кончилось хорошо.Однако мама почему-то больше не звала папу в гости к дяде Жоре. Ограничива-лась тем, что брала у тёти Лены хлеб, соль или спички, и сидела с нею на кухне, долгои грустно разговаривая о чём-то своём.Однажды я спросил папу, в чём тут дело. Ведь действительно Нудель очень инте-ресный человек.— Да! — захохотал папа. — Он очень интересный! Ужасно! Но в гости я к немубольше не пойду! Ну не знаю, как тебе это объяснить!Лев Овалов вскоре уехал в Израиль. Нудель получил кафедру и приходил домойочень поздно. Танька выросла и поступила в музыкальную школу.Я часто их видел на лестнице или во дворе и грустил о том, что наша дружба дома-ми не состоялась. Мне тоже очень хотелось узнать, ел ли Пушкин капустный пирог назакуску, был ли знаком ему рецепт селёдки под шубой и вообще, всё-всё-всё....Конечно, глупо было бы считать, что в тот вечер мне не открылось что-то самоеважное.Но порой я вспоминаю людей, которые жили в то время, когда мы с Танькой ещёпили лимонад и сидели за детским столом, вспоминаю и думаю — чего-то всё-таки ятогда не узнал.Почему, например, плакал Жора Нудель?Ну скажите мне — почему?  

  ОДИН ДОМА 

Иногда я оставался дома один.Мама и папа уходили в гости к дяде Грише Кунину, папиному школьному другу.Он жил недалеко, возле Ваганьковского кладбища, там у него был зубной кабинет надому, сын Слава и дочка Юля. Иногда меня брали туда, а иногда нет.Примерно до наступления темноты я чувствовал себя очень хорошо, даже прекрас-но. Я на полную громкость включал телевизор и смотрел всё подряд. Если передаваликлассическую музыку, я вставал на стул и дирижировал. Если было что-нибудь скуч-ное, я забирался на диван и, прислонившись ногами к стене, смотрел передачу наобо-рот — вниз головой. Или ещё раскладывал всех своих плюшевых зверей и читал имлекцию о международном положении.Мне даже гулять идти не хотелось. Так было хорошо дома одному. Полная свобо-да! Я начинал думать — вот бы здорово пожить одному целую недельку, есть на зав-трак бутерброды с горчицей, не ходить ни в какую школу (только если сильно захо-чется), читать книжки с утра, а ближе к вечеру отправляться в кино.Но когда небо вдруг становилось очень-очень синим, я начинал скучать. Я крутилтелевизор с одной программы на другую, читал сразу три книжки, раскидывал всехзверей по углам, а потом подбирал их снова... А потом просто садился на стул и начи-нал ждать.Сначала ждал я очень бодро, мне даже нравилось сидеть и ждать. Воспитывать всебе терпение и волю. «Пусть мама и папа погуляют, даже задержатся, — говорил я. —Им же надо отдохнуть перед рабочей неделей. Пусть веселятся, смеются, танцуют...».Тут мне становилось обидно, и я начинал ожидательные мысли по новому кругу.«Пусть мама и папа сидят там, сколько хотят, — думал я. — Раз им так нравится.Зато когда они придут домой, то увидят, что их сын Лёва не спит, не балуется, неиграет со спичками, а сидит и тихо ждёт».Но и этих мыслей тоже хватало ненадолго. Надо было опять придумывать что-тодругое.«А что, собственно, такого? — пытался я переубедить сам себя. — Ничего такого.Не я же один сижу и жду. Все сидят и ждут своих родителей. Обычное дело. Подума-ешь, какой выискался, один он посидеть не может...»Я вяло шлёпал на кухню и начинал что-нибудь есть и пить.Надо сказать, что без мамы это превращалось в ужасно будничное, неинтересноезанятие. Я выпивал стакана два сырой воды, съедал бутерброд с горчицей, и у менясразу начинал болеть живот. Я ложился на диван и снова пытался думать.«Ну вот, — думал я, — теперь заболит живот, потом начнутся рези, колики, потом япотеряю сознание и буду тут лежать без сознания, а они всё будут веселиться у дядиГриши. Ну, дела...»Я понимал, что теперь, когда за окнами стало совсем темно, уже можно начинатьвозмущаться маминым и папиным поведением.«Ну, дела! — говорил я про себя возмущённо, даже злорадно. — Ну, родители! Ещёпоискать таких родителей! Сын тут животом мучается, места себе не находит, волну-ется, а им хоть бы что. Сидят себе, салат жуют столичный с помидорами».Мысли были какие-то неинтересные, пустые. Они тихо и стыдливо умолкали, и яначинал слышать тишину. В тишине тоскливо тикал будильник.«Ладно, — начинал я уже злиться всерьёз, — вот они придут, я с ними вообще раз-говаривать не буду! Отвернусь и буду молчать, как рыба! Пусть попрыгают: Лёвочка,мы больше никогда-никогда не уйдем к дяде Грише! Лёвочка, вот мы тебе пирожковот тёти Люды принесли! Кушайте сами ваши пирожки!».Мысль о том, как начнут суетиться и подлизываться родители, когда придут, не-множко успокаивала меня. Но опять ненадолго.Мёртвая тишина снова властно заполняла комнату.Я кашлял, начинал петь какую-нибудь песню, но умолкал на полуслове. От моихжалких попыток разрушить тишину она становилась всё отчётливее.«Может, заснуть?» — с надеждой спрашивал я себя.Торопливо я притаскивал подушку и закрывшись старым покрывалом, пыталсядремать.Тут-то и начиналось самое плохое. Я прислушивался.Я прислушивался к каждому звуку на лестнице. Вот шаги. Вот зашумел лифт. Вотхлопнула дверь.Не то.Со злостью я откидывал покрывало, вскакивал и вдруг замирал. Оказывается, по-ка я ерундой занимался, пел песни и пытался задремать — ко мне в комнату вошёлстарый знакомый, жуткий и отчаянный страх.Страх пытался шептать мне на ухо какие-то гадкие слова: убили... зарезали... те-перь сирота... один......Но я гнал их. Разгонял эту словесную муть, поскольку твёрдо знал, что ничего неможет случиться, что родители обязательно придут, как они приходили всегда...Мелкая трясучка противно заполняла живот, грудь, плечи, руки, ноги. Как будточто-то неизмеримо тяжёлое, целая тонна страха, давила на меня сверху.Я смотрел на себя со стороны. Жалкое зрелище. Трус....Прежде всего я зажигал свет во всех комнатах. Потом включал телевизор и ра-дио на полную громкость звука. Потом открывал входную дверь и распахивал её на-стежь.Ярко горели все лампы, орало на кухне радио, из открытой двери тянул сквозняк.Я садился в прихожей и плотно сжавшись, смотрел в коридор.Было поздно. Уже никто не ходил. Не ездил на лифте.Если всё же раздавались какие-то шаги или хлопала дверь, я выбегал на лестницуи напряжённо вглядывался в полумрак внизу.И снова возвращался на место.Боль становилась нестерпимой.Я просто не мог без мамы и папы. Не мог без них заснуть. Не мог есть и пить. Ни-чего не мог делать.Делать что-нибудь одному было глупо и неестественно. Страх исчезал. Мой глу-пый, жалкий и детский страх. Оставалась только одна, вот эта одна-единственнаямысль: жизнь остановилась. Я как мёртвый.Подходя к окну я вглядывался в темноту. Туда, откуда они должны были прийти,мои дорогие родители.Темнота мерцала голубоватым светом фонарей. В ней ездили редкие трамваи. Че-рез дорогу смутно колыхалась листва в сквере.Оттуда, из этого чужого мира, они должны были прийти.И они приходили...— Опять иллюминацию устроил? — спрашивала мама. Она очень расстраивалась,что я такой трус. И я расстраивался вместе с ней.— Да я так просто... — глупо оправдывался я.— Знаю я это «так просто»! Иди спать, полуночник! — устало говорила она.Ещё долго они с папой о чём-то разговаривали, обсуждали, тихо хихикали.А я блаженно улыбался, слушая их разговор в тёмной квартире, по-соседству сомной, через тонкую перегородку.«Не буду бояться, — говорил я себе. — Ведь они же всё равно есть. Они всегда есть.И не надо бояться».В темноте я смотрел на стул, стол, потолок. Всё имело свой смысл, всё служиложизни.Всё возвращалось к своему прежнему значению. И это поражало меня....И до сих пор поражает.  

  СВЕТЛАЯ ПОЛОСА 

Я проснулся рано. Родители ещё спали.Я тихо встал с кровати и, стараясь не шуметь, открыл окошко. Во дворе было пусто.Асфальт блестел, наверное, утром шёл дождь. Я поглядел в окна напротив. Там тожевсе спали. Мне стало холодно, и я опять нырнул под одеяло.Но глаза не хотели закрываться. Лежать было скучно. Тогда я повернулся на бок,накрылся одеялом по самые брови и сквозь маленькую дырочку поглядел на окружа-ющий мир.Мир был знакомый. На письменном столе стоял старый потёртый глобус.«Глобус-глобус, повернись ко мне Америкой, а к шкафу Африкой», — тихонько за-смеялся я. Темнело стекло книжного шкафа.Я сделал щёлочку ещё меньше. Письменный стол сразу предъявил свои исцара-панные бока. «Эх ты! — солидно пробасил он. — Не бережёшь имущество. А родителистарались, покупали». «Да ладно тебе» — вздохнул я и скосил глаза ещё ниже, где из-под стола виднелось несмываемое пятно позора — там я пролил чернила.Но на глаза мне попалось совсем другое, незнакомое. От письменного стола к две-ри тянулась матовая светлая полоса.«Чего это?» — заволновался я.По полосе ползла ленивая чёрная муха. «Эй ты, уходи!» — шёпотом крикнул я ей.Муха встрепенулась и послушно исчезла. Серебристое облачко пыли клубилось надполосой легко и весело. «Красиво, — подумал я. — Только что это всё-таки такое?»Полоса потихоньку расширялась, становилась бледней, тянулась к моей кровати.«Солнце», — понял я.Я вынул голову из-под одеяла и потянулся рукой туда. Нежный розовый свет оку-тал ладонь. Я пошевелил пальцами, почти невидимая тень от руки скользнула в сол-нечном блике. Полоса сделала яркой и выпуклой каждую трещинку на паркете. «Ухты, — подумал я. — Прямо лунная поверхность».Я прищурил глаза и, сделавшись крошечным, спрыгнул с кровати.Жить крошечным было интересно. Я прошёл через всю светлую полосу огромноерасстояние до книжного шкафа. По пути на меня напал вражеский самолет-муха. Ноя храбро крикнул: «Прочь, козявка!»«Надо стать ещё меньше», — подумал я и закрыл глаза.Я шёл и пел свою любимую песню: «Махнём не глядя, как на фронте говорят...»Светлая солнечная полоса заполнила собою всё пространство, весь мир. Идти былолегко. Никого вокруг не было. Только свет, тепло, всё моё тело стало нежно-розовым,просвечивающим.«Я — свет», — подумал я и вдруг повернулся и открыл глаза.Это продребезжал на улице трамвай.Передо мной белел потолок. На нём я увидел знакомые трещинки и привычноприкрыл левый глаз. Трещины сразу стали Лицом. Лицо смотрело на меня всякийраз, когда я засыпал. Чем больше темнело в комнате, тем страшнее оно становилось,зрачки наливались сумрачной тяжестью, а на щеках проступали мрачные шрамы. Ли-цо никогда не давало мне вовремя заснуть. Я лежал в темноте и боялся.Сейчас Лицо было бледным и несчастным.«Ну, чего ты? — недовольно спросил я. — Чего случилось?»«Твои папа и мама умрут», — печально сказало Лицо.Я отчаянно повернулся на бок и снова натянул одеяло. Приник к дырочке. Но све-тлой полосы уже не было. Был просто паркет с трещинами и пятнами. И лежали подсамым носом мои старые тапочки.«Нет, — подумал я. — Это будет нескоро, когда и сам я буду стариком. Мне будетлет пятьдесят. Всё будет другим — и земля, и небо. Все желания людей будут испол-няться. Никакой смерти не будет».Я снова повернулся на спину. «Ну что, съел? — сказал я Лицу. — Не будет никакойсмерти!»«А светлая полоса исчезла, — сказало Лицо. — Нет её. Была и растворилась. Высох-ла, как лужа. Вот так и жизнь. Сейчас она есть. Мама встанет и будет жарить яичницу.Папа откроет балкон и начнёт, пыхтя, поднимать гирю. По радио будет передача „Сдобрым утром!". Но это только светлая полоса. И она кончится. Эх ты, ма-лыш-голыш!»На секунду показалось, что всё это правда. Глаза стали влажными, и через всю ще-ку потекла тёплая слеза. Лицо стало уродливым, жалким и расплылось в бессмыслен-ные линии.«Ну вот и тебя и не стало», — подумал я.Теперь я был совсем один.«Надо разбудить маму и папу, — подумал я. — И прекратить всю эту ерунду».И вдруг страшная мысль пришла ко мне: а если они УЖЕ умерли?Стало трудно дышать.Вдруг к нам ночью залез вор и зарезал маму и папу? Или они отравились?Страх заключался именно в чудовищной нелепости этой идеи.Я медленно встал и босиком подошёл к закрытой двери. Там было тихо...Я вошёл к ним в комнату.Мама, закрывшись полной смуглой рукой, лежала доверчиво щекой на одеяле. Па-па, как всегда, накрыл голову подушкой и отвернулся к стене.По кровати шла светлая полоса. Я прислушался. Родители не дышали.— Мама! — слабо крикнул я.Мама тяжело поднялась и села на кровати. Сонным движением запахнула кружевана груди.— Ты чего кричишь? — низким недовольным голосом спросила она. — Скольковремени?Я не знал, сколько времени. У меня ужасно стучало сердце. Мне стало стыдно, чтоя разбудил маму. И холодно — ведь я стоял босиком.Я перелез через мамины ноги, юркнул в самую середину жаркой светлой полосы икрикнул в ухо отцу:— Вставай, сонная тетеря!— Грубиян! — сказал отец и натянул глубже подушку. Теперь оттуда виднелсятолько кончик носа.— Ну, чего приполз? — сказала мама и упала на спину. — Иди умывайся.Между ними было тепло. Прямо по животу ползла светлая полоса.— Не пойду! — отчаянно сказал я и изо всех сил запрыгал на мягком, пружини-стом диване.— Иди! — строго приказал отец из-под подушки. — После завтрака в тир пойдём.Я вскочил и заорал:— Ура! В тир идём!Мама и папа, как всегда, дружно рассмеялись.— Француз! — сказала мама и сладко потянулась.Это они смеялись над тем, как я выговариваю букву «р». Но мне было необидно. Ябегал по квартире и, картавя, кричал «ура». Пробегая через светлую полосу, я чув-ствовал нежное прикосновение к коже и вздрагивал от печального, полузабытого вос-поминания....Когда мы пили чай, я, волнуясь, спросил их:— Мама, папа, вы когда-нибудь умрёте?Они замерли.— Умрём, — улыбнулся папа своими золотыми зубами. — А ты нас хоть похоро-нишь?— Лёва, все умирают, — торопливо заговорила мама, — это закон природы, толькоэто будет очень нескоро, не надо бояться, миленький, видишь, какие мы молодые,здоровые?— Вижу, — ответил я.В кухне пахло жареными котлетами, орало радио, на столе лежали хлебные крош-ки и лужица разлитого чая.— Так похоронишь или нет? Меня? — упрямо спросил папа. Он прищурился, и еговзгляд стал жёстким.Я сглотнул комок слёз.— Сима, перестань! — крикнула мать. — Не пугай ребёнка, ты же видишь!Отец погладил меня по голове.— Я пошутил, — сказал он. — Никто не умрёт. Лет через двадцать врачи что-нибудь придумают против смерти.Но взгляд у него был такой же прямой и жёсткий. Он словно бы задавал мне всётот же страшный, нелепый вопрос.— Похороню, — прошептал я и положил руки в светлую горячую полосу....Через десять лет мне пришлось выполнить своё обещание. Я хоронил отца рядомс его матерью, моей бабкой, на Востряковском кладбище. Отец болел и умирал мучи-тельной смертью.Был хороший день. Сквозь листву пробивались лучи света. Много лучей. Меняуспокоили, и я перестал плакать. Посмотрел на светлую полосу.И всё вспомнил.  

  ТОСТ 

Девятого мая мы ждали гостей.Мама постелила на стол белую скатерть. На скатерти стояли красивые чистые бе-лые тарелки, стеклянные бокалы, бутылки. Мне хотелось, чтобы гости подольше неприходили, и тарелки оставались такими же белыми, чистыми. Праздничными.Я бегал вокруг стола, мешал маме, то и дело поправляя вилки и ножи, чтобы онировнее лежали.— Ох, ушёл бы ты куда-нибудь! — вздохнула мама. — Пойди, погуляй. Или книжкупочитай.Я послушно побрёл в свою комнату и взобрался на подоконник. Во дворе было ти-хо, пусто. Солнце начинало садиться на крышу шестнадцатого дома. Дальше начина-лась улица Заморенова, круто бегущая вниз, с дребезжащими трамваями, а потомплощадь Восстания. А на нашем Трёхгорном валу был сквер. В одном его конце былпамятник Ленину, а в другом недавно поставили рабочего с булыжником. Глазницы уэтой скульптуры были пустые, и я её немного боялся.Гости всё никак не приходили.— Сима! — крикнула мама отцу. — Может, позвонить им, а? Шестой час уже!...И тут, наконец, они пришли.Мне захотелось сразу броситься в прихожую. Но я взял себя в руки и продолжалсмотреть в окно, хотя ничего там интересного не было.Вот пусть гости поздороваются, расцелуются с мамой и папой, снимут ботинки,если надо, войдут в комнату и спросят:— А где наследник-то?Они всегда так спрашивают. Все гости. И тогда я и выйду. Спокойно и неторопли-во....В этот момент в комнату неслышно вошёл дядя Шурик.— Ого-го-го! — закричал он, и от испуга у меня заколотилось сердце. От испуга ячуть не шлёпнулся с подоконника. Но совсем не обиделся. Ведь праздник начался!Когда все сели за стол, мама вдруг спросила меня:— Эй, а ты хоть знаешь, что за праздник-то?Я быстро прожевал и крикнул:— Девятое мая!— Что вы пристали к ребёнку? — возмутился дядя Юзя из Харькова. — Всё он пре-красно знает, не хуже вас! — и он возмущённо сунул в рот кусочек селёдки.Папа как всегда молчал и только внимательно смотрел на меня. Но я действитель-но знал! Сколько уже фильмов я посмотрел про войну по телевизору! Как я ненавиделфашистов — высокомерных, подлых, с вечным стеклом в глазу, и вечно говорящихпо-русски с противным акцентом!— Ну, хорошо, — сказала мама. — Давайте за победу.Выпил и я. Я очень любил лимонад, и всегда пил его, причмокивая. Но в этот раз ядаже не обратил на лимонад внимания. Так, отхлебнул немножко, и всё. Мне оченьнравился этот день — тихий и торжественный. Также тихо и торжественно стояли та-релки на белой скатерти, когда гости ещё не пришли. И во дворе сегодня было такжетихо. И на улице.Мама не выдержала тишины, негромко включила телевизор. Там седой генералчто-то говорил про наших славных танкистов и артиллеристов, лётчиков и моряков. Ясразу запомнил его слова. Гости зашумели, заговорили, как обычно за столом, а я ду-мал....И когда стало совсем шумно, вдруг сказал:— Мам, а можно я скажу?— Что скажешь? — удивилась мама.— Тост.Дядя Юзя засмеялся и громко закричал:— Дайте сказать тост! Ну что вы в самом деле! Мужчина ты или нет? — обратилсядядя Юзя ко мне. Но я уже не смотрел на него. Я ни на кого не смотрел. Я набрал воз-духа и крикнул:— За наших славных артиллеристов, одержавших победу в Великой Отечествен-ной войне! Ура!— Ура! — тихонечко закричал дядя Шурик, весёлый и молодой сын дяди Юзи. Всезасмеялись и немножко выпили.— Молодец! — смачно крикнул дядя Юзя и снова положил в рот кусочек селёдки.— Молодец-огурец! — промолвила мама и посмотрела на папу. Папа улыбался,уставившись в тарелку.И тогда я крикнул опять:— За наших славных танкистов, одержавших победу в Великой Отечественнойвойне! Ура!Ничего другого я придумать пока не мог. Но все опять дружно засмеялись и дажезахлопали в ладоши. Только мама не смеялась. Она грустно смотрела на меня. А когдавсе выпили, тихо сказала:— За нашего дядю Лёшу.И выпила одна. Дядя Лёша был мамин брат, он жил в Горьком. Папа звал его«дядя Лёша об одной ноге». Он приезжал к нам редко, ему ведь трудно было ездить.Ногу он потерял на войне.— А за интендантов? — весело крикнул дядя Юзя. Он на войне был интендантом.«Обеспечивал войска всем необходимым», — сказал мне папа, когда я спросил его,что это значит.Но я уже никого не слушал. Щёки у меня горели. Мне было страшно весело! Я таклюбил этот праздник! И этих людей! Мне так нравился мой длинный и красивыйтост!— За наших... за наших... — запнулся я.— Ура! — тихонечко закричал дядя Шурик, и все опять засмеялись. С каким-то об-легчением.Но я вспомнил! Вспомнил, за кого ещё надо выпить!— За наших славных лётчиков, одержавших победу в Великой Отечественной вой-не! Ура! — крикнул я и выпил лимонад залпом.... Но почему-то никто уже не смеялся. Все грустно смотрели в тарелки и жевали.Стучали вилки.Папа вышел из-за стола, взял меня под мышки и вынес в маленькую комнату.Я ничего не понял.— За что, пап? — тихо спросил я.— Подумай, — сказал папа и закрыл за собой дверь.А за дверью дядя Юзя говорил громким шёпотом:— Ну, что вы, ей-богу! Маленький мальчик, решил всем поднять настроение. Ну иправильно, ну и хорошо. Погрустить мы и так успеем....Я уткнулся носом в подушку. Вдруг я всё понял, мне стало стыдно. Я шумновздохнул и закрыл глаза. Мне сразу стали сниться разноцветные звёзды салюта и бе-лые тарелки. Дядя Юзя из Харькова высоко поднимал в синее небо вилку с наколо-тым кусочком селёдки и говорил: «За наших славных моряков, одержавших побе-ду...»Проснулся я от пения.Сначала пела мама.— Синенький скромный платочек, — старательно выводила она. А гости подхваты-вали:— Па-адал с опушенных плеч!— Ты говорила! — не пел, а кричал дядя Шурик, а мама перекрывала его своимгрудным голосом:— Ты обещала!И опять все хором:— Синий платочек сберечь!Вместе со всеми я шёпотом повторял знакомые, родные, любимые слова этой пес-ни:— За них! Родных! Желанных, далёких таких! Строчит пулемётчик! За синий пла-точек! Что падал с плечей дорогих!  

  ДЯДИНЫ ПОГОНЫ 

К нам в гости опять приехал дядя Матвей, мамин брат.Пока он обнимался с мамой, раскладывая вещи, я всё ходил вокруг и заглядывалему в лицо, стараясь угадать — что будет, куда дядя Матвей позовёт меня и что пода-рит.Но он только подмигивал и ничего не говорил.От волнения я начал глубоко и часто дышать....Вообще с дядей Матвеем у меня были связаны самые разные воспоминания. Ихорошие, и плохие. Хорошие — потому что дядя Матвей был шумный, весёлый чело-век. Плохие — потому что любил «подначивать», а я этого не любил, даже боялся.— Не обращай внимания. Улыбайся и молчи, — учила меня мама. Но у меня никакне получалось выполнить её совет....В тот вечер я принёс дяде Матвею шахматную доску и погромыхал перед его но-сом.— Ага! — весело крикнул он. — Заматовать хочешь дядьку?Я молча положил доску на диван и стал доставать фигуры. Папа одобрительносмотрел сбоку. Дядя Матвей придвинул к краю доски большой живот и гулко прокаш-лялся....Каждая партия кончалась неожиданно быстро. Дядя Матвей ловко переставлялфигуры и они легко и весело окружали моего короля-тугодума. После каждой партиидядя Матвей одинаковым голосом спрашивал меня:— Ещё? Заматовать хочешь дядьку? Ух ты какой!..Вдруг я почувствовал набухающий в горле плотный ком. Стало душно.Я вышел на кухню и заплакал. Мама сказала дяде Матвею — я услышал её гром-кий шёпот:— Связался с ребёнком, шахматист! Проиграй хоть одну!И дядя Матвей крикнул уже другим — недовольным и виноватым голосом:— Эй, гроссмейстер, иди отыгрывайся!Я помотал головой, хотя никто этого не видел. Нет. Хватит....Это было давно. А теперь я сидел в большой комнате и ждал. Теперь лето. Мо-жет, мы пойдём на футбол. Может, в зоопарк.А если дядя опять начнёт подначивать? Главное — не поддаваться. Улыбаться имолчать.Дядя вышел из кухни, вытер рот большим платком и полез в чемодан. Я дажевспотел от волнения.Вдруг у него в руках оказался маленький бумажный сверток. Главное, подумал ябыстро, не расстраиваться. Может, ерунда какая-то.Он стоял и хитро разглядывал меня маленькими весёлыми глазками.— Хочешь в армии служить? — спросил он неожиданно. Из кухни вышла мама и,улыбаясь, прислонилась к дверям.Я молчал. И тоже старался улыбнуться.— Не хочешь? — притворно удивился дядя Матвей. — Инженером хочешь? Какпапка? Жаль...Он стал медленно разворачивать сверток. Меня сорвало с дивана, и я прижался ккруглому животу дяди Матвея.— Спасибо! — крикнул я. — Спасибо большое! Очень большое!Быстро наступил вечер. Я сидел у себя в комнате и рассматривал дядины погоны.Это были настоящие офицерские погоны с тремя маленькими звёздочками.Зашла мама и велела ложиться спать. Я сунул погоны под подушку и стал медлен-но снимать рубашку. Взрослые о чём-то разговаривали. Я решил прислушаться, каквсегда, но не мог, хотелось скорей лечь и нащупать рукой холодные колючие звёздоч-ки.— Ну что, Матвей, слышно? Не будет с Америкой войны? — спросила мама тихо.— Не будет, не будет, — так же тихо, как будто бы сонно и даже равнодушно отве-тил дядя Матвей.— Чуть что, соседки бегут крупу покупать. Не знаешь, что и думать, — вздохнуламама.«Причём тут крупа?» — недовольно подумал я и закрыл глаза....Все!Кончена прошлая жизнь!Кончены игры!Дядя Матвей прав — я стану офицером. Когда вырасту. Когда вырасту... Что-то ту-пое и безнадёжное было в этих словах. Нет! Я стану офицером не когда-нибудь, а сей-час.Я сел на постели и одними губами произнёс:— Клянусь быть настоящим офицером!И снова бухнулся на подушку....Вот я иду по улице. Никто не знает, что этот мальчик — офицер невидимогофронта. Что он точно выполняет приказы невидимого командования....Проехала иностранная машина. На секунду обернулся водитель в чёрных очках.Гад! Думает, если в очках, я ни о чём не догадываюсь.Иду дальше. Пусть проедет хоть сто иностранных машин. Голыми руками меня невозьмёшь. Я здесь все дворы знаю.Слежка за врагом. Вот этот, в шляпе. Эх, прижать бы тебе браунинг к пузу, спро-сить спокойно: «Служил у фрицев?» Но нельзя. Мирное время.А вот из этого окна, если установить пулемёт, вся улица будет простреливаться.Попробуйте, подойдите!Странная фантазия овладела мной. Вдали тонко и тревожно запела труба. Часто иглубоко дыша, я глядел в одну чёрную, мёртвую точку пространства....Наутро я встал поздно, разбитый и усталый. И сразу крикнул маме:— Ма, где моя военная рубашка?— Может, умоешься сначала? — язвительно спросила она.Я зашёл в ванную и включил воду, постоял просто так, глядя в зеркало.«Ничего не будет. Я всё придумал», — отчётливо подумал я.Во рту стало кисло от этой мысли.— Ты нашла рубашку? — спросил я, выйдя из ванной.— Да, что с тобой сегодня! — она грохнула на плиту сковородку. — Все его ждут, си-дят голодные, а у него одни рубашки на уме.В голосе мамы была какая-то растерянность.— На! — она порылась в шкафу и кинула оттуда мою старую зелёную рубашку. Язакрыл за собой дверь, лихорадочно переоделся и приложил погоны к плечам. Пого-ны были велики. Непоправимо, немыслимо велики.— Мама! — заорал я.Она испуганно вбежала в комнату.— Что с тобой? — крикнула мама.— Пришей! Пожалуйста! Погоны! — медленно и чётко выговаривая слова, про-изнёс я. Видно, было в моём голосе что-то военное. Мама сразу послушалась. Она селана кровать и пятью грубыми стежками прикрепила погоны.— На, носи! — сказала она. Погоны косо свисали, как крылышки дохлой курицы.Я упрямо натянул рубашку и посмотрелся в зеркало.— А ты обрежь, — тихо сказал кто-то. Я обернулся. На пороге стоял дядя Матвей иулыбался.Картон оказался плотный, грубый, ножницам он не поддавался. На пальцах сразувыступили ярко-красные рубцы. Зажмуриваясь от боли, пыхтя и нажимая изо всехсил, я резал погоны.Раз! И лопнула первая блестящая нитка. Раз! И лопнула вторая. Под расползаю-щейся материей выступил серый рыхлый картон. Одна за другой рвались нитки. Об-резки картона выпирали из-под рваного материала.В доме стоял горький, противный запах яичницы. На кухне громко орало радио.Я с наслаждением докромсал погоны и пошёл на кухню.Там стоял дядя Матвей в парадной майорской форме.— Я в парк Горького иду! — весело сказал он. — На чёртовом колесе катался?Я сунул обрезки в помойное ведро и посмотрел ему в глаза.А потом постарался улыбнуться. Как учила меня мама.  

  В ГОСТИ К ТЁТЕ РОЗЕ

 ...Ночью к нам иногда приходил дядя Юра.Сначала он несколько секунд стоял в прихожей. И только после этого говорил своёвсегда одинаковое:— Сима дома?(Ни здрасьте, ни вообще, — частенько сердилась мама. — Сима дома? Сима дома?А меня как будто тут нет).И когда папа наконец появлялся, дядя Юра говорил ему с большим глубоким чув-ством:— Привет, Сима!Папа здоровался с ним обязательно за руку, и дядя Юра тогда наконец рассла-блялся и говорил довольно весело: «Привет всем братцам кроликам!»— Ну привет, привет... — ворчливо отвечала ему моя мама. — Есть будешь?..Дядя Юра кивал и шёл мыть руки. А мама вздыхала и шла на кухню.Дело в том, что дядя Юра был полностью несчастным человеком. Милиция не раз-решала ему жить дома с тётей Розой. Это была какая-то глупость, которую я никак немог понять.— Мама, — говорил я частенько. — Ведь дядю Юру уже освободили из лагеря?— Да, освободили, — кивала мама. И тут же она начинала совершенно непроиз-вольно хихикать и отворачиваться, чтобы скрыть свой глупый неуместный смех. Делов том, что я не знал, что такое лагерь, и когда родители в первый раз сказали мне:«дядя Юра пришёл из лагеря», я деловито переспросил:— Из пионерского?Эта история настолько нравилась моей маме, что она рассказывала её всем комуни попадя, и даже по нескольку раз.При этом она делала вид, что забывала, кому она её уже рассказывала, а кому нет,и начинала рассказывать по новой, настолько ей нравилась эта история. Например,тёте Розе она рассказывала её раз шесть, и тётя Роза давно уже даже не улыбалась, атолько сидела тихо и смотрела куда-нибудь в окно, когда мама вновь начинала её ве-селить этой историей.Не то, чтобы мама моя была таким нечутким человеком. В данном случае всё былогораздо сложнее.Теперь я дорасскажу, почему дядя Юра ночевал у нас, а не у тёти Розы.В Москве после лагеря ему было жить нельзя. В Подмосковье можно, а в Москвенет. Но поскольку дядя Юра очень любил тётю Розу, мою двоюродную сестру Ларискуи вообще хотел хоть немного побыть дома после «пионерского лагеря», то иногдаприезжал к ним и даже оставался на пару дней.Но вот ночевать дома он не мог. Милиция, как предупредили дядю Юру хорошиезнакомые, запросто могла нагрянуть ночью и проверить, не ночует ли дома такой-товот гражданин. И тогда дяде Юре опять грозили крупные неприятности... Ну, напри-мер, его могли выслать обратно из Подмосковья. В другую область.Всего этого мама объяснить мне, конечно, никак не могла.— Мама, — пытался понять я. — Ну почему, почему если он может их видеть, он неможет у них ночевать?— Ну вот не может, и всё! — сердилась мама. — Ты вообще уже должен спать в этовремя, понял?...Да, дядя Юра действительно старался приходить к нам уже после того, как я лягуспать. Так просила мама.Но если это ему удавалось, было ещё гораздо хуже. Я почему-то каждую ночь обя-зательно вставал во сне и шёл в туалет, и хотя мама прибегала ко всяким всем извест-ным маминым уловкам, чтобы я этого не делал (кто их вдруг не знает или забыл,пусть спросит у своей мамы) — вставал я обязательно, как робот. При этом я шёл ми-мо кухни, где на раскладушке спал дядя Юра. Шёл практически во сне. Не просыпа-ясь. И в этот момент иногда раздавался чрезвычайно густой и сложный звук — храпдяди Юры, смешанный с гудением холодильника.У холодильников, если кто не знает, ток переменный. В связи с этим холодильни-ки, особенно старые, очень любят помолчать-помолчать, а потом вдруг как загово-рить!.. Делают они это совершенно как люди, только не простые люди, а сумасшед-шие (иногда даже как буйно помешанные). Когда холодильник начинает говорить по-сле непродолжительного молчания (за время которого все, впрочем, привыкают к ти-шине, потому что к хорошему привыкаешь быстро) — он сначала трясётся, потом заи-кается и плюётся, а потом сразу берёт истеричную высокую ноту. И только после этогоуспокаивается и начинает ровно гудеть о чём-то своём.Так вот, если наш холодильник совпадал по фазе с дяди Юриным храпом — я могиспугаться по-настоящему. Даже, я думаю, для взрослого человека, идущего ночью втуалет, это было бы немножко неожиданно. А для меня, который и не знал, что ночьюкто-то пришёл и спит на кухне — это было неожиданно вдвойне. Или втройне. Иливчетверне. Короче, я начинал иногда непроизвольно реветь и орать, а иногда споты-каться и биться головой о двери. В лучшем случае я просто долго не мог обратно за-снуть и лежал в темноте, слушая сложные звуки с кухни. А утром прилежно жаловал-ся маме, поскольку привык ей на всё жаловаться. И она тут же надолго расстраива-лась....Однако постепенно мы все друг к другу привыкли.Дядя Юра привык к нашему холодильнику и даже стал меньше храпеть. Я привык,что у нас кто-то спит чужой и к тому, что дяди-Юрины ноги торчат из кухни в кори-дор.Папа привык, что вечером в дверь могут неожиданно позвонить и ответить на во-прос: «Кто там?» — «Сима, открой, это я». Мама — к тому, что дяде Юре надо гото-вить отдельный ужин.Дяде Юре оставалось до полного освобождения совсем немного — пять месяцев,три, два, один... В общем, совсем чуть-чуть. Как принято говорить, он уже задышалполной грудью. Почти. Во сне он, наверное, улыбался — если не храпел. Наступилмарт. Весна. Становилось тепло и тревожно. И на душе. И на улице....Дядя Юра в благодарность за всё хорошее подарил мне первый в жизни аквари-ум. Он страшно любил аквариумы. Дома у него было, как я потом узнал, штук два-дцать аквариумов. Светлые, тёплые, с ракушками и гротами. Дядя Юра вообще былмастер золотые руки. На этом он и погорел.Примерно так родители и объясняли мне причины дяди-Юриного попадания в«пионерский лагерь».— Дядя Юра — мастер золотые руки. На этом он и погорел, — сказал как-то раз па-па.— Ну и кроме того, он попал под дурное влияние нехороших людей, — ответиламама. — А так-то в принципе он человек очень хороший. Но только дурак....Я в это время находился в соседней комнате.Тут папа, как я теперь думаю, покраснел и стал стучать пальцами себе по лбу. Какбы проверяя, на месте ли его лоб. Это был папин обычный жест.— Ну что ты стучишь? Что ты стучишь? — возмутилась мама. — Он прекрасно всёпонимает. Если ты думаешь, что он чего-то не понимает, это твоё глубочайшее заблу-ждение.— Может, он и всё понимает, — рассердился тогда папа, — только всё равно дядяЮра никакой не дурак. Он несчастный человек. И это тебе прекрасно известно.— Несчастная прежде всего твоя сестра Роза! — сказала мама тоже в сердцах. —Вот она действительно несчастная. Живёт между небом и землей. Несчастная Ларис-ка, потому что должна врать в школе, где её отец. И я несчастная, потому что живу туткак на иголках... То ли милиция с облавой придёт, то ли соседи с проверкой.Наступила тишина.— Так... — сказал папа тихо. — И что дальше?— Ну ты же знаешь, что я совершенно не против! — громко сказала мама. — Я со-вершенно не против. Но только причём тут несчастный человек? Не надо было кор-мить свою овчарку ананасами, и не было бы несчастья.— Что? — сказал я. — Какими ещё ананасами?— Лёва, ты что, подслушиваешь? — наивно спросил папа.— Конечно, подслушиваю. Вы же и хотите, чтобы я подслушивал, — сказал я издругой комнаты.— Нет, мы не хотим, чтобы ты подслушивал, — скандально сказала мама. — Под-слушивать нехорошо. Но раз уж ты всё подслушал, будь добр выйди к нам и разгова-ривай с нами, а не со стенкой.— Да пусть уж лучше со стенкой... — устало сказал папа.— Сима! — сказала мама, как любила выражаться тётя Роза, «на повышенных то-нах». — Я не понимаю! Ну в чём дело? Я Юру очень люблю. Он хороший мужик. Онпогорел ни за что. Я делаю всё что в моих силах.— А от тебя ничего и не требуется. Только держать язык за зубами.— Да? — опять сказала мама на повышенных тонах. — А кормить его ужином нетребуется? А врать соседям от меня не требуется? А вытирать сопли этому балбесу, ко-торый стукается каждый раз лбом, когда Юра храпит? Тоже не требуется? Ты же зна-ешь, как он храпит. Или ты не знаешь, как он храпит?— Мама, — сказал я, наконец выйдя из своей комнаты. — Понизь тоны. Я большене боюсь, когда дядя Юра храпит. Только я не понимаю, на чём он погорел. Его что,бензином облили?Опять наступила тяжёлая тишина.— Лёва! — вздохнув, сказал папа. — Как хорошо, что ты есть!— Лёва, — сказала мама. — Это фигуральное выражение. Просто дядя Юра попал вкомпанию нехороших людей. И его посадили. С ними заодно. Хотя он был почти невиноват.— А зачем он тогда кормил ананасами свою овчарку? — спросил я упрямо.— О боже! — застонал папа. — Ну что за бред!— Никакой не бред, — опять обиделась мама. — Я сама видела. Берёт ананас недо-еденный, и кидает этой своей... Лайме, что ли? Или Сайме... Я уж не помню. Давноэто было.— Да... — тихо и задумчиво сказал папа. — Пять лет прошло, как одна копеечка.Только всё равно ты что-то путаешь. Никогда он не кормил собаку ананасами. Собакапросто не ест ананасов.— Ну как же не ест? Всё она прекрасно ест — и колбасу, и фрукты, и пироги. Ты чтоне помнишь?Тут родители грустно замолчали. Видно, они вспоминали то счастливое время, ко-гда жили на Кропоткинской и были совсем-совсем молодые. А у тёти Розы всё былохорошо. Даже очень. Только я-то всего этого не знал!Поэтому я тоже возмутился и потребовал, чтобы мне наконец объяснили про собаки ананасы.— У них был дом полная чаша! — с чувством сказала мама. — Понимаешь?— В каком смысле? — не понял я.— Ну это такое выражение. Это значит, что у них всё было.— Ну что всё?— Ну что-что! — начала сердиться мама. — Собака большая. Радиоприёмник не-мецкий Телефункен. Часы золотые. У Розы шуба чернобурая. Пришлось потом про-дать.— Шубу ей подарил отец, — сухо добавил папа.— Ну тогда ты рассказывай! — наконец, не выдержав, сказала мама и ушла как все-гда на кухню, и там начала стучать тарелками и громко ворчать.И папа начал долго и скучно мне объяснять что-то про какой-то завод, на которомсначала был один директор, потом другой директор, потом начались проверки, и вы-яснилось, что главный технолог организовал бригаду, которая работала сверхурочнои делала дополнительную продукцию, а потом выяснилось, что эти часы нигде неучитывались и их продавали налево...В общем, я ничего не понял и пошёл на кухню к маме.— Мама! — сказал я. — Ну скажи честно, он был виноват?Мама помолчала и тихо сказала:— Ну конечно виноват... Взрослый мужик, должен был понимать, чем это всё кон-чится. Но знаешь, сажать на пять лет — за золотые руки... Это... Это только у нас мо-жет быть. Ну штраф. Ну самое большее год условно. Но пять лет... Какой кошмар!И мама вдруг начала всхлипывать.... Так я узнал про несчастье дяди Юры, которое от меня так долго и старательноскрывали.Насколько я понимаю, дядя Юра в молодости просто любил деньги. По большомусчёту, это не недостаток. Но... он немного поспешил родиться. С такими руками и та-кой прирождённой любовью к хорошей жизни ему надо было родиться гораздо поз-же. Однако в то время, о котором идёт речь, я ещё не мог осознать дяди-Юрину жизньв грядущей исторической перспективе.В то время, о котором идёт речь, я твёрдо сказал себе, что сделаю всё для того, что-бы милиция не проникла в наш дом, в наш двор, на нашу улицу и не напала на следдяди Юры.Пусть дядя Юра по мнению милиции преступник — но по мнению нашей семьидядя Юра просто хороший человек и мастер золотые руки. И я немедленно приступилк выполнению своего плана.Тут может возникнуть вопрос: а почему я решил именно охранять дядю Юру? Мо-жет быть, лучше было бы решить что-то другое? Может, лучше было бы просто боль-ше любить и сильнее уважать дядю Юру? Вежливо здороваться, приносить ему тарел-ку и чашку, развлекать его разговором? Без всякой, так сказать, отсебятины?Но посмотрел бы я на вас, будь вы тогда на моём месте! Настала пора описатьвнешность дяди Юры! А это, между прочим, непростая задача. И не случайно я такдолго откладывал её в течение всего этого рассказа.Мама называла дядю Юру просто:— Цыган.Папа мрачно шутил, что «пионерский лагерь» дяди Юры был в каких-то необыч-ных местах, потому что на Севере так загореть нельзя, только на юге.Короче, дядя Юра был почти весь чёрный. Только волосы на висках седые.Глаза у него были чёрные. Кожа тёмная, смуглая. Волосы... Ну, короче, он был со-всем тёмен лицом. Кроме того, кожа у человека, побывавшего в лагере, приобретаетсовершенно иной оттенок, чем у москвича. На ней появляется обветреность и здоро-вый румянец. По такому лицу сразу видно, что человек побывал в разных переделкахи знает почём фунт лиха.Когда дядя Юра улыбался, зубы у него на тёмном лице блестели как у негра.Кроме того, у дяди Юры был скрипучий голос. Букву «р» он выговаривал такжекак я. И имел несколько неприятных привычек. Например, мою маму он называл так:— Мариночка, душечка...Она обижалась и иногда даже плакала.Кроме того, дядя Юра носил очки и снимая их, слегка протирал об нашу занавеску.Это тоже не нравилось моей маме. Сняв очки, он смотрел на окружающий мир под-слеповатым, но при этом очень колючим взглядом.И наконец, дядя Юра постоянно дарил папе ножи.Это были совершенно замечательные ножи-самоделки — длинные, острые, блестя-щие, красивой формы и с отличными наборными ручками. Не ножи, а сказка. Но ма-ма их боялась. Она говорила, что боится резать этой сказкой мясо и капусту, потомучто таким ножом можно отхватить сразу пол-пальца. А если я схвачу такой нож — до-бавляла она про меня — то отхвачу сразу всю ладонь. Или руку по локоть.Кроме того, логично заключала мама, если дядя Юра опасается наших соседей, имэти ножи показывать нельзя. Соответственно ими нельзя пользоваться. Потому чтососеди имеют обыкновение приходить за солью в самое неподходящее время. Так чтомама убрала все до единого дяди-Юрины ножи в стенной шкафчик. А ножей былотри-четыре, или даже пять.Дядя Юра пока никак по-другому моего папу отблагодарить не мог. Мне, как я ужесказал, он подарил аквариум. А папе ножи. Но поскольку ножи были убраны в стен-ной шкафчик, каждый раз при его появлении происходила такая сцена — мама начи-нала резать хлеб или овощи на салат, и дядя Юра спрашивал:— Марин, а где мой нож?Мама краснела, равнодушно пожимала плечами и бросала через плечо:— Да не помню... Здесь где-то.Дядя Юра обиженно надувался и замолкал.Наконец папе это надоело и он переложил ножи обратно в кухонный стол. В пер-вый же вечер мама порезала палец — как сказал папа, нарочно.Мама кричала на него сквозь слёзы:— Ну, конечно, нарочно! Конечно! Тебе твой шурин дороже моего пальца! А ужтвоя сестра тебе дороже жены в тыщу раз! Или даже в миллион!На что папа молчал и молча злился....С аквариумом тоже ничего не вышло. Рыбки, за которыми мы с мамой долго инудно ездили на Арбат в зоомагазин, на следующий день сдохли. При этом мы с ма-мой переливали воду, уставили всю квартиру баночками, рассыпали по полу полови-ну рыбьего корма, жалели рыб изо всех сил и в конце этого следующего дня мама такустала, что легла на диван и лежала до самого вчера, пока не пришёл папа.Папа молча выслушал наш рассказ и поставил пустой круглый аквариум на шкаф.— Ничего страшного, — сказал он. — Не всем это дано. Любить природу тоже надоуметь.Короче говоря, дядя Юра был непростым человеком. С его огромным ростом,скрипучим голосом и густыми, как проволока, волосами, с его осторожными ночны-ми визитами — он как-то плохо вписывался в нашу малюсенькую квартирку. Поэто-му, хотя жалость и любовь к дяде Юре была для меня святым и непреложным чув-ством, я решил любить его не в открытых, а в закрытых формах. Чтобы он об этом незнал. А знал один я....Стоял ли я во дворе, смотрел ли из окна, шёл ли из школы — глаза мои теперьбыли зоркими, а движения осторожными. Не идут ли за дядей Юрой? Не крадутся лимилиционеры за мной по пятам?Даже когда мои друзья начинали играть в футбол, я иногда покидал их и садилсяна деревянный столик, краем глаза наблюдая за всеми входящими и выходящими.И надо же было так случиться, что однажды я действительно увидел милиционерав фуражке и плаще, который входил в наш подъезд! А дядя Юра как раз был у нас вгостях!Я помчался домой и с порога крикнул:— В доме милиция!Дядя Юра отшатнулся и сразу бросился к окну.— Машины во дворе нет! Это не за мной! — крикнул он. — Может, участковый?В тот раз я впервые увидел как он побледнел. Лицо сразу стало нормального цвета.Зачем-то дядя Юра полез на балкон и папа с большим трудом уговорил его непрыгать с шестого этажа.— Сима, ну всё! Ну всё! Прости меня, Сима! Прости меня, Марина! — отчаянношептал дядя Юра. Потом он одел ботинки и исчез.Было уже темно.— Куда же он пойдёт? — отчаянно спросила мама. — Ведь к Розе ему нельзя...— Ну, один раз переночует на вокзале, — сказал я, не без оснований чувствуя себяпричастным ко всей этой истории. — Это гораздо лучше. Безопаснее.— По-моему, — тихо сказал папа, — на вокзале его точно заметут.— Не кричи на ребёнка! Причём тут ребёнок! — тихо закричала мама. — Иди луч-ше догони его. И ты иди! — подтолкнула она меня в плечо довольно сильно. — У тебяглаза лучше....Так поздно я ещё никогда не выходил из дома.Светила луна, отдаленно шумели трамваи, в лужах отражались московские блед-ные фонари.Папа бежал, тяжело дыша, по направлению к улице Заморенова.Потом он понял, что мы бежим не туда. И повернул к скверу.— Папа, он точно здесь! Он точно здесь! — шептал я.Тёмные фигуры шастали по скверу туда-сюда. Я чувствовал, что папу трясло. Исам затрясся вместе с ним. Удивительно, но дядя Юра не поехал в своё Подмосковьена ночь глядя, не спрятался в подвале, не сделал чего-нибудь ещё такого же безумно-го. Он сидел в сквере на лавочке, закрыв лицо руками.Папа подошёл к нему, сел и положил ему руку на голову.— Ладно, Юра. Кончай! — сказал он. — Не обижайся на ребёнка. Ну, увидел мили-ционера. Он же маленький.— Сима, — сказал дядя Юра каким-то незнакомым, высоким голосом. — Сима, мнеосталась неделя!— Я знаю, — ответил папа.Так кончилась наша семейная тайна.Но история про дядю Юру и тетю Розу на этом не кончилась. Через год, как раз вапреле, когда у дяди Юры наконец всё устроилось и с работой, и вообще — нас всейсемьёй пригласили на дяди Юрин день рождения.У порога нас встретил собачий лай. Этот лай отдаленно напоминал мне мяуканье.— Ой, не наступите! — весело кричала тётя Роза. — Не наступите, а то он потомобидится и будет весь вечер лаять, покоя не даст.Карликовая китайская собака, с уморительно злым носом, крошечными глазамипуговками и яростно открытой пастью перекочевала на огромные руки дяди Юры.Дядя Юра ласково прижал её к своей груди и сказал:— Ну вот, знакомьтесь. Наша новая собака. Лайма.Ананасов на столе не было ни одного. Но сколько же было салатов!В общем, я ел, ел, ел эти салаты и никак не мог остановиться.— Ну как из голодного края, — неодобрительно смотрели в мою сторону родители.— Да отстаньте вы! — хохотала тётя Роза. — Пусть ребёнок наконец поест.Наконец я наелся. Но ходить я уже не мог. Меня отнесли в Ларискину комнату иположили на маленький диванчик. Вся комната от пола до потолка была заставленааквариумами. По моей просьбе в комнате выключили свет и я увидел фантастическуюкартину: стаи диких меченосцев, пузатых золотых рыбок, серебристых гуппий кружи-лись почти что вокруг меня в невероятном танце.Неожиданно в комнату вошёл дядя Юра и сел рядом.— Ну как, нравится? — как всегда усмехаясь сквозь колючий взгляд спросил онсвоим скрипучим голосом.— Ага, — сказал я.— Рыбы хорошие. И не врут, — грустно добавил дядя Юра. — Ну ты на меня необижаешься?— За что? — спросил я.Дядя Юра долго и тяжело молчал, а потом закурил.— Так... — наконец проронил он. — Вдруг обижаешься. Ну пока, — и он прикрыл засобой дверь.Гульба в большой комнате между тем приобрела какой-то невероятный характер.Там танцевали под пластинку, кричали, пели — всё одновременно, и по-моему билипосуду...— Марин, только пожалуйста больше не рассказывай мне свою историю про пио-нерский лагерь, я тебя прошу! — хохоча кричала тётя Роза.— Не буду! — кричала мама сквозь шум. — Давай лучше споём!— Хасбулат удалой! — кричала тётя Роза.После непродолжительного молчания гости запели...Мне надоело сидеть с рыбками и я вышел к гостям. Петь-то я тоже любил....Сняв пиджак и засучив рукава, с красными щеками сидел мой папа. Он пел, обни-мая одной рукой маму, а другой дядю Юру:— Ты уж стар, ты уж седБедна сакля твоя!.....Долго и поздно ехали мы обратно. Автобус трясся и волочился по московскимулицам.Меня так замучила эта езда, что я сплоховал и по дороге к дому, когда оставалосьуже чуть-чуть, стошнил всё угощение.А мама отбивалась от папы, который лез к ней, не замечая, что происходит с еголюбимым сыном:— Марин, обними меня! Ну я тебя прошу!Мне было стыдно и за себя, и за папу, и потом, уже дома, лёжа на кровати я бил ку-лаком в стену и шептал:— Ну, папка! Ну, папка!Своего отца я видел пьяным в тот вечер первый раз в жизни.Наутро мама сказала нам:— Слабы вы, мужики, у меня! Так гулять, как дядя Юра, это надо другое здоровье.И мы с папой смущённо посмотрели друг на друга...Кстати, именно в этот день соседка с первого этажа Маруся Ивановна, которая ко-гда-то была у меня нянькой и с которой я спорил, как сажать лук в банку — головойвниз или головой вверх — сказала мне как бы между прочим во дворе:— Ну что, ваш досрочно-условно освобожденный-то? Устроился или нет?И я спокойно ей ответил:— Да вы что, Маруся Ивановна! У него же руки золотые! Он вообще нигде не про-падёт!...Так что вы не думайте, что соседи в нашем дворе про дядю Юру ничего не знали.Знали ещё как. Но молчали.— Другое время, что ты хочешь, — сказал папа маме однажды по этому поводу.И был прав.С тех пор мы довольно часто ездили в гости к тёте Розе. А также к дяде Юре, Ла-риске и их собаке Лайме.  

  ДОМ КУЛЬТУРЫ ПАВЛИКА МОРОЗОВА 

Мама очень хотела, чтобы я ходил в дом культуры Павлика Морозова.Ей нравилось само место — старинный особняк с колоннами. Чисто, светло. И кра-сиво. На белых дверях тяжёлые ручки под бронзу. Мама чуть-чуть приоткрывала этиогромные, в два человеческих роста двери — чтобы образовалась маленькая щёлочка.Мы стояли в коридоре и смотрели на то, что происходит внутри.Больше всего маме понравился хор.— Ну давай, давай, — подтолкнула она меня в плечо.Я сделал шаг...— Ты куда? — спросила меня женщина в чёрном платье сухо, но не строго.Тут вышла мама.— Понимаете, — произнесла она с выражением, мечтательно глядя куда-то подсводы высокого потолка, — вы нас ради Бога извините, мы опоздали к набору в этомгоду, ребёнок болел...— А у нас набора в этом году не было, — просто сказала женщина в чёрном платье.— Да? — растерялась мама.Хор тихо зашушукался, переминаясь с ноги на ногу.Женщине надоело разговаривать.— Ну иди сюда, — сказала она. — Встань.Хор потеснился, давая место на узкой скамеечке. Во втором ряду стояли в основ-ном девочки. Мальчиков было раз-два и обчёлся. Горящие щёки, чёлки, косы, круже-ва и шёлковые банты плотно окружали меня. Было трудно дышать, но я всё-таки ды-шал. Отсюда, из хора, мир казался гораздо более осмысленным. Там, где-то внизу, пе-реговаривались мама и женщина в чёрном платье. В окно ласково тянулись ветки де-рева.— Ну ладно... Отдых окончен! — недовольным звонким голосом сказала женщина.— С того же места... Си-си, фа-а-а!..Она взмахнула рукой, и я оказался в центре звука. Как будто меня посадили в ро-яль. Ощущение было страшное и великолепное. Я попробовал открыть рот (простотак, за компанию) и тут же вспотел.Моего собственного голоса почти не было слышно, а то, что удавалось расслышатьв оглушающем звоне и радужных блестках — меня совсем не устраивало. Это был го-лос безнадёжно больного, зачем-то попавшего в рай. На бал ангелов. Девчонки успе-вали петь и коситься смешливыми узкими глазами.Мама напряжённо смотрела то на меня, то на женщину в чёрном.Она подняла руку, и рояль мгновенно умолк. Как будто уши чем-то внезапно за-ткнули.— Ты, это... — просто сказала женщина. — Ты песню какую-нибудь знаешь?— По долинам и по взгорьям, — тихо сказал я.Женщина попыталась сдержать улыбку.— А вот эту: «солнечный круг, небо вокруг»?Ну кто же не знает этой песни? Я заулыбался, закивал и женщина вновь поднялатонкие руки над своей красивой головой.«Солнечный крут, небо вокруг, это рисунок мальчишки», — пел я вместе со всеми.Но что-то было опять не так.Хор смолк. Женщина в чёрном лишь слегка сжала сухую ладонь — и наступила от-чётливая, ясная, музыкальная тишина.— А теперь один, — сказала женщина, и тихонько запела сама, помогая мне взятьпервую ноту:— Солнечный... Ну, давай!Я запел, но быстро остановился.— Да... — сказала женщина в чёрном, обращаясь как бы сама к себе. — Ну иди покак маме.И вышла в коридор вместе со мной.В коридоре было немножко темно. Мамины глаза блестели от волнения.— Ну вы знаете, — просто сказала женщина, — данных у него я не вижу пока. Со-всем.— Бесперспективный? — с вызовом спросила мама.— Ну что я могу сделать? — развела руками женщина. — Нет слуха. Попробуйте всольфеджио. Возможно, там выявится внутренний слух. Так бывает. Или в оркестрнародных инструментов. Там есть группа ударных. Трещотки, ложки. Пусть пока раз-вивает чувство ритма.— Ну, спасибо, — вздохнула мама. — Извините, что отняли у вас время.— Да что вы, — улыбнулась женщина. И вдруг погладила меня по голове. Мягкотак. Нежно.— Тут много кружков, — сказала она и закрыла за собой дверь.Кружков действительно было много. После музыки мы с мамой решили, что я хо-чу рисовать. Но кружка рисования не было, была только изостудия.Это была настоящая изостудия. Человек десять довольно взрослых людей в абсо-лютной тишине рисовали чайник. Возле чайника на старом потрескавшемся столикележала сморщенная груша. От вида этой груши мне даже во рту стало противно.— Ну давай, садись, — сказал руководитель изостудии, задумчивый и медленныйчеловек в старой вязаной кофте. Он дал мне цветные карандаши и большой лист ват-мана. И ушёл. Я долго не мог понять, что нужно делать. Напряжённая обстановкадействовала угнетающе. Видимо, задумчивый в вязаной кофте просто забыл объяс-нить мне задание. Все рисовали какие-то тени, штрихи. Зеркала. Тучи. Горы. Правда,на некоторых рисунках я всё-таки узнавал скучную полудохлую грушу....Видимо, задание было на самом деле такое: нарисовать чайник, чтобы его никтоне мог узнать. Для этого художники использовали только простые карандаши и ещёкакой-то чёрный уголь. Мрачные закопченные сосуды на белых ватманских листахувлекали меня в какие-то дебри фантазий.Я представлял себе чёрный закопченный чайник, который висит над костром, насуковатой палке. Вокруг сидят партизаны. Партизаны молчат. Сегодня у них былтрудный день. Они минировали мосты, заваливали дороги спиленными деревьями,сбивали самолеты, уничтожали технику и живую силу немецко-фашистских захватчи-ков. Теперь партизаны пьют чай из чайника и слушают сводку Совинформбюро.Чайник моего соседа почему-то больше походил на индейский. Я живо представилсебе чёрный индейский чайник, который висит над костром на суковатой палке. Кру-гом горы, возможно, Аппалачи. В воздухе стрекочут цикады. Индейцы сидят молча.Сегодня у них был трудный день. Они пасли мустангов, охотились за косулями, строи-ли вигвамы. Теперь индейцы пьют чай из чайника и молчат. Только вой волка доно-сится откуда-то издалека.У одной девочки чайник напоминал какую-то древнегреческую, или даже, воз-можно, этрусскую вазу. Я представил себе быстренько древних греков или этрусков.Они сидят вокруг костра. Женщины пляшут ритуальные танцы. Этруски пьют вино изсвоей чаши, очень напоминающей чайник. Где-то далеко на них идут походом древ-ние греки во главе с Александром Македонским. Вот войско Александра Македонско-го делает привал. Воины сидят вокруг костра, и греют чай: на суковатой палке виситих любимый боевой чайник. К ним подходит Александр Македонский.— Здорово, ребята! — весело приветствует он своих воинов....Я так устал от этих мыслительных дебрей, что неожиданно ничего не нарисовал.Ко мне подошёл задумчивый человек в вязаной кофте.— Может, тебе простые карандаши дать? — с интересом осведомился он.— Нет, спасибо, — сказал я устало. — А у вас есть какое-нибудь другое задание?Вязаная кофта посмотрел на меня задумчиво и повёл в другую комнату. Там сиде-ли дети разного возраста и чего-то лепили.— Вот, смотри, — взял меня за рукав Вязаная кофта и придвинул носом к чему-тотакому, чего я сразу не понял, даже не смог охватить взглядом. — Мы делаем панора-му боев 1905 года. Если хочешь, можешь принять участие.Я просто ахнул.— Слушайте! — закричал я громко. — А что это такое?— Это панорама боев 1905 года, — сердито повторил Вязаная кофта. Он сел за своёместо и начал вырезать что-то из бумаги. — У нас все ведут тихо, — после некоторойпаузы сказал он и покраснел, замолчав.Но я понял, что он хотел сказать. Он хотел сказать, чтобы я тоже вёл тихо. Он про-пустил слово «себя». Все ведут СЕБЯ тихо. Поэтому я резко представил, как вести ти-хо. Тихо вести, как подлодку в нейтральных водах. Она идёт в утреннем тумане. Капи-тан ведёт её тихо. Только чайки носятся, вылавливая жирную глупую селёдку из гу-стой сизой волны.— Я хочу сделать пушку! — громким шёпотом сказал я.— Пожалуйста! — громким шёпотом ответил Вязаная кофта.Я взял пластилин и полчаса лепил пушку. Пушка была совершенно уродливая иона никуда не годилась. Ну куда она могла годиться среди всего этого разнообразия!Если вы никогда не видели игрушечной панорамы, вы ничего не поймёте. Наогромном столе, размером, видимо, в мою комнату (я не знаю, откуда берутся вообщетакие столы), настоящие дома были охвачены настоящим огнем, вдоль настоящих за-боров бежали настоящие солдаты, догоняя настоящих рабочих, настоящие лошадивставали на дыбы и настоящие бабы в платках шумно обсуждали что-то у настоящихдеревьев.Это был какой-то разгул настоящести.Один дом был разворочен снарядом настолько натурально, что я рассматривалего, вероятно, минут пять. Пламя изображали осколки ёлочных украшений — онибордово блестели среди отломанных стен. Сами стены были когда-то в прошломобычными спичками, но их раскрасили так ловко, что при сощуривании одного глазаони ужасно смахивали на толстые просмоленные брёвна.Из чего были рабочие, я понять не смог: то ли из крашеного пластилина, то ли изхлебного мякиша... Чтобы скорей выяснить это, я протянул руку.— Нельзя! — задушенным шёпотом крикнул Вязаная кофта. Все оглянулись. — Нетрогай руками, будь добр, — уже мягче попросил он.Я уж не знаю, что там ему сказала мама, и как она его уговорила, но было видно,что Вязаной кофте очень не хотелось со мной возиться, а больше всего он боялся, чтоя начну трогать панораму боёв руками. Походив ещё несколько минут вокруг меня, оншумно вздохнул и сказал:— Знаешь, что? Нарисуй-ка, мой друг, чего тебе хочется.— Чего? — прямо спросил я его.— Ну... вот это, — и он показал рукой на панораму боев.Я взялся за дело и через полчаса рисунок был готов. Вязаная кофта долго и задум-чиво его рассматривал, пытаясь понять, кто здесь красные дружинники и где лошади.Видно, ничего подобного он никогда в руках не держал.— Ну что ж... — сказал он. — Похвально. А теперь посмотри, как работают другие,— и отложил мой листок в стопку с работами.Я с сожалением проводил глазами мой первый профессиональный рисунок. Ещёникогда мне не доводилось с таким удовольствием рисовать таким количеством остроотточенных карандашей на таком большом листе.Но я послушно дождался того момента, когда ученики начали сдавать Вязанойкофте свои нарисованные с натуры чайники.Чайники тоже меня поразили. Были чайники раскоряченные, пузатые, домови-тые, а были — хрупкие и нежные, были — гладкие и блестящие, а были — матовые,упругие, все как будто составленные из шарниров. Причём чайник-то ведь был один итот же, нарисованный с одного ракурса и примерно одинаково! Что же касается гру-ши, то чёрно-белая, острая и ребристая, она выглядела на рисунках так аппетитно,что я с некоторым сомнением посмотрел на её прототип.Между тем, Вязаная кофта уже взял обратно со столика свой невзрачный чайник,налил воду, поставил на плитку и начал резать хлеб для бутерброда. Искусство усту-пило место жизни.Я вышел в коридор и сказал маме, что и сюда ходить, пожалуй, не буду. Она молчавсплеснула руками.Так продолжалось ещё несколько вечеров. Мама водила меня в Дом культуры Пав-лика Морозова, как на работу. Она всем говорила, что я пропустил набор из-за болез-ни, что было сущей правдой — в августе я заболел очень длинной и противной анги-ной, которая отпустила меня только в октябре.То, что давно кончились ноябрьские праздники и на улицах лежал снег, маму несмущало. Она твердила, что хоть где-то, хоть в каком-нибудь кружке должны менявзять! Она очень убедительно разговаривала с педагогами, и все были с ней согласны,все были страшно вежливы и улыбались, но я с каждым разом острее чувствовалгрустную пустоту этих хождений.Дело было в том, что вновь принятые в сентябре дети за два месяца успевали бы-стренько чему-то научиться и абсолютно слиться с остальными. Может быть, они ни-чем особенным от меня и не отличались, но они уже всех знали, делали правильныедвижения, принимали правильное выражение лица, словом, растворялись в атмо-сфере кружка... Я же никак не хотел растворяться, ни к чему прилаживаться.Походив пару раз по длинным коридорам с ковровой дорожкой — я вдруг ощутилв себе острое нежелание что-то уметь и к чему-то стремиться. Нет, мне здесь нрави-лось, даже очень! Я даже и не предполагал, что на свете существуют такие прекрасныесветлые и чистые дома культуры.Но из какого-то чувства противоречия я решил, что раз уж так вышло, и я не совсеми — стараться и лезть из кожи вон под насмешливыми взглядами остальных я низа что не буду....Если бы в Доме культуры был один кружок, то мама просто силой заставила быменя в него ходить. Но их было столько, что она ходила и ходила со мной по коридо-рам, как загипнотизированная.Фразу руководительницы хора, что «тут кружков много», мама теперь вспоминалак месту и не к месту. Взбираясь по высоким лестницам, держа в одной руке зимнеепальто, а в другой меня — она тихо чертыхалась, но упрямо шла от одной огромнойбелой двери к другой.Первое, что я увидал в авиамодельном кружке — была до боли знакомая спина Ко-лупаева. Мама страшно обрадовалась, даже вся засветилась от радости (Андрюша тебепоможет, он же твой друг, вы же не разлей вода) — и мне пришлось битый час дока-зывать ей, что дворовая дружба тут ни при чём, и что в одном кружке с Колупайскимбудет не легче, а тяжелее, что с Колупаевым можно только играть, бегать, сидеть в бе-седке или на земле, или на крыше — но выносить его приставания ЗДЕСЬ будет не-возможно! Тем более, что мне совершенно не хотелось ничего привинчивать или вы-пиливать....В некоторые двери я заходить наотрез отказывался.Например, увидев мальчиков в обтягивающих трико, которые наравне с девочка-ми делали какие-то па перед зеркалом у балетного станка — я попятился и с ужасомзакрыл лицо руками.Так мы прошли кружок английского языка, кружок бальных танцев, зоологиче-ский, астрономический...— Ну всё, — в один прекрасный вечер сказала мама, которой осточертели эти бес-плодные хождения. — Или сейчас или никогда.— Мама, — сказал я. — Можно, я сам?..— Ты? — изумилась мама. — Ты сам?— Да. Сам. Честное слово.Мама изумилась и не поверила. Однако у неё не было другого выхода.— А как я тебя найду? — недоверчиво сказала она.— Посиди здесь. Почитай книжку. Через полчаса я к тебе выйду.Она пожала плечами, в очередной раз сняла зимнее пальто и уселась штудироватьочередной химический талмуд.Последние полчаса своей неудавшейся творческой биографии я решил провеститак, чтобы не мучить себя и других.Я просто слонялся по коридорам и рассматривал всё подряд....Странное, признаюсь вам, дорогие читатели, испытал я чувство!Пожалуй, можно сказать и так — это было чувство, с которым я тогда встретился иуж больше никогда не расставался в течение всей своей жизни!Вокруг меня бегали какие-то глупые накрашенные девицы из театрального круж-ка в пышных платьях до пят и в оцарапанных лакированных туфельках. Проносилисьполуголые взрослые девушки из кружка бального танца, украшенные чёрными муш-ками и конскими хвостами. Пятилетних детей, одетых в настоящие фрачные пары иконцертные платьица, со скрипочками и флейтами в руках, вели на сцену возбуждён-ные, дрожащие от волнения родители. На чердаке, среди сломанных кресел и шка-фов, пили портвейн, закусывали колбасой и пели песни под гитару члены клуба ин-тернациональной дружбы. Это они отмечали день юного героя-антифашиста. Рас-красневшуюся девочку в чёрном свитере страстно целовал в углу какой-то мальчик вчёрном свитере. Я сразу догадался, что эти двое как раз и будут изображать геро-ев-антифашистов на сцене.Пел хор, играл рояль, пианино и скрипки репетировали трио, глухо топали в тактучастники ансамбля народного танца, орали из-за дверей концертмейстеры и хорео-графы, в кружке английского языка нестройными голосами разучивали стариннуюшотландскую песню.Я слонялся по коридорам с блаженной улыбкой и думал про то, что мне нравитсявсё это вместе и совершенно неинтересно всё это по отдельности.Я всему сочувствовал, со всеми радовался, всех любил — но не хотел входить ни вкакую, абсолютно ни в какую дверь! Это было как на чужой ёлке, когда тебе до слёзнравятся все дети, но уходя, ты ловишь себя на том, что никто из них к тебе не подо-шёл, а подружиться сам ты попросту постеснялся.Наконец я добрёл до абсолютно тихой мемориальной комнаты Павлика Морозова.Здесь было совсем уж чисто и светло, нестерпимо ярко горела люстра, а перед портре-том стояла стеклянная банка с цветами и скучал на карауле высокий парень в белойрубашке. Он погрозил мне кулаком, но не решился сойти со своего места, пока я обхо-дил комнату кругом.Комната была пуста. В ней было только высокое полукруглое окно, портрет, банкас цветами и часовой. О Павлике Морозове я не знал в ту пору почти ничего. И дома, ив школе как-то стеснялись рассказывать о деталях его подвига, хотя чего тут стеснять-ся — бывают такие отцы, на которых хочешь не хочешь, а побежишь докладывать.Поэтому Павлик был для меня просто пионером-героем, которого убили враги.Тихая смерть ребёнка очень соответствовала моему лирическому настрою. Я по-смотрел-посмотрел на портрет и вдруг заплакал.Парень на посту, удивлённо хлопая глазами, смотрел на меня.— Ты чего, дурак, что ли? — пробасил он, видимо, пытаясь меня успокоить.Я махнул на него рукой и снова выбежал в коридор.Здесь меня и нашла мама, приближавшаяся ко мне быстрыми взволнованнымишагами.— Пойдём! — закричала она. — Тебя согласились взять в оркестр народных инстру-ментов!Видимо, мама сумела обаять руководителя оркестра прямо в холле, где он, высо-кий и застенчивый, раздевался в гардеробе для сотрудников. Навела на него сердобо-льная нянечка, с которой мама успела за эти мучительные вечера крепко подружить-ся.— Василий Васильевич, вот он, — тащила она меня за собой, пока мы спускались вподвал. — Ничего не хочет, всех стесняется. Дайте ему какой-нибудь инструмент.— Пожалуйста! — сказала Василий Васильевич и выдал мне четыре деревянныеложки.— Ой, а мандолину нельзя? — расстроилась мама.— Милочка! — обиженным скрипучим голосом громко сказал Василий Василье-вич. — Мы же готовимся к районному смотру, репетируем программу! Всему своё вре-мя! Или вы не хотите?— Хотим! — испуганно закричала мама.— Теперь так, — деловито сказал Василий Васильевич. — Занятия три раза в неде-лю, в семь вечера. Трудно, я понимаю, но... Домашние задания готовить обязательно!— он недоверчиво посмотрел на меня.— Вот смотри! — он взял в сухую огромную ладонь две ложки и пробарабанил поколену чёткий ритм.— Давай.Ложки в руке не помещались. Я пробарабанил ритм по столу.— Да нет же, нет! — вдруг тонко и страшно закричал Василий Васильевич. — Этоне тот ритм! Слушай внимательно!...Теперь-то я понимаю, что согласись я работать у Василия Васильевича на лож-ках, быть мне через годик-другой в местном вокально-инструментальном ансамблевторым или даже первым ударником. А там, глядишь... и жизнь сложилась бы иначе!Да что теперь говорить!Я со вздохом взял ложки и стал поглядывать на остальных. Более или менее мнепонравилась басовая балалайка в два моих роста, но на ней играла толстая важная де-вочка.Мама смотрела на низкие сводчатые потолки. В подвале было очень жарко.Она взяла меня за руку и вдруг пошла к выходу.— Извините, — сказала она уже от дверей.Василий Васильевич не удивился и не попрощался.На прощание нянечка нам сказала:— А ещё Дворец пионеров есть. Тут рядышком, вон возле парка. Там эти... горни-сты, барабанщики. Туристический, говорят, хороший.Мама сказала «спасибо», и мы пошли сквозь сугробы домой. Что ей не понрави-лось в оркестре народных инструментов — я так и не понял.Позади нас горел всеми огнями великий Дом культуры Павлика Морозова.Я оглядывался и смотрел на него — старинный особняк с колоннами. Я обещал се-бе, что когда-нибудь туда вернусь.Но так и не вернулся.  

  СТАКАН ВОДЫ

 ...Помню, как мама впервые посадила меня под домашний арест.Я был совершенно потрясён этим событием.Хотя казалось бы, что такого — посидеть дома? В родных, так сказать, стенах?Многие дети сидят под домашним арестом и ничего ведь, не умирают. Даже боль-ше того, вообще никуда идти не хотят. А зачем, спрашивается? Дома у них телевизор,видео, компьютер, музыкальный центр и даже может быть игровая приставка «Сега».Ну, а мы — даже представить себе не могли день без гулянья. Как это? Не выйти водвор? Не походить по родным лужам? Стыдясь самого себя, из-за занавески наблю-дать, как люди чертят классики, разбивают битой горку пятаков или не дай бог зате-вают слона?...Да ведь и никакой бытовой техники у наших родителей пока ещё не имелось.Телевизор и то был чёрно-белый. А так ещё мог быть приёмник трёхпрограммный.Магнитофон «Маяк». Утюг, может быть, электрический на шнуре. Проигрыватель«Юность» с пластинками.Для полноценного отдыха, прямо скажем, маловато. Да и появились эти вещи как-то неожиданно. Родители ещё не успели к ним привыкнуть. Трогать их руками прак-тически не разрешали.Приходилось сидеть дома и ничего не трогать руками. По телевизору днём пока-зывали таблицы для настройки изображения.Поэтому порой мы изобретали довольно странные способы проводить время.Итак, мама ушла на работу и оставила меня под домашним арестом. От этого я не-медленно почувствовал себя опять маленьким. Когда из дому выходить нельзя, а домаделать совершенно нечего....Я лёг на диван и стал представлять, как бывало прежде, разные чудеса на обоях,сощурив изо всех сил один глаз. От такого усиленного сощуривания, как известно,узоры на обоях должны расплываться и превращаться в дурацкие лица, фигурки жи-вотных, дворцы и пистолеты. Но они не хотели превращаться и только обиженно ми-гали в ответ.Тогда я решил поправить своё здоровье и пошёл на кухню. Намазав кусок чёрногохлеба толстым слоем горчицы, посыпав его перцем и солью и налив стакан холоднойводы, я с вожделением съел свой любимый фирменный бутерброд (секрет которогооткрыл ещё, кажется, во втором классе) и залил его обжигающий и в то же время чу-десный вкус холодной водой из под крана.Затем я опять лёг на диван и стал прислушиваться к своему животу. Живот удовле-творённо бурчал и булькал. Горчица и перец, как всем известно, вызывают весёлоепокалывание в мозгах. Теперь мне стало окончательно ясно, что я — это действитель-но я, но только вот одиночество какое-то не моё. Раньше оно было сладким, тёплым иуютным. Теперь меня окружало холодноватое и круглое одиночество совершенно безуглов и пещер. Но ничего — подумал я — нет худа без добра. Это даже интересно —попробовать сделать так же, как раньше....Для начала я решил попринимать позы, которые казались мне прежде верхомблаженства. Например, я залез головой под диван и стал дышать в темноте. Потомпросто лёг на пол лицом вниз. Потом встал на диван головой, а ноги задрал на стену.Но ничего не помогало. Квартира была по-прежнему как не моя, нахохлившаяся ичужая. Действие первого бутерброда таким образом прошло и я решил попробоватьдействие второго. Оно, как всем известно, всегда значительно меньше первого. Нео-крепший детский организм довольно восприимчив к действию горчицы и перца, нобыстро привыкает к нему. Я взял больше горчицы, больше перца и соли, но меньшехлеба и стал есть. Взгляд мой упал на приготовленный заранее стакан холодной водыиз-под крана. И тут я всё понял.Я понял, чего мне не хватало в моём домашнем аресте. Я включил на полнуюгромкость радиоточку, которая передавал оперу Мусоргского «Хованщина» и запры-гал от радости....Стакан воды!Пустив на кухне из крана небольшую тоненькую струйку и быстро дожевав второйбутерброд — я открыл дверь на балкон и вышел в прохладное свежее пространство.Всё было просто прекрасно. Шумел далёкий трамвай. По улице скучно шли какие-толюди. Крыши домов расплывались в мареве жаркого дня. Чего здесь не хватало — этокак раз меня. И воды.Выплеснув первый стакан, я внимательно проследил за его прозрачным полётом.Одного стакана явно было недостаточно.Я быстро перешёл на литровую банку.С банкой дело пошло гораздо лучше. Вода летела до земли так долго, что успеваларассыпаться на десятки или даже сотни красиво блестевших капель.Наконец мне надоело бегать на кухню, и я решил принести на балкон целое ведро.Из ведра немного пролилось на пол, но это было ничего, я бросил сверху грязнуютряпку, как иногда делала мама, когда проливала что-то на кухне, и вытер трудовойпот со лба.Воду я выливал по следующей системе.Если по улице шёл прохожий, я просто выплескивал банку и вновь садился на кор-точки, чтобы меня не было видно. Куда летит вода и попала ли она в цель, я ужеузнать не мог из-за конспирации. Если прохожий при этом начинал вопить, сидетьнадо было долго, минут пять. Или хотя бы три.Правда, балкон наш находился не над самым тротуаром, а так, в некотором отда-лении... Между домом и тротуаром ещё была полоска земли с кустиками. Так что по-пасть на асфальт можно было только как следует пристрелявшись.Но вскоре я пристрелялся.Для этого мне потребовался ковшик с длинной ручкой. С помощью этого неплохо-го рычага удавалось попасть водой даже на проезжую часть.Одно было плохо — приходилось бегать с ведром. Сначала я наливал по полведра,потом перешёл на целое. Грязная тряпка уже плохо закрывала лужу на полу. Луж во-обще становилось всё больше. Но это как раз было хорошо. Хорошо было быть мо-крым, грязным, наполненным водой. Солнце поднималось всё выше над городом.Оно светило своими пыльными лучами прямо в мои глаза.Вода струилась вокруг. Вся квартира окончательно превратилась в водный мир.Казалось, что вскоре здесь запрыгают лягушки и заскачут жуки-плавунцы. Хлюпаньетряпки, грохот вёдер, звон наливаемой воды, противный звук скользкой руки о мо-крое стекло — эти звуки наполняли моё сердце.Я настолько разошёлся, что решил налить полную ванну воды, полные тазы и ка-стрюли, чтобы не бегать туда-сюда. Вся посуда теперь стояла на полу. Вода журчалаизо всех кранов. А я кричал сверху обалдевшим прохожим:— Что? Жарко! А вот я вам!..Наконец я решил поливать прохожих из шланга. Почему-то мне показалось, чтошланг у папы есть. Я вынул всё из-под ванны — папину старую гирю, какие-то тазикии грязные коробочки, потом начал рыскать по прихожей и по кухне, но шланг всё ни-как не находился. Тогда я стал кричать из другого окна Колупаеву, который шлялсяво дворе без дела и видимо поджидал меня:— Колупаев! У тебя шланг есть?— Что?— Шланг есть?— Что?— Дед Пихто! Шланг у тебя есть длинный резиновый? Глухая тетеря!— Сам ты шланг! — обиделся Колупаев....И в этот момент в дверь позвонили.Несколько секунд, а может и минут, я стоял как громом поражённый. Никто немог прийти в это время. Кроме, конечно, разбойников и убийц.Но это были не разбойники и не убийцы.На пороге стояла мама с испуганным лицом и соседка тётя Валя.— Лёва, что случилось? — быстро спросила мама.— Ну я же говорила! — радостно сказала соседка.Как я потом узнал, маму с работы вызвала по телефону именно она, тётя Валя.— А я, понимаешь, Марин, слышу, воду кто-то льёт, — радостно хохоча, приговари-вала тётя Валя, пока мама с хмурым видом следователя по особо важным делам осма-тривала место происшествия.— Так! — грозно сказала мама, осмотрев комнату.— И льёт, и льёт, — продолжала тётя Валя. — Я думаю, чего это ты... может, стиркуустроила? Или купаешь своего? Потом думаю, нет, не может быть, я же видела, как тына работу уходила... А он главное дело льёт, льёт... Я из ванной-то слышу! Ну, на-халёнок! — радостно говорила тётя Валя, с видом победителя усевшись в кресло.— Так! — сказала мама, осмотрев кухню.— Потом ещё слышу, прям какой-то налёт! Ну точно налёт! Кастрюли на кухне па-дают, вёдра гремят... И всё больше, больше... Не иначе, думаю, парень твой хулига-нит... Выглянула — точно, льёт! С балкона! Ну, нахалёнок! — тётя Валя совсем разве-селилась и начала мелко и заливисто хихикать.— Ты зачем это сделал? — тихо спросила мама.— Не знаю! — так же тихо ответил я.— А я знаю! Ты осёл! — громко и чётко сказала мама.Тут тётя Валя как-то осеклась, перестала хихикать и начала меня испуганно увеще-вать.— Ты, Лёва, уже не маленький, — ласково говорила она, с испугом поглядывая намаму. — Ты уже должен понимать. А если бы ты на милиционера попал? Или на ста-ренького дедушку?— Знаешь что, Валь, — решительно сказала мама. — Ты иди. Спасибо тебе за всё.Спасла нашу квартиру от потопа.— Да что, я ничего. Ремонт недавно был, я и подумала: вдруг зальёт... — каким-тоослабевшим голосом сказала тётя Валя. — Я просто так. На всякий случай.Видно, тётя Валя серьёзно опасалась за мою жизнь и не решалась уйти сразу.— Ну вот, — грустно сказала она. — Такой концерт вот получился по заявкам ра-диослушателей....Когда она ушла, несколько секунд мы с мамой стояли в тишине.— Лёва! — сказала мама, разрубая воздух ладонью. — Будь добр! Объясни мне по-жалуйста. Чётко и ясно. Что означает. Твоё поведение.Я пожал плечами.— И это всё? — леденящим душу голосом спросила мама.— Мама, — убедительно сказал я, даже сам поразившись про себя своей убедитель-ности. — Ну как я могу объяснить тебе то, что объяснить в принципе невозможно?— А вот будь добр! — заорала мама. — Вот уж постарайся пожалуйста объяснить!— Ты взрослый человек! — кричала мама. — Отвечай за свои поступки! Или хотябы возьми тряпку и немедленно вытри пол!Я стал ползать по полу, хлюпая носом.Мама вдруг присела на корточки, взяла меня за подбородок и подняла моё лицо ксвету.— Лёва, — сказала она. — Я ещё раз спрашиваю: ну что с тобой происходит? Однобезобразие за другим. У меня же сердце не каменное. Звонит соседка. Мне было пло-хо, честное слово. Меня валокордином отпаивали. Я мчусь к тебе через весь город. Япять лет жизни потеряла, наверное, за этот час. А тут какая-то ерунда. Льёт воду изокна, как в шесть лет. Или вчера... Два часа бегала искала по всей Красной Пресне.Думала, тебя цыгане украли.Мама смотрела на меня внимательно и напряжённо.Наверное, она думала, что я понемногу начинаю осознавать всю тяжесть совер-шенного мною проступка. И проникаюсь горьким чувством ответственности за соде-янное.Мне хотелось сказать, что мне уже не шесть лет, что я прекрасно пониманию раз-ницу между баловством и нормальным поведением, что я не играл и не валял дурака,а изучал свойства льющейся воды и другие её чудесные качества, что возможно послеэтого дня я стану биологом, химиком, моряком, механиком фонтанов или фокусни-ком, но ничего этого я сказать не успел.Потому что мама не выдержав моего молчания задумчиво произнесла:— Уж лучше бы ты во дворе что ли погулял...— Но ты же сама сказала, что я под домашним арестом! — чуть ли не закричал я.Мама покраснела. Вернее сказать, залилась краской.Трудно сказать, что бы случилось в следующую секунду.Но тут снова раздался звонок в дверь.— Так! — сказала мама. — Это за тобой милиция пришла. Но учти, я тебя на пору-ки не возьму...Ни жив ни мёртв я открыл дверь.На пороге стоял улыбающийся дядя Юзя из Харькова, со своим маленьким чемо-данчиком командировочного.— Ура! — сказал он. — А вот и я! А где же крики восторга? И почему вы такие мо-крые от слёз? И почему взрослые дома в такое неурочное время?Мама неожиданно всхлипнула. Видимо появление дяди Юзи из Харькова сталопоследним завершающим ударом по её нервной системе.— Мариночка, деточка, ты что? — ласково расстроился дядя Юзя. — Какие пробле-мы? Трубу прорвало? Сейчас починим!— Вот его прорвало... — всхлипывая, мама ткнула пальцем в меня. — Вот его надопочинить...Дядя Юзя задумался и после недолгой паузы свирепо произнёс:— Ну что ж! Надо значит надо!...И когда мама рассказала ему обо всех моих прегрешениях, он снял плащ, пове-сил беретку, и начал распаковывать чемодан:— Марина! — спокойно говорил дядя Юзя, бережно вынимая из чемодана электро-бритву «Харьков», одеколон «Тройной», кисточку для взбивания пены и запаснойстанок с коробочкой бритв «Балтика» на случай, если электричество отключат и по-бриться будет нельзя. Было такое ощущение, что дядя Юзя приехал к нам исключи-тельно бриться или кого-нибудь брить.— Марина! Ты драматизируешь ситуацию! Да, я понимаю, лить воду с балкона этосвинство. Но это свинство лишь для взрослого человека, которому надо делать уроки.Для растущего организма, которому не надо делать уроки, это практически алес нор-малес. Может, он решил изучать свойства воды? Может, он у тебя станет химиком?Биологом? Или на худой конец фокусником? Откуда ты знаешь?— Он станет балбесом! — отрезала мама. — А почему ты не предупредил меня, чтоприезжаешь?— Я предупредил! — удивился дядя Юзя.— Ты прислал телеграмму, что приедешь девятнадцатого.— Нет, девятого!— Ну тогда я ничего не понимаю!— Это ошибка на почте! — разволновался дядя Юзя. — Я выведу этих мерзавцев начистую воду!— Не надо! — испуганно сказала мама. — Никакой чистой воды! На десять днейраньше, какая разница? Значит, я очень удачно примчалась с работы. Сейчас будемкрутить котлеты.— А мясо есть? — обрадовался дядя Юзя.— Ну конечно! — засмеялась мама. — Я только сейчас купила! — и виновато посмо-трела в мою сторону.Это значит, что по дороге домой она всё-таки зашла в магазин! Значит, не так ужбыстро она мчалась, чтобы спасать от меня человечество и соседей... Но я, конечноже, ничего не сказал маме на этот счёт....Вечером после ужина мы пили чай вчетвером — папа, мама, я и дядя Юзя.— Послушайте! — горячился дядя Юзя. — Пока я здесь, можно устроить культур-ную программу для вашего недоросля! Ему нужны новые впечатления! Сходим в те-атр, в консерваторию... Вы-то сами давно были в консерватории?— Прошлой зимой, — виновато сказала мама.— Или нет... — задумался дядя Юзя. — Сейчас лето, сезон заканчивается. Мы схо-дим в бассейн «Москва». Раз уж его так тянет к воде...— Да никуда его не тянет, — грустно сказал папа. — Просто не знает, куда себядеть. Каникулы, а мы на работе.— И дружки такие же, — вставила мама. — У них нет в жизни общего дела. Однаерунда на уме...— Ах так! — завопил дядя Юзя. — Нет общего дела? Ну так это проще пареной ре-пы! Общее дело мы быстренько организуем!И тут наступила запоминающаяся минута. Мы трое — и мама, и папа, и я — посмо-трели на дядю Юзю с недоверчивым интересом.Но он спокойно выдержал наш взгляд.— Будьте спокойненьки! — поднял он вверх ладонь. — Общее дело мы организуемвашему парню в два счёта!!! 

  ДЯДЯ ЮЗЯ 

Дядя Юзя приезжал к нам из Харькова два или три раза в год. Вроде бы в какое-томинистерство. Вроде бы по каким-то жутко склочным делам. Но для нас, как он гово-рил, «родных и близких покойного», это не имело никакого значения. Ибо нам в днисвоих посещений он старался доставить максимум удовольствия!Удовольствие это состояло в том, что дядя Юзя покупал билеты в театр, причём влюбой — «какой попадётся под руку» — и вёл туда родителей «через не могу». Вооб-ще придётся мне в этом рассказе всё время ставить множество слов в кавычки, кото-рые обозначают — как известно всем и каждому по правилам русского языка —прямую речь. Потому что передавать некоторые слова, мысли и чувства, бурно выра-жаемые дядей Юзей в дни его посещений, можно исключительно его собственнымисловами. Если передавать их обычными словами, будет совсем не то впечатление.Итак, дядя Юзя брал маму и папу «за ручки», вёл в концерт или в театр, откудаони возвращались неизменно очень оживлённые. Если спектакль был «так себе, безбожества без вдохновенья», или «не дай Бог с претензиями» — они все втроём долговеселились над дурацкими ужимками актёров. Если же спектакль паче чаяния оказы-вался «силой» или даже «шедевром», тут уж дядя Юзя по-настоящему праздновалсвою победу над мещанством.— Вот вы! — говорил он вдохновенно, откупоривая бутылочку вина, которую поку-пал по дороге. — Знаете кто вы? Вы городские мещане прошлого века! Слобода! Гдеже ваше высшее образование? Где тяга к культуре? Где творческие замыслы?— И помыслы, — грустно добавлял папа.— Про помыслы я уж и не говорю! — парировал дядя Юзя. — Максимум, на что выспособны — это отправить ребёнка в зоопарк. Или дать ему в воскресенье рубль на ки-но, чтобы самим поспать подольше. Ну скажите, для того ли мы проливали кровь нафронтах Великой Отечественной войны?— Не для того... — сокрушённо качал головой папа и, крякая, выпивал залпом свойстакан красного вина.Мама аккуратно пригубливала и скромно возражала:— Юзь, кончай. Ну мы не такие большие театралы, как ты, ну кто же спорит...— А вино? — патетически восклицал дядя Юзя, указуя перстом на папу. — Ты виде-ла, как он пьёт красное грузинское вино? Ну вот скажи, разве так пьют красное гру-зинское вино?— Отстань от Симы! — весело кричала мама. — Лучше скажи, мы будем с тобойкрутить котлеты?— А к кому пристань? — парировал дядя Юзя. — Что котлеты? Котлеты это мещан-ство... Кроме того, нельзя делать котлеты без яйца. Это уже не котлеты, а сосиски,если они без яйца! Не может интеллигенция жарить котлеты без яйца!— Нет, может! — хохотала мама. — А куда мы пойдём в следующий раз?— Ох, не знаю, не знаю, достойны ли вы следующего раза... — улыбался дядя Юзя,наливая в стакан красное грузинское вино и выпивал его нарочито медленными глот-ками, причмокивая как наездник на лошади.С котлетами была у мамы с дядей Юзей какая-то загадочная история, смысла ко-торой я до конца не понимал. На каком-то то ли дне рождения, то ли другом праздни-ке они — мама и дядя Юзя — спорили о том, можно ли жарить котлеты без яйца. При-чём дядя Юзя настаивал, что нельзя, а мама — что можно.Я прекрасно помню этот то ли день рождения, то ли ещё что-то. Дядя Юзя такстрашно хохотал, когда мама в очередной раз сказала ему, что умеет жарить прекрас-ные котлеты без яйца, что все гости волей не волей прекратили свои весёлые разгово-ры и повернулись к спорящим.— Котлета без яйца — это всё равно что в некотором роде мужчина без яйца.Когда дядя Юзя изрёк эту свою знаменитую фразу, мама вспыхнула и пошла накухню. Стул при этом от резкого движения упал, дядя Юзя произнёс вторую знамени-тую фразу, принадлежащую, правда, Гоголю: «Александр Македонский великий че-ловек, но зачем же стулья ломать?» — после чего папа покрутил пальцем у виска и по-мчался на кухню успокаивать маму. Я поплёлся за папой, а через некоторое время ту-да явился и сам дядя Юзя.— Ребята! — сказал он. — Ругаться неинтеллигентно. Ну что мы сидим, пьём, едим,спорим? Это всё надоело. Давайте Маринка пожарит нам котлеты без яйца, а я — ко-тлеты с яйцом. Причём я обязуюсь съесть не больше трёх.Мама как-то через силу засмеялась, и немедленно надела фартук.Брошенные гости курили и танцевали, ничуть не страдая от того, что их бросили.Некоторые из гостей время от времени заглядывали в кухню, на которой царила та-кая степень веселья, от которой становилось плохо и дурно.Во-первых, на кухне царил неимоверный чад. На двух сковородках жарилось жут-кое количество котлет. Дядя Юзя снял свою неизменную белую рубашку и жарилсвои котлеты с яйцом прямо в майке. Мама так хохотала над его шуточками, что нашес папой жюри сделало дяде Юзе замечание, которое он тут же обозвал «сто первымкитайским предупреждением».«Котлеты — это сказка, это радость для всего дома», — говорил он тогда, запустивсвои маленькие сухие руки в огромную миску с фаршем. «Разве можно чего-то недо-ложить в радость и счастье?» — говорил он патетически. «Разве можно пожалеть длясчастья и радости хоть один ингредиент?». «Скажи, Сима, — говорил он папе, — по-жалеешь ли ты для своих близких, для их счастья хоть один самый ничтожный ингре-диент?». «Нет, не пожалею, говорил папа». «Ну вот видишь, — отвечал ему дядя Юзя.— А тут не просто ингредиент, тут целое яйцо».«Знаешь что, Юзька, — говорила мама, весёлыми шлепками формируя маленькиетолстенькие котлетки. — Когда слишком много ингредиентов, это уже не счастье. Этокакой-то суп».«А суп — это и есть счастье. Немножко того, немножко сего, — смеясь отвечал дядяЮзя. — Немножко перца. Немножко соли. И много-много воды...».Мама беспрерывно хохотала. Я что-то никак не мог уловить причину такого бурно-го веселья.Потом наконец уловил.Дядя Юзя непрерывно, к месту и не к месту называл её «моя примадонна».«Моя примадонна, вы забыли, мне кажется, посолить ваше произведение»...Несмотря на то, что мама устроила дяде Юзе настоящее пекло (ее расчёт, кстати,был в том, что она продемонстрирует свой быстрый способ котлетожарения, кото-рым она владела в совершенстве, а дядя Юзя будет долго возиться, потом начнёт то-ропиться и всё испортит) — так вот, несмотря на пекло, и дым, и чад, и необыкновен-но быстрые темпы («это не котлеты, а мясная коллективизация»), которыми шлоприготовление харьковских фирменных котлет — все они удались на славу, и с яйца-ми и без яиц. Гости, которые уже совершенно изнемогая следили за этой битвой ги-гантов, просто завопили от восторга, когда увидели два блюда свежих котлет, которыепахли не то что на всю квартиру, а на весь дом, «и на весь Краснопресненский район»,как сказал дядя Юзя.«Слабонервных прошу покинуть помещение», — сказал он, начиная поедать своиже собственные котлеты....На следующий день после моей истории с водой дядя Юзя почему-то никуда сутра не пошёл. Он долго брился, и смотрел на меня искоса.— Скажи мне, кудесник... — сказал он вдруг довольно скрипучим голосом. — Что утебя сегодня в повестке дня?— Что-что? — удивился я.— Ну вот как ты например собираешься строить свой день? — немножко рассер-дился дядя Юзя. — Ты даже простых вопросов не понимаешь, совсем одичал в своёмдворе! Я надеюсь, ты не собирался заниматься английским, или изучать этикет, илимеждународное положение?— Да нет, не собирался, — растерялся я.— Ну вот. А чем ты собирался заниматься?— Гулять.— Ну вот и прекрасно! Вот и покажи мне, будь добр, где именно происходит твоёгуляние! — сказал дядя Юзя и выдернул электробритву «Харьков» из розетки. А по-том начал поливать себя одеколоном....Одеколона дядя Юзя вообще никогда не жалел. В дни его приездов в нашейквартире всегда стоял чёткий устойчивый запах.«Запах в мужчине — это главное. Чувствуете?», — говорил дядя Юзя, и мы с мамойэто прекрасно чувствовали — мама постоянно открывала форточки, даже в плохуюпогоду, чтобы как-то перешибить «благородный аромат „Тройного"»....Мы вышли во двор и остановились. Я не знал, что нужно делать дальше, а дядяЮзя загадочно молчал.— Так и будем стоять? — наконец спросил он меня. — Давай показывай! Что тут? Ачто тут? И где наконец люди в этой дикой пустыне, хотел бы я знать?Мы ходили по двору, как полководец Кутузов с начальником штаба — медленны-ми важными кругами.— Вот тут мы играем в футбол... — сообщил я дяде Юзе.— Где? — не понял он.— Ну как где... Вот здесь, — и я показал рукой прямо под ноги, на асфальт, по кото-рому проходили наши медленные важные ноги.— Где? — закричал дядя Юзя, выпучив глаза. — Я не понимаю!Я окончательно растерялся... Мне даже показалось, что дядя Юзя немножко сошёлс ума.— Ну вот здесь... — слабо пролепетал я. — На пятачке...— Боже мой... — застонал дядя Юзя. — На пятачке... Кошмар! И это говорит мнесын главного инженера крупнейшего в стране текстильного производства! Что это?Какой это век? Какая это страна? Где я нахожусь, ты не знаешь?— Ты находишься в нашем дворе, дядя Юзя! — твёрдо сказал я.— Да?! — ещё громче вскричал он. — А я думаю, что нахожусь в средневековье...нет! в пещерном веке! за миллион лет до нашей эры! где люди жарят мясо на угляхкостра! И умываются раз в год!..Чувство обиды за свой родной двор закипело во мне со страшной силой.— При чём тут умываются? — глухо сказал я, глядя в сторону. — Все у нас умыва-ются нормально. И не жарят мясо на углях. Ты сам знаешь, что у нас жарят всё толькона сковородках.Дядя Юзя чуть заметно улыбнулся.— Ах вот как? Тогда скажи мне, кудесник, где же ваше футбольное поле? Я уже неговорю о детской площадке!.. О каком-либо подобии беседки!.. О гимнастическихснарядах!.. Об элементарной песочнице!.. Но где хотя бы границы футбольного поля,о котором ты так изящно тут распространялся? «Мы играем в футбол»... А если мячвышел за пределы поля? Что нужно делать в таких случаях?— Выбросить из-за головы... — сказал я, не понимая, к чему клонит дядя Юзя.— Ха-ха-ха! — скрипуче засмеялся дядя Юзя. — Да не выбросить, а ввести мячброском из-за головы обоих рук, при этом не отрывая пяток от земли... Да ты вообщезнаешь, как играют в футбол? — вдруг засомневался он.— Дядя Юзя, ну что ты меня мучаешь? — укоризненно сказал я. — У нас нет фут-больного поля. Мы играем прямо здесь.— А ворота? — не сдавался дядя Юзя. — Неужели вы используете наш послевоен-ный метод — ставите два кирпича, или, ещё того лучше, — два школьных портфеля?— Да, — признался я.— Какой ужас! — схватился за голову дядя Юзя. — Но ведь с тех пор, как кончиласьвойна, прошло уже много лет! Десятки лет! За это время наша сборная успела статьчемпионом Европы, выиграть Олимпиаду в Мельбурне... Лев Яшин стал лучшим вра-тарем всех времён и народов! Игорь Нетто женился на актрисе Театра на Малой Брон-ной Ольге Яковлевой — впрочем, это к делу не относится... Как же так? Почему вы недобьётесь строительства в вашем дворе современной оборудованной спортплощадки?Повисла неловкая пауза.— Ну что ты молчишь? — вдруг по-настоящему расстроился дядя Юзя. — Ты что,не понимаешь? Человек — сам кузнец своего счастья! Неужели тебе никто этого не го-ворил? Ты должен заставить отца обратиться в ваш ЖЭК, поднять на ноги обществен-ность, написать письмо в райком... Это же элементарно! Если бы я здесь жил, у васбыла бы спортплощадка через месяц!Я вдруг представил себе, как дядя Юзя заставляет вечером моего папу идти в ЖЭК.Как наседает на него со словами: «Сима, ты же главный инженер крупнейшего в стра-не текстильного производства!».«Неужели это и есть общее дело?» — с грустью подумал я.Дядя Юзя, как это обычно водится, с лёгкостью угадал мои мысли.— Да! Да! Да! — воскликнул он. — Это и есть твоё общее дело! Ты должен поднятьвсех на ноги, я ещё раз тебе повторяю! Ты должен сплотить вокруг себя всё то лучшее,что ещё живёт и дышит на этой... территории, — обвёл он наш двор широким движе-нием руки. — Ты должен стать вдохновителем и организатором... Ты меня понял? —патетически закончил дядя Юзя.— Я понял, дядя Юзя, — послушно сказал я. — Пошли домой, пожалуйста.— Нет, я вижу, что ты не понял! — сказал дядя Юзя. — Поэтому сейчас, прямо вотна этом самом месте, я дам тебе может быть главный урок в твоей жизни. Слушай изапоминай! Это будет для тебя поважнее всякой школы.Дядя Юзя стал оглядываться в поисках подходящего объекта для своего показа-тельного урока.— Послушайте! — громко обратился он к спешащему мимо человеку. — Останови-тесь на секундочку!Я в ужасе замер.Мужчина чуть не споткнулся от неожиданности.— А в чём дело? — недовольно сказал он.— Нет, ничего, — неожиданно мягко сказал дядя Юзя. — Просто я хотел узнать ва-ше мнение. Как вы находите: в этом дворе дети могут нормально расти и развиваться?— Что? — грозно пробасил мужчина, надвигаясь на дядю Юзю могучей грудью.Но дядя Юзя был абсолютно хладнокровен.— Я вас спрашиваю, — повысил он голос, — в этом дворе есть условия для хоть ка-кого-нибудь воспитания подрастающего поколения? Вы-то сами где живёте?— Я? Вон в том дворе... — мужчина показал рукой и уставился на дядю Юзю во всеглаза.— У вас там детская площадка есть? — строго спросил дядя Юзя.— Вроде есть... — мужчина неуверенно оглянулся и стал быстро покрываться по-том.— Вот вы здесь часто ходите, как я смотрю, — вкрадчиво сказал дядя Юзя. — Я су-жу просто по вашей походке. Ходите на работу или в магазин. А вам не приходило вголову обратить внимание на этих пацанов, которые у вас под ногами гоняют в фут-бол на асфальте, рискуя покалечиться? Вы не обращали внимания, в каких условияхпроходит их детство? Вы сами кто по профессии?Мужчина кашлянул и вдруг побежал прочь от дяди Юзи, часто оглядываясь.— Сумасшедший какой-то, — пожал плечами дядя Юзя. — Ну ладно, я вижу, тутдействительно не с кем разговаривать. Пошли в ЖЭК. Ты дорогу знаешь?— Нет! — закричал я.— Что «нет»? — удивился дядя Юзя. — Что значит «нет»?Трудно передать словами чувства, которые охватили меня в эту минуту. Именноздесь, на асфальте нашего двора, при ярком свете летнего утра, я вдруг впервые обна-ружил, что дядя Юзя уже сильно немолодой, и даже можно сказать потрёпанныйжизнью человек. Седой хохолок на его лысоватой голове смешно трепыхался от ветра.Он стоял в плаще-болонье, который страшно шуршал. Стоял и смотрел на меня прон-зительным жёлтым взглядом.— Пожалуйста, не надо, дядя Юзя, — мягко сказал я. — Ну его, этот ЖЭК. Всё рав-но они ничего не сделают.— Это верно, — вдруг вздохнул он и неожиданно послушно поплёлся за мной к на-шему подъезду.И тут я думаю самое время сказать о нём ещё несколько слов.Если говорить честно, наш дядя Юзя вообще-то был немножечко старомоден, хотятщательно это скрывал.Например, папа ни разу ему не сказал о том, что не очень любит ходить в театр,больше предпочитает кино. Хотя они с мамой часто говорили об этом.Изящный жёлтый чемоданчик, с которым дядя Юзя посещал Москву, тоже был внекотором роде обломком прежней роскоши. В то время, о котором идёт речь, коман-дировочные люди стали предпочитать портфели.А дядя Юзя своим чемоданчиком гордился.— Он же трофейный! Немецкий! — говорил дядя Юзя, хлопая чемоданчик по ко-жаным чешуйчатым бокам. — Ему же износу не будет ещё сто лет!Дядя Юзя вообще любил ездить. Полжизни он провёл в командировках. Профес-сия его называлась на мой слух странно — снабженец. «Во время войны обеспечивалфронт всем необходимым», — скромно говорил о себе дядя Юзя.Когда у них с мамой случались ссоры, она уходила на кухню и бурчала себе поднос, что одни мерзли во время войны в окопах, а другие обеспечивали их всем необхо-димым. Но в глаза говорить это дяде Юзе она конечно не решалась.Любовь к поездам, к вокзальным буфетам, к гостиницам, к «Тройному» одеколо-ну, к парикмахерским, к свежим газетам, к рыбным консервам, к чистому прохладно-му утру, когда поезд подходит к перрону нового города — всё это отличало дядю Юзюот всех известных мне людей.Он нёс свой чемоданчик сквозь целую страну, абсолютно уверенный в своей нуж-ности и необходимости, в том, что рано или поздно всем всё объяснит и докажет. Идаже расскажет, как нужно жить...В том, как дядя Юзя тщательно гладил свои брюки, как галантно кланялся, при-глашая на танец мою маму — было что-то довоенное. (Так я по крайней мере тогда ду-мал).Шарф дядя Юзя носил «под цвет». В карман пиджака клал «платочек треуголь-ничком». В общем, одевался тщательно. Хотя вокруг него была уже другая эпоха.Эпоха свитеров, бород и джинсов.К моим родителям дядя Юзя относился как к младшим. Ведь они поженились в товремя, когда у него уже были взрослые дети. И точно, сын дяди Юзи Шурик был по-чти ровесником моего папы. Шурик тоже иногда приезжал, привозил от тёти Галикак правило воблу, которую называл «тарань». В отличие от своего папы Шурик неприглашал нас в театры, иногда не приходил ночевать, заставляя маму волноваться,часто бывал небрит и помят. Брюки носил неглаженные. Рубашку на животе забывалзастегивать. Но характер у него был тоже весёлый. Выпив пива и закусив воблой, онусаживал моего папу напротив себя и говорил:— Сима, давай споём!И сам затягивал, отбивая такт рукой:— Вы слышите, грохочет барабан! Солдат, прощайся с ней, прощайся с ней! Уходитвзвод в туман, туман, туман... А прошлое ясней, ясней, ясней!Мы поднялись пешком на шестой этаж — ехать на лифте дядя Юзя почему-то незахотел — вошли в квартиру... Я не знал, что будет дальше, какие меры воспитанияещё придумал дядя Юзя. Но он вдруг достал свой жёлтый чемоданчик и молча сталскладывать туда бритвенные принадлежности.— Ты что? — изумился я. — Уже уезжаешь? А мама разве знает?— Ага, — кивнул он. — Уезжаю. Мама не знает. Так уж получилось. Очень короткаякомандировка. На один день. Не хотел говорить твоим... Я же обещал их сводить в те-атр.Дядя Юзя был таким грустным, что я сам чуть не заплакал.— А ты не можешь остаться? — тихо сказал я.— Нет, — коротко сказал дядя Юзя и пошёл к двери. Потом присел на дорожку исказал мне напоследок. — Не расстраивайся. Всё будет хорошо....Совершенно не помню, как произошла моя последняя встреча с дядей Юзей. Се-годня весь наш харьковский клан живёт в Израиле. Там они, наверное, осваиваютместное производство, сельское хозяйство и жилищно-коммунальный сектор.Адреса их у меня теперь нет. И у мамы тоже.А жаль. Благодаря дяде Юзе и его взрослым сыновьям я понял простую вещь — че-ловек живёт не только во времени. Но и в пространстве. Вернее, должен жить. Где-тодолжны быть «родные и близкие покойного», которым можно позвонить и к которымможно приехать с жёлтым командировочным чемоданчиком. Где-то должно бытьтвоё продолжение. Похожее и непохожее.Ну ладно, буду зато сам распространяться вширь и вдаль. У меня ведь тоже есть де-ти. И брат. Так что всё ещё впереди.Надо ли говорить о том, что как только дядя Юзя уехал, его идея сразу получиланеожиданное воплощение? Через маму к нашим соседкам, от соседок к другим сосед-кам, короче, дня через два ко мне подошли Колупаев с Суреном и сказали:— Ты чего, Лёва? Решил стадион без нас строить? Смотри, потом не обижайся...Я совершенно остолбенел. Так дядя Юзя доказал мне силу произнесённого Слова.В эту силу я, признаться, совершенно не верил. А зря. Ибо от одного его Слова про-изошли такие последствия, какие я даже и представить себе не мог.Но это всё будет происходить уже в другом рассказе.А этот, про дядю Юзю, уже кончился.  

  ДЕРЕВО 

Я стоял у дерева и бросал в него ножички. То есть ножичек у меня был один. Этотак называлось — бросать ножички. Дерево было одно и я был один. Никто не вышелгулять. В такую жару. Все сидели дома и пили холодный компот.«Ну конечно, — думал я, — как играть, так все бегут, а тренироваться никого нет.Тренироваться же надо». И я тренировался. Были тогда такие фильмы, где очень точ-но бросают ножички. Просто чудеса какие-то — бамс, и нет человека. Дерево стояло исмотрело мне в глаза. Но я этого не замечал. Передо мной был враг....Ножик у меня был плохой. Кухонный. С деревянной ручкой. Я выпросил его умамы.Это было бы странно, но только не для нас с мамой. Просить пришлось три дня,начиная с четверга. Мама плакала, стучала меня книжкой по голове, жаловалась па-пе, но я просил и просил. Я хотел научиться бросать. Стрелять же учиться нельзя. Аножички бросать можно. Это уже настоящая тренировка. Я просил перед сном, на-утро, после школы и перед обедом. Папа молчал. Он знал, что если будет молчать, то,возможно, они меня победят. Как только он открывал рот, чтобы сказать что-нибудьза или против моего желания, тут же у них там всё нарушалось. Мама кричала на па-пу: «Помолчи, пожалуйста!»...Я трындел три дня, что мне нужно всего полчаса, что тренировка это важное дело.Что я пока не хожу ни в какую в секцию и должен вообще ну хоть как-то тренировать-ся. На третий день мама завыла волком (волчицей) и стала выкидывать ножи изшкафчика.— Этот? Этот? Этот? — кричала она драматическим голосом. Я молчал.Папа выбрал самый лёгкий, самый не острый, самодельный — маленький с дере-вянной ручкой и с сомнением посмотрел на меня.— А если не попадешь? — строго спросил он.— Отстань! — крикнул я и начал зашнуровывать ботинки.Это целое дело — плохо зашнуруешь, потом будешь мучаться в самый неподходя-щий момент.Первый раз я бросил ножичек и чуть не заплакал.— Дали! — чуть не плакал я. — Тоже мне дали. Тоже мне добренькие. Дали! Разре-шили! Сами бросайте таким барахлом...Но идти назад просить другой ножичек не было никаких сил. Мама смотрела изокна во двор, как я стою и бросаю. Мысли у неё были такие: ну вот, все смотрят — уМарины парень вырос, стал бандитом. Стащил из дома нож. Тренируется убивать лю-дей. Какой стыд!А нож у меня никак не втыкался, ещё больше стыд. Бандит-бандит, а руки не из то-го места растут. Мама была пунцовая уже наверное. От двойного стыда.Я бросал и бросал. Дереву было уже наверное лет сто. Или восемьдесят. Илишестьдесят. Дерево было тополь. У него на жёлтых высохших листьях вечно болта-лись какие-то прошлогодние серёжки. А в июне из него летел пух. Все чихали. Я чи-хал. Словом, тупое было дерево. Большое. Толстое. Сердитое. Я бросал в него ножич-ки с чувством, с толком, с расстановкой. Я просто считал, что дерево уже вообще-тонеживое. Ну вот у нас перед домом были разные палисадники. Там вот росли совер-шенно живые растения, всякие побеги и злаки. То какие-то ромашки жёлтые в полто-ра метра, то трава. То саженцы. Саженцы были ещё совсем тощие. На них пробива-лись редкие листочки. Они были кривоватые и тянулись к солнцу, когда оно было.Сразу видно, что саженцы живые.Если бы я был друг природы, я бы их поливал. Но я был во дворе только жильцом,и саженцы поливал дворник из шланга. А это дерево никто не поливал. Скорее этоуже был просто какой-то пень огромной величины.Я злился на дерево, потому что ножичек у меня никак не втыкался.Я подошёл погладил кору. Кора была тёплая. Я отрезал кусочек и разжевал.Вернуться домой? Кинуть лениво ножичек на стол: да ну, не втыкается. Но папа!Папа начнёт свои шутки... И мне опять захочется его убить. А убить его у меня рука неподнимется.Ножички вообще-то делают из гвоздей-гигантов. Есть такие гвозди-гиганты. Ихкладут под трамвай. Трамвай едет со своим страшным шумом по рельсам — потомвжик: на дне рельса лежит нож. Длинный, узкий, тяжёлый. Он переворачивается ввоздухе один раз. И впивается в дерево.Трамваи ходят прямо по улице, на которой мы живём. Пойти найти на стройкержавый гвоздь... Пойти вырвать ржавый гвоздь из старого бревна. Шатать, шатать,как зуб, и он выйдет из чёрного трухлявого дерева, с трудом, с неохотой. Конечно, онржавый, но это снаружи. Внутри он ещё железо. Толстое большое железо.Я представляю себе старый ржавый гвоздь и зажмуриваюсь. По виску течёт пот.Солнце. Май. Полдень. Мама устала смотреть из окна. Мама больше не смотрит. Ясвободен.Дождаться, пока нет машин...Выйти на середину.Наклониться.Ощупать ложбинку. Почувствовать, как дрожит старый рельс.Где-то там, внизу, на Шмитовском начал идти трамвай.Он ещё только идёт, а тут уже всё гудит....Хлоп!Что это? Ножичек воткнулся! Пока я думал и машинально его бросал, он взял во-ткнулся, гад. Не гад, а молодец. Ничего, что рукоятка лёгкая, что лезвие кривое, чтосточился от мяса и рыбы, и картошки, и редиски, и хлеба... Он мой настоящий люби-мый ножичек. Он врезался, вонзился, впился, вошёл, въехал, вогнался, по самую ажпо рукоятку, наверное...Ну и тут во двор — естественно — вышел Колупай. Я его и заметить-то не успел, дотого меня солнце ослепило.— Ножички бросаешь? — заорал он метров наверное за тридцать. Я вздрогнул.— Попадаешь? — орал Колупай, неумолимо приближаясь ко мне строевым шагомморского пехотинца.Я пригласил Колупая полюбоваться, как засел в дереве мой несравненный ножи-чек с деревянной фирменной рукояткой.— Где? — тупо спросил Колупай.— Да вот же... — начал я и осекся.Мой кривой кухонный предмет валялся в пыли. Значит, ничего он не впился, атак, слегка зацепился за кору. А потом ветер дунул и он блюмк и лежит.— Этот, что ли? — Колупай ковырнул ножичек носком ботинка.— Рукоятка лёгкая, раз! Лезвие кривое — два! Неострый — три! — и Колупай с трёхшагов (гад) вонзил свой клинок в ствол.Вот у него был какой надо! Да ещё свежий, незатупленный...— Вынь, — Колупай посмеиваясь кивнул на свой ножичек.Рукоятки у таких ножей ведь нет. Уцепиться не за что. Я тянул его тянул — еле вы-тянул.— Понял, как надо?...Колупай отошёл на те же десять шагов и начал кидать свой ножичек в тополи-ную шкуру.Тополь тупо вздрагивал от каждого удара. С него даже начали облетать прошло-годние серёжки.Бамс. Бамс. Бамс.— Учись, студент, пока я жив, — лениво сказал Колупай. И дал мне попробовать.Вот чем надо тренироваться!Я взялся за трамвайный ножичек с опаской и восхищением. Сильная, конечно,вещь. Длинная узкая рыба. Маленькое хищное острие. Вес хороший. Чёрная гранёнаясталь.Я кинул. Колупаевский ножичек лениво воткнулся, подумал и рухнул вниз.— Не умеешь... Смотри.Он поднял его с земли, подбросил на ладони и с разворота изящно, несильно иточно послал в самую серединку ствола.Да, взмах нужен. Привычка. Глазомер. Ощутить в ладони. Привыкнуть. Ну чему ямогу научиться за один раз? Только так... Попробовать. Почувствовать.Я кинул и промахнулся. Вздрогнул и застонал старый деревянный забор, которыйстоял прямо за деревом. Это было совсем ужасно. Тополь был в три — наших с Колу-паем — обхвата. Промахнуться было трудно. Колупаевский ножик валялся возле забо-ра и обиженно сверкал, замызганный пылью.— Ты че, дурак? Не умеешь — не берись! Колупай легко замахнулся и всадил свойножичек тополю прямо между двумя складками коры.И опять солнце вышло из-за облачка. И обожгло. И тут вдруг со мной случился ка-кой-то удар.Я представил себе как мы, я и Колупаев, всаживаем ножички в старого больногочеловека. А он молчит. Терпит.Я взял у Колупая его чёрный трамвайный ножичек и забросил на крышу транс-форматорной будки. Оттуда достать его будет трудно. Даже мячи оттуда не возвраща-ются. Не то что ножички.Колупаев сгреб меня в охапку и отвёл за угол.— Двадцать пять матросских щелбанов, — деловито сообщил он мне. — Будешьорать, прибавлю штрафных.Руки у Колупаева большие. Как у его отца, шофера. Оттяжка великая. Каждыйщелбан как лёгкий нокаут. А ты молчи. Всё плывет перед глазами. А ты молчи, другприроды. Лоб болит страшно, слёзы хлещут сами без спроса, а ты молчи.— Зачем ты это сделал? — спросил меня Колупаев, когда закончил свою страшнуюместь. — Ты больной? У тебя папа больной? Может, ты ещё хочешь?— Он здесь стоял, — я обвёл руками наш двор. — Когда ещё ничего здесь не стояло.Здесь, может, коровы паслись. Здесь, может, огороды были с картошкой. А он уже сто-ял. Может, он ровесник Трехгорной мануфактуры. Может, он ровесник футбольногоклуба «Спартак». Может...Тут я прекратил свою речь, потому что вдруг понял, что Колупаев совершенно ме-ня не слышит. Он смотрит на тополь.Во взгляде Колупаева было неподдельное чувство. Восторга. Восхищения. И лю-бви. Он совершенно забыл о своём ножике. Но от этого для меня не последовало ни-чего хорошего.Мысль о том, что тополь — народное достояние нашего двора, совершенно потря-сла Колупаева.— Ты гад, гад! — кричал он. — Я тебе ещё матросских надаю! Это ты придумал тре-нироваться...Он бежал за мной и махал руками. Но я почему-то его не боялся.Я шёл домой, размышляя о том, что на тополь надо повесить табличку. Типа«охраняется государством».Но табличку в тот раз мы так и не повесили. А зря.Очень зря.

  ШМЕЛИ И ПЧЁЛЫ 

Городская природа — непонятная вещь. Особенно в Москве. Едешь, едешь там покакой-нибудь улице: пыль, гарь, дышать нечем.Потом вышел из машины — пустырь. На пустыре лужа. В луже кузнечики — стре-козы — пиявки... Трава по пояс. Дальше вообще поле. Ящерицы, мыши. Змеи. Ходитьстрашно по земле. Полно живых существ. А вы говорите Москва.Вот и наш двор отличался не только тем, что в нём рос почти столетний тополь.Были в деревне? Там у каждого дома палисадники за заборчиком. Цветочки, под-солнухи, кусты смородины, левкои, астры, ну я там не знаю что ещё. Кто во что го-разд. Какая бабушка покруче, у той вообще дикий виноград.Так вот, в нашем дворе бабушки стали разводить под окнами такие же палисадни-ки. Воздух им нужен душистый-ароматный. А что у людей аллергия на цветение луго-вых трав — это ладно. Это ничего.Но об аллергии мы, конечно, пока не думали. Пока Колупая шмель не укусил. УКолупая вмиг пол-лица стало большим и красным — вот это аллергия называется. Онревёт, мама его бежит, чтобы мазать Колупая совершенно бесполезной зелёнкой, моямама что-то кричит ей из окна — типа, мол, надо пописать ему на лицо, верное народ-ное средство. Я стою и думаю: а откуда тут вообще эти шмели, эти пчёлы, эти осы?Почему я всё время слышу это угрожающее жужжание?И мы с Хромым поползли туда внутрь.Все палисадники вокруг дома были уже обтянуты с некоторых пор такой гнуснень-кой тоненькой проволочкой. И прикручены к таким колышкам, к таким дощечкам, откоторых ещё и занозить можно руку, если хочешь, а то и ногу.Но мы влезли с Хромым. Решили посмотреть.Расползлись в разные стороны, и я его из вида потерял. Ну это же надо! Я и незнал, какое тут творится дело. Джунгли! Просто джунгли. Хромой, шепчу, ты где, аего и след простыл, не видно, не слышно, я один и только жучки, муравьи ползают помне, какие-то бабочки лицо щекочут, червяков каких-то давлю коленями...Но главное — пчёлы, шмели и трутни. На каждом цветке! По две! По три! Налете-ли в наш двор, собирают себе пыльцу... Ну хорошо, ладно пчёлы, хотя укус пчелы то-же бывает смертельным. Но от неё всё-таки, как известно, мёд. Но над ними же вся-кие другие жужжат — тёмные, мохнатые, жуткие...Еле Хромого дождался, весь переполненный чувствами.— Хромой! Это ужас! Это кошмар! Это же опасно для людей нашего двора! Этитвари везде! Их надо... Их надо истреблять! Надо уменьшить поголовье шмелей ипчёл!— Ага! — кивает Хромой. — Только я их боюсь...— Тихо! Я всё придумал. Защита: мажем лицо одеколоном. У меня дома никогонет, одеколона сколько хочешь. Нападение. Берём спичечный коробок...— Ты что? — испугался Хромой. — Совсем, что ли? И так жарко, а ты огнём...— Тихо! Ты не понял! Ты не дослушал! Это безопасная технология. Вообще ника-ких спичек. Спички из коробка выбрасываем. У меня дома никого нет, спичечных ко-робков сколько хочешь, и пустых, и полных. Берём спичечный коробок без спичек,подползаем сзади, открываем, накрываем, медленно, осторожно, потом — хлоп! И оннаш!— Кто?— Трутень! Или шмель! Если пчела — тоже ничего... Только учти, они злее.— А как они хоть отличаются? — плаксиво спрашивает Хромой.— Никак. Пчела меньше. От неё мёд. А трутни и шмели гады. Они Колупая чуть досмерти не закусали.— А нас? — плаксиво спрашивает Хромой.— А у нас защита, дура! Мы же одеколоном намажемся. И у нас преимущество —мы сзади. Хлоп и всё....Ну, короче, уговорил Хромого. Сбегал домой. Взял одеколон с ваткой. Спички. Иочки тёмные.Прибежал назад. А Хромой сидит. Не просто сидит. Решительно сидит. Решился.— Ну, ладно, отловили, — говорит Хромой. — Вот взяли, отловили сто шмелей.Или двести. Что потом? Я их домой не понесу.— Да не надо домой! Мы им другой дом устроим. Как в зоопарке. Запустим импчёлок. Пусть размножаются.Тут я точно угадал. Не любит Хромой, когда о размножении речь идёт, стесняется.Покраснел. Пожал плечами.— Ну и где твой дом? — спрашивает.Пришлось опять мчаться, опять через ступеньки перепрыгивать, ключом дверь от-крывать, на кухне всё вверх дном переворачивать — ну я-то знаю, что есть, есть у ма-мы пустые банки, точно есть!И наконец, нашёл. На балконе. Глянул вниз — Хромой смотрит. Руку козырькомко лбу приставил....Никогда я ещё так не дрожал от нетерпения. Взял ещё на всякий случай маминыстарые чулки, может, маски делать придётся. Если они нас заметят.— Вот их дом! — говорю.И предъявляю Хромому чистенькую новенькую литровую баночку, только вчерасоленые огурцы съели, мама утром помыла, ещё вода высохнуть не успела. Он плеча-ми пожал, молча взял чёрные очки, мамин чулок, спичечную коробку, вытряхнулспички прямо на асфальт и без всяких слов, ни спасибо, ни досвидания, полез подпроволоку...Кое-как я его отправил на задание, а сам сижу думаю — в маске идти или без мас-ки. Только надумал без маски — Хромой назад уже ползёт, красный такой. Но доволь-ный!— Смотри, охотник! — говорит и даёт мне спичечную коробку. А в ней слышно, чтокто-то возится. Я приготовил банку, аккуратно коробочку приоткрыл, чтобы щель бы-ла маленькая, и только трутень вылез — я его банкой хлоп. И накрыл. Накрыл и по-мчался под проволоку. Поохотиться....Очень уж густые оказались эти цветочные джунгли. Это если сверху смотреть,они кажутся неприглядные — болтаются какие-то бледные бутончики на тоненькихножках. А на самом деле... Голова вообще от сладкого воздуха кружится. Я же ещёодеколоном намазался. А тут и так воздух от цветов наодеколоненный. Вокруг всёзелёное-зелёное. И солнце просвечивает. Лучами. Я перевернулся, лёг на спину и чутьне заснул. Только чувствую, что-то мне мешает — это в заднем кармане три коробкиторчат. Чуть я их не раздавил, балбес. Ну ладно, охота не ждёт.Надо сказать, боялся я этих шмелей. Оказалось, зря трусил — очень глупые они. Изанятные. Так стараются! Так лезут на эти цветки! Висят в воздухе, ужасно озабочен-ные. Им же надо разглядеть, кто в каком цветке сидит, куда можно, куда нельзя, гдепыльцы больше... Мохнатые такие, даже погладить хочется.Но я их не гладил, я их ловил. Ловил, конечно, больших. Шмелей. Вряд ли это бы-ли большие пчёлы. У пчелы вид трудовой. А у шмеля просто красивый.Наловил штук десять. Научился не открывать широко коробку, чтобы пойманныйшмель не вылетал. Чуть-чуть открывал. И в каждой коробке у меня уже штуки по три-четыре сидело.Потом я устал, выскочил в траву, а здесь уже Хромой. Смотрит на своего един-ственного шмеля.— Смотри, Лёва, он боится.— Кто боится? Ничего он не боится. Он осматривается.Шмель у Хромого какой-то ненормальный попался, действительно. Бегает по кру-гу. Пробежки совершает.Мои совсем не так себя повели.Вернее, они по-разному себя повели. Одни лежат и всё. Другие через них перелеза-ют. Третьи кусают первых и вторых. Четвёртые пытаются ползти по стеклу. И падают.— Где твой? — спрашиваю Хромого.— Вон. Вон он... Он самый большой.— Кто самый большой? Вон самый большой! Смотри, сейчас они подерутся.И верно, подрались. Только плохо как-то. Неинтересно. Блям, блям лапкой. Потомупали оба и не дышат.— Им воздух нужен, — говорит Хромой.И в глазах у него такая железная грусть. Не просто грусть, а железная. Есть у неготакое выражение лица. Очень я это выражение не люблю.Но я молчу. Я прижался к банке. Боже, что же творится в этой банке! Шмели сво-рачиваются клубочком, потом разворачиваются. Умирают. Оживают. Ползут. Лезут.Взлетают. Падают. Выпускают жидкость. Топчут друг друга. Едят эту жидкость.— Это не дом, а тюрьма, — говорит Хромой.— Ну и ладно! Не хочешь ловить? Не лови! — кричу я, сбиваю ногой банку и...И тут происходит вещь, которая со мной бывает. Необъяснимое желание. С вамитоже наверно бывает это необъяснимое желание.И вот, повинуясь желанию, я первым движением сбиваю банку, а вторым... насту-паю на всю эту кучку.Потом мы садимся с Хромым на корточки. Зажимаем носы. Какой запах! Какойжуткий запах! Вот как пахнет тюрьма! Слизь, слизь, растоптанные крылья, лапки.— Хорошо хоть, мы шмелей ловили, — тихо говорит Хромой.— А я не знаю. Я не знаю, как отличить пчелу от шмеля, — повинуясь необъясни-мому желанию быть честным и сильным в признании своих ошибок, говорю я.И тут Хромой начинает меня бить.Он бьёт меня кулаком по затылку, по спине. А я молчу. Я не отвечаю. Сначала. Апотом начинаю бить его. И у него начинает идти кровь из носа.И тут идёт моя мама. Возвращается с работы.— Боже! — кричит она ещё издалека. — Почему от тебя так воняет одеколоном?Где ты взял одеколон? Боже, откуда моя банка! Она же мне нужна! Ты что, выходилна балкон? Боже, зачем ты схватил мои старые чулки? Что вы с ними делали, я не по-нимаю? Боже, почему ты ударил Женю? Ты что, с ума сошёл? Боже, зачем ты взял всенаши спички и бросил их на асфальт? Да что происходит, в конце концов, кто-нибудьможет мне объяснить?И тут мама садится на корточки, вдыхает этот страшный запах, смотрит на разма-занных моим ботинком шмелей и пчёл, и всё-всё сразу понимает.— Какой же ты негодяй, — говорит она. — Пойдём домой....А потом ещё приходила Женькина мама, и шепталась о чём-то с моей мамой вприхожей. Мама ходила бледная и на меня вообще не смотрела. Если я к ней подхо-дил, она просто говорила: «Уйди от меня вон».Вечером я лежал и плакал.А потом стал вспоминать эти проклятые сладкие зелёные цветочные джунгли.Вспоминал, вспоминал и заснул.Шёл четвёртый день школьных каникул.

  ЧУЖОЙ ДВОР И РАЙСКИЙ САД 

Сразу за столетним тополем начинался чужой двор, куда я почти никогда не хо-дил.Чужих дворов было разумеется вокруг много. Но именно этот чужой двор — слу-жил наглядным примером того, как повезло мне в жизни, какое счастье выпало вооб-ще всем нам жить в нашем дворе с новыми домами, с нашим весёлым многолюдьем, снашими вечными новосельями.Чужой двор был тих и мрачен.Всегда здесь была другая погода, другое настроение и чёрные голуби из Санькинойголубятни жадно пожирали огромное хлебное месиво, которое им бросали здешниебольные на всю голову старушки.От вида этого хлебного месива пополам с водой и кашей меня всегда чуть ли нетошнило. «И как они здесь живут! — привычно изумлялся я. — Пусть здесь квартирыхорошие, зато жизнь плохая».Здесь жили из знакомых ребят только Вовик с Дёмочкой, которые обычно сиделидома у Дёмочки и вершили свои запутанные дела.Чёрные голуби жрали свою вечную баланду, и брезгливо миновав их урчащуюстаю, мы с Колупаевым направились к нужной нам точке.— Сюда! — дёрнул меня за рукав Колупаев и повлёк в какой-то дальний угол. По-том он присел на корточки и воровски оглянулся.Я тоже присел на корточки и воровски оглянулся....Вид на чужой двор отсюда, с корточек, многое объяснял. Во-первых, он объяснял— почему здесь такая вечно сырая земля. Она была до того сырая даже летом, что яиногда думал про себя: «Что ли писают они всё время?»Сырость же шла оказывается оттого, что здесь, в чужом дворе было очень темно,солнце даже не могло упасть, если только в сильную полдневную жару — а так нет.Двор-то ведь был страшно узкий. С улицы его загораживал серый дом. С другой сто-роны его ограничивала моя любимая тёмно-зелёная стена (о которой смотри расска-зик «Зелёная стена»).К стене неровной крышей прилеплялась Санькина Голубятня. Санькой все звалилохматого старого дяденьку, который жил в том же подъезде, что и Вовик с Дёмоч-кой, маленького, тихого и с какой-то «волчьей» губой. Синяя верхняя губа висела как-то отдельно от Санькиного лица, но совершенно его не портила. «Санька» иногда за-ходил в наш двор разговаривать с бабульками, при этом держался важно, на нас необращал никакого внимания, длинно сплёвывал себе под ноги и жаловался на доро-говизну хлеба и крупы.Голубятников вообще было много. Голуби летали над Красной Пресней чёрнымии белыми стаями, гомонили на чердаках, купали свои жирные тела в лужах, обсижи-вали наш любимый столик, который после этого надо было мыть тряпкой.Я к голубям относился вообще равнодушно. К голубятникам тоже. Как и вся стараяПресня, они были вымирающим племенем. На пустырях здесь рыли огромные котло-ваны для новых домов. Огромная кувалда долбила шахты для строительных свай.Там, где раньше зеленели палисаднички, теперь клубилась пыль от грузовиков. Дляголубей настала тяжёлая эпоха. Им было негде жить. Их пугали новые звуки. Их пого-ловье непрерывно уменьшалось.Тем не менее здесь, в чужом дворе, Санькина Голубятня была ещё жива. Да и какей тут было не сохраниться!Двор был настолько тёмный, сырой и прохладный, что зеленовато-буроватая стенакак будто даже обросла мхом. По углам двора свирепо высилась крапива. Словом, тутбыл спокойный полумрак и мёртвая тишина. За углом примостился двухэтажныйдом-развалюшка, в котором уже давно никто не жил и который бог его знает какойгод стоял под снос....Эти дома под снос вообще были сущим бедствием нашего района.Вся деревянная Пресня быстро разрушалась на наших глазах. На месте снесённыхдомов, заборов и сарайчиков лежали груды мусора. И когда мы с Колупаем шли изшколы домой, мы обязательно играли здесь в пряталки, натыкаясь то на выброшен-ную кровать с ржавыми пружинами, то на матрац, то на газовую плиту, то на дохлуюкошку......Однажды мы с Колупаем нашли там почти мёртвого дяденьку, который ле-жал синий и замёрзший, но когда мы стали его трогать палкой, он обиделся и полезна нас с кулаками. Мама ужасно боялась моих рассказов об этих занимательных на-ходках, она вообще вся дрожала, когда ходила мимо пресненских пустырей — и я по-степенно прекратил все эти рассказы.— Понимаешь, — шептала мама ночью папе, — он там может куда-нибудь попасть,в какую-нибудь я не знаю яму, там ходит столько всяких людей, какие-то нищие, че-го-то ищут, я прямо не знаю... Я боюсь — вдруг что-нибудь случится.— Не бойся, — коротко отвечал папа на всю эту мамину тираду и тут же, мгновен-но, засыпал.Все это я слышал из своей комнаты, поскольку уши у меня были как локаторы....Честно говоря, была ещё причина, по которой я почти никогда сюда не ходил, вэтот чужой двор. Дело в том, что Вовик и Дёмочка часто пугали нас с Колупаем рас-сказами о пытках.Пытки, по их мнению, происходили в старом двухэтажном полуразваленном доме,который когда-то принадлежал купцу Безумнову. Естественно, в доме раньше быливсякие разные клады с серебряными и золотыми монетами, которые правда уже вседавно нашли; находили также и скелеты замурованных в стену подвала ещё до рево-люции людей, поскольку сам-то купец был маньяком, и с него собственно и началасьэта печальная традиция пыток в этом доме.— И вот, — говорил Вовик скучным голосом, — идёшь себе вечером часиков в де-вять, а уже темно так, прям не знаю почему так темно...— Ну да, — подхватывал Дёмочка, — прям даже удивление какое-то охватывает:вчера на фиг было ещё светло в это время, а тут хоть глаз выколи...— И вот иду, на фиг, ничего не видно, — продолжал Вовик скучным голосом, —вдруг вижу какие-то парни выходят из дома, ну из безумновского. Ну из этого, вот прокоторый я говорю...— Ну давай рассказывай, что ты заладил — из этого дома, из этого дома! — не вы-держивал Колупай и начинал ходить.— Ты не ходи на фиг, ты слушай... И вот выходят парни из этого дома, я раз в сто-ронку, а в руках у них такая сумочка... Да...— Что «да»? Что «да»? — кричал Колупай, весь белый от нехороших предчувствий.— Ну что... Потом наутро находят там мужика... всего исполосованного.— Чего? — глотал ртом воздух Колупай и начинал хвататься за сердце и за головуодновременно. — Чего исполосо...— Исполосованного! Пытки на фиг в этом доме происходят всё время! — подыто-живал Вовик важно и говорил тихо и скучно:— Ну что, Дёмочка, пойдём?— Пойдём, Вовик...И они уходили, нарочно оставив нас в жутком беспросветном недоумении.Я не верил их рассказам, а Колупаев с его диким воображением верил.— Всё-таки я не понимаю, как же вы там живёте? — удивлялся он.— Привыкли, — пожимал плечами Дёмочка.— Привыкли на фиг... — подтверждал Вовик.Вовик помимо всего прочего подводил под истории о пытках строгую научную ба-зу.— Ну почему на фиг этот дом по-твоему не сносят? — горячился он. — Ну его давнобы снесли. Его уже пять лет как поставили на снос. Всех выселили на фиг. А он всёстоит. Стоит и стоит...— Ну и что? — не понимал я.— А то! Его эти не дают сносить... Они его держат для пыток.— Какие эти?— А то ты сам не знаешь! — удивлялся Дёмочка. — Какие-какие... С белыми глаза-ми!— Пошёл ты знаешь куда... — не выдерживал такого наглого вранья Колупай. —Сам ты с белыми глазами.— Я-то пойду... Я пойду... — скучным и нехорошим голосом говорил Вовик, аДёмочка смотрел на него неотрывно выпучившись, как умел смотреть в нашем дворетолько он, — только и ты сходи. Вот часиков девять-десять когда настанет, ты прихо-ди, спрячься там и жди...— И приду! — орал Колупай.— И приходи, — спокойно соглашался Вовик.Так они могли разговаривать довольно долго. Вовик кстати, в отличие от Дёмочки,был человеком плотного телосложения, поэтому их научные с Колупаевым споры до-вольно часто приводили к чёрт знает каким сложным последствиям и непростым вы-водам.— А кровь знаешь она какая? — загадочно говорил Дёмочка.— Ну какая?— Она густеет быстро! И вот такие бурые сгустки остаются. И они потом ни фига непроходят. Хоть ты воду лей, хоть что. Вот можешь сходить туда и посмотреть...— Сам сходи, — мрачно говорил Колупай, и было видно, что он готов физическибольно ударить (как он сам говорил) хилого Дёмочку за одно лишь предложение лич-но убедиться в существовании сгустков.— Я не могу, — печально отвечал Дёмочка. — Я как увижу сразу в обморок падаю.У меня вестибулярная система слабая.— Кстати, кровь она сама другую кровь тянет, — важно добавлял Вовочка. — Вотчестно.— Да пошли вы! — всё-таки окончательно не выдерживал Колупаев. И они шли.Большой Вовик и маленький Дёмочка. Ещё издали было видно, что друг без другаони не смогут прожить и дня. Иногда мне казалось, что между Вовиком и Дёмочкойсуществует какая-то электрическая связь, только без проводов. По воздуху. Вот Вовикчто-то рассказывает, возможно даже какую-нибудь ерунду, какой-нибудь анекдот, аДёмочка тотчас начинает дёргаться, вихляться, изображая лицом то, что рассказыва-ет Вовик. Отключи одного и тут же выключится другой.Единственным человеком, который не поддавался на рассказы о пытках, был хро-мой Женька. Он задавал Вовику и Дёмочке совершенно порой дурацкие вопросы.— А почему тогда их милиция не окружает? — наивно спрашивал он. — Давно бывзяла и окружила?— Ну ты что, дурак! — выходил из себя Вовик. — Они ночью пытают! У них банда...— Ну и что? — продолжал тупо удивляться Женька. — Всё равно. Есть собаки ро-зыскные. У нас вон Мосгаза поймали, он сколько людей угрохал, а его всё равно...Тут надо заметить, что уже тогда (как и сейчас) Москва была полна слухами обубийцах-маньяках, человеках в красной куртке, в синей куртке, в чёрной куртке и вдругих куртках, которые приходят из темноты, чтобы навсегда забрать с собой не-счастную жертву. Пошли все эти истории после поимки первого знаменитого маньяка— так называемого Мосгаза, который под видом проверки газовых труб заходил вквартиры доверчивых женщин.Дёмочка и так и этак пытался намекать Хромому, что всё тут не так просто с этимипытками, что Мосгаз по сравнению с ними — это просто квартирный пень, в то времякак тут речь идёт о совсем других материях. Но Хромой упирался, не понимал, иДёмочке (или Вовику) приходилось наконец договаривать до конца:— Да ты что, не понимаешь, что ли? Это же упыри! Это же на фиг не простые сади-сты! Их милиция поймать не может!— Ах, упыри! — вежливо улыбался Хромой. — Так бы сразу и сказали. Я-то думал.— Ну чего ты ржешь? Чего ты ржешь? — кричал Вовик. — Вот поймают они тебя,тогда посмеешься. Они же как люди! С именем, с фамилией. Живут, работают. У нихдети есть. А ночью находят пьяного, отводят туда и пытают. Понял?— Упырей нет, — трезво отвечал Женька и смотрел немигающе....И хотя эти его слова всегда казались мне чрезвычайно убедительными, я поне-многу стал всматриваться в прохожих, в их лица, в цвет кожи, в очертания глаз ирук... Почему-то больше всего меня пугало, что пыточник-упырь может оказатьсяобыкновенным человеком с такой же кожей, как у меня, в обычном костюме, с носо-вым платком и перочинным ножиком. Мысль о ножике совершенно выводила из рав-новесия, я стал вскрикивать по ночам, и мама, узнав причину, крепко поговорила сВовиком и Дёмочкой, после чего они от нас отстали, но привычка не ходить в их дворзакрепилась намертво. Можно сказать — навсегда....Узкий и длинный чужой двор упирался в яблоневый сад, куда в прежние годы,как рассказывали Вовик с Дёмочкой, вся округа «лазила за яблоками». Дом в саду,как и безумновский, пару лет стоял под снос, но потом там сделали общежитие маля-ров-штукатуров.Сейчас мы с Колупаем сидели как раз возле забора, тщетно пытаясь разглядеть,нет ли дыры в этой фигурной ограде, не бегает ли за забором собака, и не дадут ли пошее маляры-штукатуры, если мы через неё всё-таки перелезем.— Давай не перелезать? — тихо предложил я.Колупаев помолчал и сурово потряс головой, словно бы говоря без звука о том, чтораз мы взяли на себя такие обязательства — надо их выполнять.Надо чего-то ждать и к чему-то готовиться.Но поворачивать за угол Колупаев, видимо, как и я не решался. Вдоволь наизучав-шись здешних чужих луж, чужих голубятен и чужих заборов, а также и неуютныхподъездов с дурацкими козырьками — я всё-таки решился посмотреть на страшныйдом пыток, которым нас с Колупаевым так долго и успешно пугали.И вот что я увидел.Вид у дома был под стать всему двору — мрачный. Крыша провалена. В окнах бы-ли видны рухнувшие балки перекрытия. Чёрные как и положено брёвна криво смо-трели из углов. Не дом, а просто какая-то камера пыток...И вдруг... И вдруг на втором этаже, в дырке, которая когда-то была окном, я заме-тил странное шевеление. Холодная дрожь пробежала по моему вмиг ослабевшему те-лу. Уговаривая сам себя не бояться, ведь ещё светло и с другой стороны нас не видно,поскольку мы с Колупаевым засели в каких-то кустах, окружённые вдобавок заросля-ми крапивы, я тихо и почти не дыша поднял глаза...Каково же было моё удивление, когда в этой самой дырке, которая когда-то былаокном второго этажа, я обнаружил две головы — одна из них была головой Вовика, адругая Дёмочки.«Может, им головы отрезали?» — подумал я и тут же отогнал от себя эту дикуюмысль, поскольку головы довольно живо шевелились и поворачивались.Я внимательно посмотрел на Колупаева. Он, оказывается, тоже смотрел в ту сторо-ну. Глаза у него блестели. Рот был открыт. Колупаева била дрожь восторга.Когда я это заметил, меня тоже стала бить дрожь восторга.— Эй вы! — заорал я Вовиковой и Дёмочкиной голове. — Вы что там, кровь пьёте?В кишках ковыряетесь?Головы исчезли и больше не появлялись.— Ну? — спросил меня Колупаев незнакомым хриплым голосом. — Ну, что?— Бить будешь? — тихо уточнил я, и он кивнул....Бить Вовика и Дёмочку я совершенно не хотел. Но и бросить Колупаева, которыйбыл весь объят вдохновением, я тоже не мог. Медленно и неохотно я побрёл за своимдругом, который львиными прыжками помчался к развалившемуся крыльцу древне-го строения.— А! А! А! — кричал он, забежав в чёрное и гулкое пространство бывшего частноговладения, которое ещё долгое время, после революции и смерти старенького маньякаБезумнова, как я узнал потом, служило людям плохоньким, но жильем — в нём былоцелых восемь квартир...— Что? Что? Что? — кричал Колупаев, найдя вход по обваленной лестнице на вто-рой этаж, который теперь был непроходим из-за досок, брёвен и каких-то чёрт егознает ещё откуда взявшихся деревяшек. — Что гады? Что Вовик? Что Дёмочка? Неожидали? Где же ваши сгустки крови? Где же ваши упыри? Где же ваши пытки?Вот примерно какие слова кричал Колупаев, давая страшных щелбанов совершен-но опешившему от неожиданности Вовику и сбивая с ног могучим ударом плеча по-бледневшего Дёмочку.Все грозило обернуться очень плохо, ибо в таком состоянии Колупай мог просторастерзать обоих друзей и вместо упыриных показать им наши обычные дворовыепытки, которыми мы пытали немцев, попавших в плен к партизанам, но тут вдругДёмочка захлопал глазами, странно улыбнулся и сказал:— А хочешь кино посмотреть?И вдруг я услышал впервые тишину этого дома. Такую большую и непонятную ти-шину.— Что кино? Какое кино? — свирепо надвинулся на Дёмочку Колупаев, но тот це-ремонным жестом пригласил его к окну и мы все, разом, придвинулись к этомупроёму с его оторванными рамами, ржавыми гвоздями и прилипшими навсегда к сте-нам обрывками старых жёлтых газет. Придвинулись и застыли как громом поражён-ные...Не часто так вот происходит всё сразу — объясняются неразгаданные прежде тай-ны, открываются вещи, о которых ты и не подозревал, а главное — жизнь поворачива-ется к тебе другим боком, и ты смотришь на неё, как на нового знакомого, от которогонеизвестно ещё чего ждать.— Ой! — сказал я первым. — А что это?— Не видишь, что ли? — осклабился Вовик....В саду, заросшем низкими старыми яблонями, бегали девушки. Девушки, навер-ное, были малярами-штукатурами, которых в те годы, как впрочем и сейчас, было не-вероятное в Москве количество, но тогда я об этом не думал, а просто смотрел как онихохочут, убегая от игравшей с ними большой чёрной собаки. Хохочут, поправляя рас-сыпавшиеся волосы, подбирая юбки, хотя нет... некоторые были и без юбок. Стояластрашная, как я уже сказал, жара — и девушки в своём саду конечно загорали.На них светило солнце. Ветер дул на их волшебные прозрачные тела. Зелёные икислые яблоки-дички валялись у них под ногами. Трава стелилась под их босымиступнями. Юбки, кофточки и другие предметы туалета в красивом художественномбеспорядке лежали вокруг них.Дом был приземистый, большой, с покатой крышей и трубой. Вокруг стоял сад —удивительно-нетронутый, заросший, дикий словно лес с протоптанными тропинкамиот калитки к крыльцу и от крыльца к беседке. Девушки не просто бегали в саду, ониего населяли как какие-нибудь двуногие звери.Спиной я почувствовал как холоден старый безумновский дом с проваленнымистенами — и слегка очнулся.— Вот дуры, — застенчиво сказал Колупаев. — Чего они, а?Содержание дальнейшего разговора я здесь пересказывать не могу. Вот и сейчас,спустя почти тридцать лет, пересказывать это содержание мне стыдно.Практически каждое произнесённое Вовиком и Дёмочкой тогда слово я не мог по-нять — и мне, пожалуй, требовался перевод с длинными объяснениями. Но я перево-да не потребовал, а просто залез на окно и спрыгнул....Трудно сказать, почему я не сломал ногу. Наверное, в этот день мне всё-таки вез-ло. Долго я лежал на чужой земле чужого двора и приходил в себя. А Вовик с Дёмоч-кой хохотали из окна.Так я познакомился с райским садом. И увидел чужой двор....Колупаев послушно шёл за мной и оглядывался. Видимо, ему сильно хотелосьвернуться.А я был страшно рад увидеть опять свой родной двор. Даже вы не представляете,как я был этому рад....Жизнь Вовика и Дёмочки представилась мне с этих пор по-другому. Из одногостарого дома они глазели на другой старый дом. Странные люди! Пытки, девушки,упыри и маляры-штукатуры, Вовик с Дёмочкой, голуби и голубятники — всё слилосьдля меня тогда в один глупый и невнятный сон, который с тех пор иногда снился мнес удивительным постоянством. Я просыпался страшно рассерженный, гнусно ругаяпроклятый чужой двор, но вот беда — с тех пор он меня так и не оставляет. И ча-сто-часто вижу я деревянный дом, куда меня ведут, ведут, и никак не могут приве-сти... И девушек, живущих в этом доме. На втором этаже.А вот упыри с носовыми платками и перочинными ножичками в снах моих теперьуже не присутствуют.Наверное, всё это покажется вам смешным и глупым. Возможно, что вы будетеправы, если просто пожмете плечами на этот мой рассказик и фыркнете равнодушно.Ну что ж...  

  ЗЕМЛЯ 

Но далеко не всегда страстная любовь к родной земле и к родному народу, кото-рый проживает на этой земле, была у меня на высоте. Прямо скажем, иногда она бы-ла совсем не на высоте....Особенно когда приходилось есть эту самую землю ртом.А что поделаешь? Такой была традиционная пытка нашего двора! Можно было ко-нечно и не есть. Но тогда приходилось ещё тяжелее...— Что? — возмущался Колупай. — Не будешь? Тогда я тоже не играю! Мне что,больше всех нужно?И едва он произносил эти загадочные слова, наступала полная тишина. Все в пол-ной тишине смотрели на меня. Потому что есть землю — отказывался как правило я.Все остальные морщась и кривясь как-то проглатывали или делали вид что проглаты-вали маленький какой-нибудь кусочек почвы или там песочка, засовывали в рот, по-том долго и с облегчением плевались, хватались за живот, падали ничком, в общем,входили в роль....Я же войти в роль ну просто никак не мог.Может поэтому Колупаев заставлял меня не просто есть землю, а есть землю подсвоим руководством.— Ты, Лёва, не спеши, — говорил он ласково. — Тут спешка ни к чему. Ты еёберёшь, слегка растираешь, вот так вот камешки выбрасываешь, доводишь до конди-ции...— Почему ТЫ никогда не ешь землю? А, Колупай? — тихо спрашивал я.Колупай очень любил этот вопрос.— Ха! — говорил он. — Ха! Я почему? Да я её знаешь как люблю, нашу землю? Я еёсколько хочешь могу съесть! И на первое, и на второе...И все вокруг начинали тихо гнусно хихикать.— Но только зачем я её буду есть... — сурово заканчивал он. — Не я же проиграл.И это была горькая правда. Выиграть у проклятого Колупая было просто ну никаквообще невозможно. Ни в ножички, ни в пряталки, ни в сыщика и вора. На своих мо-гучих ногах он легко преодолевал любые препятствия, скрывался как привидение накрышах трансформаторной будки, гаража и чёрт его знает ещё где, но самое главное— никакие обстоятельства не могли сломить могучую колупаевскую волю к победе.Даже если я стартовал с большим для меня преимуществом, колупаевская воля к по-беде стучала в мой затылок и путала ноги.Переорать и переспорить Колупаева в войнушке по вопросу, кто выстрелил пер-вый, было тоже совершенно невозможно. Ничего кроме слов «Я первый понял!?» —он в этот момент не признавал и мог повторять это сто, двести, триста раз подряд, де-лая одновременно угрожающие телодвижения, которые конечно же приводили в тре-пет весь наш двор и любого человека в отдельности.Но ладно если ты не добегал до базы или тебя положим убивали — ещё куда нишло. А вот если ты становился пленным...Первым делом ты сразу попадал в тюрьму — в тот самый задний проход за транс-форматорной будкой, где по традиции писали и какали бродячие собаки и кошки, даи не только они. Там под охраной часового ты сидел всё томительное время до рас-стрела.Но ладно расстрел!Расстрел это ладно! Это ещё опять куда ни шло. Некоторые даже любили этот тра-гический момент. «Хайль Гитлер!» — истошно кричал Дёмочка и медленно не сгиба-ясь падал лицом вниз. Вовик же напротив распалялся до неимоверности и расстрели-вать его было действительно интересно.— Расстрелять! — скупо цедил Колупай своим подчиненным и с интересом следилза Вовиком.— Пух! — жалостливо пулькали подчиненные, со страхом глядя в ненавидящие Во-виковы глаза.— Не попал! — скандально орал Вовик и плевал в сторону расстрельной команды.— Так не бывает! — в свою очередь разноголосо орала расстрельная команда.— Бывает! — веско говорил Вовик и тогда к нему зловещим шагом подходил Колу-пай.— Яволь, русиш партизанен! — не своим противным голосом цедил Колупай(обычно Вовик и я играли за наших, а Дёмочка с Колупаем — за немцев).— Яволь, русише швайне! — говорил Колупай, поигрывая хлыстиком. — Не хочешьумирать, скотина? Мы тебе поможем!Для начала он бил Вовика хлыстиком по щекам, но не больно. Вовик багровел иначинал сопеть.Дальше было два варианта. Либо Колупай сладострастно втыкал в большой Вови-ков живот деревянный кортик, который был у него припасен непременно, либо...Не берусь в точности описать словами то, что происходило дальше во втором вари-анте.Весь двор затаив дыхание следил за этим выдающимся расстрелом. За этим ше-девром актёрского мастерства. Люди приникали к окнам своих домов (если они ко-нечно выходили у них во двор), младенцы переставали ныть у зелёной стены, где ихвыгуливали мамаши, собаки останавливали свой вечный бег трусцой из одного дворав другой и тихонько скулили.Колупай выставлял свой длинный указательный палец (всего лишь!), затем ото-двигал другой ладонью большой палец, то есть взводил курок и с таким вот взведен-ным пальцем наперевес медленно подходил к Вовику, которого держали по двое под-чиненных за обе руки.Мышцы Вовика страшно напрягались и он с усилием наклонял свою голову вниз.— Коммунисты не сдаются! — хрипел Вовик.— Верю! — хладнокровно парировал Колупай и приставлял свой огромный указа-тельный палец к большой Вовиковой голове. При этом Вовик начинал конвульсивнодёргаться и хрипеть, не в силах вынести унижений и не желая покинуть эту землю безвсякой борьбы.Затем Колупай делал губами характерное ЧПОК, от которого я всегда крупновздрагивал — и Вовик в последний раз дёргался. Но как!..Он дёргался всем телом, всеми плечами и ногами-руками, голова его откидыва-лась в ужасающем движении назад, а затем бессильно повисала на шее. Вовик грузнопадал на колени и страшно хрипя валился набок.— Унести! — брезгливо цедил Колупай.Охрана, тяжело охая и вздыхая, тащила здоровенное тело к песочнице и начиналапосыпать Вовиков живот детскими лопатками.Вовик молчал как мёртвый и охрана начинала пугаться.— Эй, ты живой? — спрашивал его какой-нибудь самый маленький охранник, ноВовик продолжал играть свою роль мёртвого тела до такой последней крайности, чтодаже мне иногда становилось не по себе.Я лично не любил весь этот драмтеатр и когда мне выпадало быть расстрелянным,просто валился без слов на землю, облегченно вздыхая.Но вот беда! Именно я почему-то особенно часто попадался в плен. Может, меняпредавал Вовик? Может, я был такой неуклюжий и тихий? Но факт есть факт — в пле-ну я сидел настолько часто, что уже как к себе домой входил в ненавистный заднийпроход, и даже притащил себе туда заранее деревянный сломанный ящик из-под бу-тылок, чтобы было на чём сидеть.Вообще эту игру я конечно ненавидел.В особенности за то, что приходилось есть землю. Выкручивания кистей, стояниена коленях, хлопанье по ушам ладонями, а также изощренную пытку с поворачивани-ем кожи вокруг запястьев я выносил молча. Но как дело доходило до земли — начи-нал иногда даже маленько подхныкивать.— Спокойно! — обращался ко мне Колупай. — Только без слёз!Видимо, для него этот момент был важен. Мои внезапные слёзы могли всё испор-тить.— Ладно, — кивал я и начинал смотреть в другую сторону.Какой же грустной и противной представлялась в этот момент вся моя жизнь! Да-же любимый двор, казалось, отодвигался от меня в какую-то призрачную даль, и где-то там вдалеке, где был нормальный тихий вечер, там жила моя мама, и медленношёл с работы папа — где-то там жил совсем другой мальчик, типа меня, с обычнойвнешностью, вполне сносной судьбой и достаточно определённым будущим.Здесь же ждал своей участи совсем другой — издёрганный, замученный, грязныйот щёк до ботинок и потерявший веру в жизнь человек. Ему уже было всё равно. Толь-ко очень не хотелось есть землю.— Послушай, — говорил Колупай тихим голосом. — Ты же можешь её не есть. Еслиты совсем не можешь её есть, мы же тебя не заставляем. В таком случае мы просто вы-водим тебя из игры. Мы отводим тебя до подъезда и ты спокойно уходишь домой.Ужинаешь. Пьешь чай. Читаешь книжку.— Нет! — истошно орал я.— Хорошо! — торжественно говорил Колупай. — Начинаем.Моё лицо медленно-медленно пригибали к земле. Все знали, что просто брать еёруками и пихать в рот я не мог, потому что меня тошнило. Наконец Колупаев оконча-тельно догибал меня до земли (выбирался рыхлый кусочек с более или менее чистойтакой чёрной землицей) — и я хватал её губами, зубами, носом и кричал утробно истрашно:— Всё!!! Ну всё, гады!...И гады меня отпускали. Они смотрели на меня молча, как я глотаю слёзы вместес землёю и по-моему даже не дышали от ужаса и восторга.Я поднимался, отряхивался. Сплёвывал.И начинал жить сначала.  

  ЗЕЛЁНАЯ СТЕНА 

В Москве, как вы знаете, страшно любят писать на стенах. Причём не просто пи-шут мелом или углем. Типа «Лена» или, скажем, «Оззи Озборн». Это уже не так мод-но, как раньше. Хотя и сейчас, конечно, случается.В любом уважающем себя дворе на любой уважающей себя стене по сегодняшнимстандартам должно быть написано что-то очень крупное. Масляной краской. Запоми-нающееся. Дикое и свирепое. Скажем:СЭМ ЭНД ВОВИК. НАС ЗНАЮТ ВСЕ.Вообще, содержание не так уж важно. Важна форма....А вот в нашем дворе была огромная, и даже я бы сказал великая стена, на кото-рой, представьте себе, никто никогда не писал. Она возвышалась безмолвно, тихо искромно. Как развалины Древнего Рима. Правда, тихой она была только днём.По ночам жителей двора будил непривычный звук — лязг, грохот, тупое гудениеэлектромоторов.«АБЖЗЦ...» — «АБЖЗЦ» — «БЛИМ» — «БЛИМ»Раздавались также человеческие голоса, даже вроде крики, даже можно было ра-зобрать — Петров, Петров, майнай, тебе говорю, спокойно майнай, спокойно...И опять:«АБЖЗЦ»«БЛИМ»«АБЖЗЦ»Это работал завод.Я иногда спрашивал о нём своего папу, но он отвечал скупо:— Да какой завод... Так вроде... Цех...А мама говорила:— На нем, наверное, заключённые работают.— Это которые в тюрьме сидят? — спокойно уточнял я.Но мама не желала вступать в дальнейшие объяснения. Видимо, смысл завода ейтоже был не до конца ясен.Колупай загадочно говорил:— Там колючую проволоку наверное делают.Мне лично было всё равно. Я относился к самому заводу крайне спокойно, потомучто ночью просто спал без задних ног....Зато я очень любил заводскую стену, которая важно выступала в наш двор эта-ким странным углом. Только к нам этот угол был обращён не острием, а наоборот —пустотой, то есть образовывал нишу.Стена была кирпичная и покрашенная при этом в густой тёмно-зелёный цвет.— Да ладно, стена! — сердился Колупай. — Хочешь, перелезу?— Ну перелезь, перелезь! — начинался тут галдеж. Тогда Колупай брал с земли ка-мень и бросал на завод. Это была его любимая шутка.— Ну вот, перелез, — угрюмо говорил он.К стене, чтобы как-то скрасить её тёмно-зелёное суровое молчание, были приле-плены три весёленьких здания — трансформаторная, котельная и гараж. Причём есликотельная была к стене впритык, то за трансформаторной обнаруживался проход, за-валенный кирпичами, битым стеклом, досками, старыми кокашками, поломаннымиигрушками, рваными кедами, ржавыми консервными банками и такой ерундой, о ко-торой здесь и говорить неудобно.Кроме того! В этом самом проходе, который шутники иногда называли заднимпроходом, кто-то умудрился поставить неизвестно для чего железные столбы, причёмс поперечинами, так что по ним можно было быстро вскарабкаться на крышу транс-форматорной и там лежать на брюхе и на спине в тёплую или даже нехолодную сы-рую погоду.Мне лично лежать на крыше не разрешалось. Меня уж слишком хорошо было вид-но из окна. И мама, хватаясь за сердце, кричала на весь двор:— Лёва! Лёва! Лёва!И больше ничего ей кричать не надо было, потому что и так всё всем становилосьясно.Но в этот день — жаркий летний день одна тысяча девятьсот семидесятого года —мы с Колупаем залезли на крышу и лежали там совершенно спокойно, так как родныеи близкие у нас ушли на работу, и мы остались одни в целом мире. У Колупая, правда,дома ещё оставалась баба Люда, но она была слепая, глухая, и из квартиры выходитьбоялась.— Вот смотри, Колупаев, — говорил я лениво. — Между будкой и гаражом ещё столтеннисный у нас поместился. Прекрасное место. Шарик не улетает.— Ну, — отвечал Колупай, рассматривая осколки бутылочного стекла, которых все-гда почему-то полно на любой такой крыше.— А смотри, рядом с котельной какое место шикарное. Это вообще мечта. Там при-рода, можно сказать. Там земля от нас отдыхает. Там загорать можно. Там малышейвыгуливают.— Ну, — говорил Колупаев, перекидывая осколочные свои снаряды через колючуюпроволоку на завод.И действительно, в самом дальнем конце двора, где стена делала поворот и обра-зовывала уютный угол, стояла котельная — собственно, не та ручная котельная, в ко-торой сидит кочегар и поддаёт жару, бросая каменноугольный носитель энергии в же-лезную печку прямо лопатой, всегда в майке с чёрным от сажи лицом и страшнымибелками глаз. Нет, в нашем дворе стояла абсолютно другая котельная — со сложновыгнутыми трубами, на концах которых болтались обрывки теплоизоляции, с кучейбудильников, которые на самом деле измеряли давление, а не время, и со скучнымдядей Володей, который был страшно рад, что перешёл из кочегаров в операторы во-доразборного блока, ходил с тряпкой и веником, наводил в котельной какую-то без-умную чистоту и нас туда не пускал. Дядя Володя боялся крыс, поскольку считал, чтоони вмиг сгрызут изоляцию, а новой ему конечно не дадут, труба зимой лопнет, егоуволят и оставят без куска хлеба. Эту единственную свою мысль он довольно часто по-вторял, когда мы к нему подходили на безопасное расстояние, но как только мы про-бовали подойти ещё поближе, он брал лопату, которую видимо принёс из своей ста-рой котельной, поскольку в новой она была ему совершенно не нужна, и начинал ма-хать ею по воздуху.— Вон, — меланхолично повторял он при этом. — Пошли вон, хулиганы.Поскольку дядя Володя боялся начальства и крыс, он в своей котельной никогдане выпивал и не закусывал. (Иногда, правда, приносил из дома стеклянные баночки скашей и макаронами по-флотски, из которых ел ложкой, но потом всё уносил акку-ратно с собой). Большую часть дня котельная стояла просто закрытой на ключ.Зато вокруг котельной, непосредственно у стены, был кусок настоящей волшебнойземли. Эту землю грели мощные трубы с горячей водой, которые были недалеко отземной поверхности, поэтому ещё в марте там стаивал снег и начинала расти трава.Земля у стены была мягкая и рыхлая. И почему-то всегда здесь грело солнце.Иногда я специально выбегал во двор пораньше, чтобы побыть у этой зелёной сте-ны. Поковыряться в свежей земле.Не знаю, поймёте ли вы меня правильно, но эта свежая земля, когда с неё сходитснег, и она лежит вся в лужах, заваленная всяким дурацким мусором, отлежавшимсяв сугробах за зиму: окурками, пачками сигарет, молочными пакетами, пробками, —...есть в этой освободившейся земле что-то притягивающее человека.Вот меня, например, такая земля всегда притягивала. Я просто не мог ходить вес-ной только по асфальту, я всегда брал из дома старый малышовый совок или ножик,или даже просто палку и шёл ковыряться в почве. Мама знала эту мою особенность ине выпускала во двор без резиновых калош и двух пар тёплых носков на ноге. Тогдаещё люди покупали калоши. Чёрные снаружи и красные внутри. И это правильно, по-тому что резиновая обувь не греет, а нерезиновая промокает. Советую вам найти наантресолях чьи-нибудь старые калоши и немедленно, как придёт весна, начать их ис-пользовать.Так вот, земля была хороша везде, в любом кусочке нашего двора, но здесь, у сте-ны — она была просто необыкновенная. Чёрная, блестящая, мягкая. Она легко реза-лась, лепилась, ковырялась, как морской песок, да что песок, она была лучше песка,она была как глина, и даже скучный дядя Володя иногда подходил ко мне, предвари-тельно вооружившись лопатой и говорил, ковыряя лопатой эту тёплую землю:— Глину лепишь, парень? Ну давай, лепи...В этой чёрной весенней земле, в которую я зарывался, как крот, можно было най-ти всякие чудеса, вроде груды аптечных пузырьков с неизвестной жидкостью, илиогромной рессорной пружины, которая одним своим ржавым величием могла от-пугнуть любую маму с коляской, а надо сказать, что именно они, мамы с колясками,были главными противниками моих отношений со стеной, ибо им не нравился мойперепачканный, видите ли, вид, мои заляпанные грязью калоши, моя угрюмая сосре-доточенность и мои жуткие находки.Их дети, если они уже достигли того возраста, что могли ходить, были, разумеется,совершенно иного мнения, они лезли ко мне и требовали, чтобы я немедленно дал ими пружины, и пузырьки, и обломки кирпичей, и чёрт знает что ещё, а те, что были по-трусливей, те просто стояли смотрели, как я роюсь в земле, стояли долго без движе-ния, но если их начинали уводить от меня, они поднимали такой рёв, что из котель-ной вдруг выскакивал дядя Володя с лопатой наперевес, и тогда мама, подхвативребёнка, просто быстро бежала к подъезду, отчаянно выкрикивая на ходу:— Хоть бы тебя чёрт унёс, червяк навозный. Откуда ты только взялся на нашу го-лову...Почему они считали кусок тёплой земли своей собственностью — я не мог понять.Ну да, здесь было спокойно, никто не ходил, грело солнце. Но я-то ведь тоже любилэто место! Я приводил сюда друзей, показывал им зелёную стену, рассказывал о том,как я впервые обнаружил эту жемчужину нашего двора, этот целебный край, где во-дились муравьи, и даже, заметьте, был целый муравейник.Однако и Хромой, и Колупай вяло ковырялись в моих пузырьках и монетках(иногда я находил, между прочим, монеты тридцатых и даже двадцатых годов), и от-ходили, жалостливо кивая друг другу:— Мальчик у нас впал в детство. Куличики лепит.А видя, как ко мне подходят малыши на кривых ножках, они совсем распоясыва-лись и кричали мне издалека:— Лёва! Агу! Агушеньки, Лёва! Ты не хочешь пи-пи?..Когда теплело и появлялась первая трава, я подстилал под попу какую-нибудь кар-тонку, ложился на свежую траву и дремал. А если было ещё не очень тепло лежать наземле, загорать можно было и на стене. Такая уж была у неё особенность — снизу онабыла толстая-толстая, а потом начинала постепенно утоньшаться, как настоящая кре-постная стена в средневековье. Поэтому достаточно худой человек типа меня мог под-ходить к ней и ложиться навзничь... И она его держала. Она можно сказать дарилаему своё зелёное кирпичное тепло.Но однажды случилась у меня из-за этой стены небольшая стычка.Как раз разрыл я в земле кучку старых кирпичей, и тут Колупай подошёл, взял об-ломок кирпича, попробовал и вдруг написал на стене неприличное слово, которое яздесь писать не буду, потому что вы его и сами, конечно, видели (если не видели, по-том увидите).— Ну ты что, Колупай, — сказал я. — Зачем?— Ненавижу эту стену, — вдруг сказал он.У меня прямо всё оборвалось внутри.— Ты что, — сказал я ему строго, — это же граница нашего двора. Он без неё былбы совсем проходной.— Вот именно.— Что вот именно?— Да ничего! Хочу и пишу! — и Колупай показал мне своё лицо, которое выражалокакую-то непонятную скуку и даже тоску.— Здесь дети ходят.— Хочу и пишу! — Колупай снова стал писать, уже другое слово, но тут я не выдер-жал и отнял у него кирпич, после чего он меня повалил и стал садиться на голову, чтобыло самым страшным оскорблением, и я нащупал кирпич и двинул ему по руке, по-сле чего он просто сунул кулаком под дых и я покатился по своей любимой чёрной тё-плой земле и прикатился к стене.Я лежал у стены и думал — ну почему он такой дурак?— Ещё хочешь? — сказал Колупай то, что всегда говорят в таких случаях.— Я всё равно сотру. Ты уйдешь и я сотру. Вечером сотру, утром сотру, днём сотру.Я не дам тебе писать на этой стене, — бормотал я, и Колупай тогда сел на корточки,заглянул в мои глаза и спросил:— Ты что, не понимаешь? Там тюрьма, туда людей сажают.— Откуда ты знаешь? — ответил я. — Там военный завод. Там детали делают дляпистолетов Макарова.— А кто делает? Кто? — спросил меня Колупай.И тут я вспомнил, что когда-то давно у Колупая был отец, когда ещё он был ма-ленький. А потом он куда-то исчез. Я хотел спросить: а что, твоего отца посадили?Но не стал...Просто поднялся с земли и стал стирать рукавом неприличное слово.— Дурак, — сказал Колупай. — Зачем тебе эта граница? За каким фигом? Это про-сто тупая стена. Неровная. Даже мячом об неё не подолбишь.И тут я понял, что Колупай меня действительно не понимает, а объяснить нельзя.Впервые в общем-то я понял, что есть на свете такие вещи, которые объяснить нельзя,не получается.Колупай продолжал бросать на завод камни и прочую гадость. Я продолжал лю-бить зелёную стену и считать её почти своей.Так шло до того самого дня, когда мы с Колупаем лежали на крыше и впервые ме-ня оттуда никто не гнал. Как вдруг...Если б я не лежал на крыше, а скажем стоял, я бы с крыши наверно упал.Через колючку лез человек. Человек был в пиджаке, старых ботинках, небритый итихий. В кармане у него оттопыривалась четвертинка. Ну короче, это был дя-дя-алкаш. Сейчас говорят — бомж. А тогда бомжей не было. Были просто такие дяди,которых всё обходили за три метра.Он аккуратно перелез через колючку и спрыгнул на нашу крышу. Потом полезвниз.И тут у Колупая прорезался голос.— Дядь! — подал он этот свой охрипший от удивления голос. — А там что, завод?— А кто его знает, — сказал дядька.— Там тюрьма? — спросил я.— Да какая тюрьма... — засмеялся дядька. И тут же задумался. — Пацаны, у вас нетдесять копеек? На метро не хватает.Я дал ему десять копеек и спросил:— А что там?— А кто его знает, — пожал он плечами и спрыгнул вниз.Мы долго молчали, а потом Колупаев решительно сказал:— Пойдём.— Куда? — испугался я.— Надо туда пролезть. Ведь он пролез!Мы спустились в задний проход и стали там разговаривать.— Он же пролез, — почему-то шёпотом уговаривал меня Колупай. — Там есть две-ри, есть проходы. Обязательно есть!— Я не могу... Я не хочу! Мне не хочется! Мне неинтересно! — отбивался я.Но Колупаев не отпускал меня. Он вцепился в мой рукав и потащил прочь из на-шего двора.Так, в один прекрасный день, рухнула стена. Не в прямом, конечно, смысле. Ока-залось, что её можно не только перебросить, но даже и перелезть.Оказалось, что где-то она образует проход.  

  ПЛОХОЙ СОЛДАТ, ИЛИ ВОЕННАЯ ТАЙНА 

Да, что было, то было.Было на нашей Большевистской улице несколько действительно интересных мест.Например, в этом рассказике я опишу будку с часовым. Стояла эта будка — у воротсерого красивого дома с большими окнами.Дом был в шесть высоких этажей, окна с чёрными стальными решётками, а наконцах решёток ещё такие золотые шишечки. Ну то есть не дом, а дворец.Туда каждый день приходило на работу, а вечером уходило с работы много-многоофицеров. И вообще не просто так офицеров, а прямо полковников, майоров, капита-нов и даже генералов с лампасами. Ну, генералы не входили, их привозили на маши-нах. Но вообще-то они иногда и приходили. Вот идёт по улице генерал с лампасами илицо такое довольное: нет, думает, хорошо всё-таки иногда прогуляться по Москвепешком, без машины!Это были как будто свежевылупленные офицеры в новенькой форме, с золотисты-ми погонами, умными сосредоточенными лицами, в таких интересных одинаковыхкоричневых ботинках и с коричневыми папочками в руках. Каждый (ну почти ка-ждый) нёс в руках коричневую папочку с документами. И солдаты за воротами былисытые, розовощёкие и спокойные. Мы их видели, если въезжала машина с генералом,когда ворота открывали и закрывали. Они там что-то белили, подкрашивали, подма-зывали, носили и подметали. Было их там гораздо меньше, чем офицеров и генера-лов, ну — человек наверно десять.Грузовичок приезжал туда военный — это явно с продуктами питания. Была у нихтам наверняка столовая, потому что шли из этого дома, при попутном ветре, всякиетакие вкусные запахи типа суп-лапша и картошка жареная на сале.Когда мы вечером выходили во двор и видели, как горят в темноте и сумраке окнасерого здания, Колупаев начинал разглагольствовать.— Ну что я вам скажу, товарищи, это у нас штаб. Для ракетного штаба маленький.Для самолетного тоже. Десантный не здесь. Ну наверное какая-то связь. Или строй-бат.— Сам ты стройбат, — обижался я за наш штаб. — Это вообще секретные войска,если хочешь знать.— Хочу, — веселился Колупаев, — хочу знать. С чего ты взял, что здесь секретныевойска? Какие секретные? Все войска в нашей стране давно известны.— Подводные, — обижался я.— Подводные — это ВМФ, военно-морской флот, — торжествующе гоготал Колупа-ев. — Ой, дурак! Ну ты дурак! Подводные!Тут у нас начиналась лёгкая небольшая стычка, и всё как-то более или менее при-ходило в норму. Слова Колупаева переставали казаться мне нестерпимо обидными.Просто уж очень я любил наш двор, нашу улицу и не мог вынести любого, даже мало-го унижения её достоинства со стороны некоторых близких друзей....Вообще я любил нашу родину, нашу армию, наш народ, столицу нашей родины,Краснопресненский район столицы нашей родины, нашу Большевистскую улицу идаже этот дурацкий штаб засекреченных войск с сытыми солдатами, важными офице-рами и толстыми генералами — я тоже почему-то любил, хотя совершенно ими не ин-тересовался. Так уж я был почему-то устроен.Как всё это началось — я не помню.Сначала, конечно, мы просто стояли на другой стороне улицы и считали звёздочкина погонах. И наконец научились отличать майора от подполковника до такой степе-ни, что однажды заметили одну вещь. Вот у них обеденный перерыв, дверь в будкехлопает, хлопает, хлопает... а потом наступает мёртвая тишина. Солнце. Воробьи ска-чут. Обед. И до такой степени становится тихо и спокойно, что часовой из будки дажепоказывает свой нос, а иногда даже выходит, чтобы сделать топ-топ и расправить ру-ки на ширину плеч.Так мы его впервые и увидели. А он нас.У него была кобура. А в ней был пистолет. Это мы увидели с той стороны улицы. Икто-то, сейчас уже не помню кто, но не я — вдруг покраснел, напыжился и подошёл кчасовому первый. Самый первый. Имя это человека должно принадлежать истории,но я его совершенно не помню. И он сказал:— Здравствуйте!И часовой сказал:— Привет!И наверно даже улыбнулся.И тогда этот забытый герой тоже улыбнулся, опять напыжился, покраснел и ска-зал другие слова:— А можно в будку?И часовой задумался.Он думал долго, мы даже все устали молчать (и перебрались тем временем на дру-гую сторону улицы). И наконец он сказал:— Ну можно....Так впервые мы попали в будку. И я, и Колупаев, и Женька Хромой, и другие ре-бята. И даже по-моему Сурен, хотя в тот момент с ним были сложные отношения.— Только недолго, — сказал часовой, и мы оглянулись.Нас набилось в эту будку так много вместе с часовым, что разглядеть её толком мыне смогли. Я совершенно не помню, что там было внутри, хотя вроде бы там висел ка-кой-то рисунок с лицом бойца и какими-то буквами, но этот рисунок (плакат) от солн-ца совсем выгорел и я с трудом различал его курносые черты. Вроде бы там была про-пускная железка на штырьке, которая вращалась туда-сюда, слегка задерживая вхо-дящих и выходящих офицеров, чтобы часовой мог по документу проверить их лич-ность и отдать честь. И ещё там вроде были некрашеные доски на полу, стертые от са-пог и ботинок. Но я ничего не помню, я помню, что будка вся была в солнце, там былодушно, жарко и страшно. Страшно, потому что каждый сантиметр этой будки был со-вершенно непохож на то, что где-либо я когда-либо видел. И воздух в ней был другой.Военный воздух, пахнущий сапогами, гимнастеркой, мужчинами, табаком, струган-ным деревом и машинным маслом.Я вообще не любил чужого, другого, не своего. А тут я просто ошалел. Мы попалине просто в другой двор, или на другую улицу. Это был как пропускник на другую пла-нету — войдешь и всё. И тебя нет. У меня даже голова от него заболела, от этого друго-го воздуха.Но тут кто-то сказал такую вещь:— Покажите, пожалуйста, пистолет.Голова сразу перестала болеть. Действительно! Если часовой впустил нас в будку,то почему бы ему не показать нам и свой пистолет! Как я об этом не подумал. А кто-то(тот самый неизвестный герой) — подумал.Часовой тоже подумал и сказал:— Хорошо.Расстегнул кобуру и приподнял пистолет, не вынул, а именно приподнял, ровно наодну секунду. Потом задвинул обратно и аккуратно застегнул пуговку.— Ещё, — попросил Колупай.— Хватит.— Ну, пожал-ста, пожал-ста, товарищ часовой, товарищ солдат, ну пожал-ста, —заныли мы хором.— Знаете что, ребята, — лениво сказал он, — вы приходите завтра вот в это же вре-мя, только не просто так. Вы мне принесите значки, а я вам всё, что хотите, покажу.Знаете, значки такие есть — отличник боевой подготовки, разряд по парашюту илихоть по бегу, или там ГТО, мне всё равно. Вот такие значки мне нужны. Понятно?— А если мы не найдем? — спросил Хромой.— Тогда рубль, — просто ответил солдат, и открыл дверь.У Колупая был значок второго разряда по бегу, а у Хромого была целая коллекциязначков, в которых что-то вроде было подходящее. Сурен сказал, что принесёт рубль.У меня ничего не было. Неизвестного героя, наверное, взяли просто так, за идею. Аменя, сказали, что не возьмут.— Пошли вы... — сказал я.Колупаев сказал, надавав мне небольных щелбанов, что моя доля — двадцать пятькопеек, что бесплатно меня пускать в будку просто неприлично, и ему будет обидно, иХромому тоже, что мы пользуемся их добротой внаглую и без зазрения совести. И совсех остальных тоже по двадцать пять.На следующий день ничего не получилось, а потом мы ждали ещё два или три дня,когда появится этот солдат, мы ужасно извелись, нанервничались и совершенно за-бросили все наши дела. Наконец, он появился в тот же мёртвый обеденный час, вы-шел из будки, постоял на солнце, закрыв глаза и незаметно мигнул нам...Ствол у пистолета был чёрный.Приклад коричневый и ребристый. Потом раза два в жизни я видел пистолеты,один раз даже стрелял, но как они выглядят подробно, конечно, не мог запомнить. Нопервое ощущение было странное. Я такую тщательно сделанную вещь ни разу в жиз-ни ещё не видел. Хотя я вообще тогда мало что видел, но ни с какими машинами,шкафами, тарелками, телевизорами, одеждой, даже женскими украшениями — в об-щем, ни с чем — я её по тщательности сравнить не мог.Хромой отдал сразу все свои три значка, чтобы подержать пистолет десять секунд.— Десять, — сказали мы хором и шёпотом, пока солдат напряжённо смотрел од-ним глазом во двор, а другим на улицу (у него в будке было как раз два окошка). Ка-ким образом ему удавалось смотреть разными глазами в разные стороны — загадкаприроды. Я до сих пор так и не понял, как он это делал.Часовой подбросил на ладони Женькины увесистые огромные значки — и сказал:— Хорошие значки. Кто ещё?Колупай отдал ему свой значок по бегу второго разряда, честно заработанный нарайонной спартакиаде, но подержать ему пистолет солдат не дал, только вынул обой-му и показал, что внутри — шесть золотых гильз с тупыми головками.Вот это мгновение я тоже хорошо запомнил.Гильзы. Золотые. Плотно и гладко пригнанные друг к другу. Потом солдат чем-тощёлкнул и гильзы выпали на ладонь. У меня сладко и очень больно заныло в животе.Глаза заслезились. Это было так здорово и страшно, что мне даже как-то захотелосьвдруг домой, сесть в туалет и не вылезать. А с другой стороны, тут было что-то такоенастоящее и ослепительно новое, настолько яркое и новое, что я мог бы, наверное,что хочешь сделать за эти гильзы.— Дай одну, дай одну... — заныли все.Солдат, глядя разными глазами в разные стороны, тщательно убрал гильзы вобойму, обойму в приклад и пистолет в кобуру.— А ты? — спросил он меня.— А он ничего, — хихикнул кто-то.— Тогда пошёл отсюда... — и солдат выругался.Я протянул ему свои потные двадцать копеек и пятачок.Солдат осклабился и взял монеты у меня из рук своими жёсткими пальцами — од-ну за другой.— Кто ещё? — спросил он. Все молчали.... После этого случилась странная вещь. Он поднял ногу и носком огромного сапо-га легонько ткнул меня в бедро. И мы в ту же секунду очутились на улице — все пяте-ро или шестеро.Было очень обидно. Но всё-таки наслаждение от того, что мы увидели, было такогромно, что никто не сказал о солдате ни одного слова. Все говорили о другом.— Пятьдесят метров прицельного боя, — сказал Колупай не очень понятную фразу.— А не прицельного? — спросил я.— А не прицельного... — задумался Колупай. — Ну метров двести, скорее всего.Потом все повернулись и стали смотреть на Сурена.— Сурен, ты рубль принёс? — сурово спросил Колупай....В следующий раз пистолет держал Сурен. Это стоило ему два рубля за двена-дцать секунд.Потом мы сложились по пятьдесят копеек вместе, и держали пистолет втроём иливчетвером.С каждым разом солдат становился всё грубее.— Так, хватит, — сказал солдат на третий или четвёртый раз. — Мне ваши копей-ки... — и он опять выругался. — Воруете у мамок, щенки. Давайте так. Или значки.Или червонец (десять рублей). Мне вообще-то значки больше нужны. Вот такие, какон принёс, — он кивнул на Хромого. — Или... чтоб я вас больше не видел.И он опять пнул сапогом, и мы вылетели наружу.— Что я ему, украду, что ли... — плаксиво сказал Колупай.И мы затихли. Власть оружия была так велика, что солдат не казался нам ни злоб-ным, ни жадным. Он брал справедливую мзду за свой риск и за нестерпимое счастьеобладать настоящим оружием.Если бы кто-то из нас решился рассказать об этом родителям — солдату было быочень плохо.Но никто не рассказал.У нас просто не было денег... Наверное, к нашему счастью.Через два дня Сурен вышел во двор довольно-таки побитый и несчастный. Своидва рубля он тогда украл. Солдат оказался прав. Сурена не стали жалеть. Все сталипросить Хромого обменять значки.Коллекция Хромого была действительно велика. Тогда значки собирали многие —города-герои, спортобщества, разные страны, фестивали и так далее.Хромой собирал вместе с отцом.Он отказался.Колупай так страшно хотел ещё раз подержать пистолет, что начал мучить Хромо-го морально и физически: он его щёлкал по голове, изображал его походку, плевалему прямо под ноги и вообще вёл себя плохо. Хромой молчал и терпел.Наконец кто-то где-то достал старый-старый гвардейский значок, совершенно ис-царапанный и измятый. Эмаль от него отскоблилась, булавки не было, и кто-то уму-дрился даже слегка его изогнуть.Мы пришли к будке и начали стоять.Когда наступил мёртвый час, солдат вышел и сразу понял, что мы принесли не то.Посмотрев гвардейский значок, он молча отдал его обратно. И мы поняли, что этовсё.— Вы сюда больше не ходите, — сказал он. — А то застрелю....Солдат, конечно, пошутил.Я потом понял, что рядом с их штабом было общежитие телефонного техникума,там жили одни девчонки, и по ночам и вечерам эти солдаты могли с этими девчонка-ми через забор общаться, разговаривать и, может, даже ходить в гости... Да и увольни-тельные в то суровое время существовали. Всякие танцы. Всякие кино. Так что нашизначки были солдату действительно очень нужны. Но всё это я понял потом.А тогда мы бежали так быстро, что всё у меня мелькало перед глазами, и когда явзлетел на шестой этаж, позвонил в дверь длинным-длинным звонком и рухнул пря-мо на пол в коридоре и мама спросила меня:— Что? Что? Ну говори скорее... — ничего я не мог ей ответить. У меня стучалосердце.А когда в пятый день каникул мы с Колупаем вышли из нашего двора, мы вдругувидели этого солдата.Он стоял у будки и звал нас.Но мы к нему не подошли. Помотали головой. Нет, мол, извини. Пока. И пошлисебе дальше по Большевистской.А он остался стоять — растерянный и грустный. Поговорить, наверное, хотел.Плохой солдат...  

  ФУТБОЛ

 — Ну разве это называется футбол! — не раз говорил мне Сурен. — Это вообще из-девательство! Ворота поставить нельзя, сплошной голый асфальт! Ходят люди — ту-да-сюда, туда-сюда... Слушай, Лёва, иду в атаку, отдаю тебе пас, ты заносишь ногу длякинжального удара... Бац! Прохожий. Или прохожая (женского пола). Ты попадаешьв него (в неё) мячом. Гола нет. Игры нет. Неприятность есть.Вторая проблема — пыль. Ты меня слушаешь, Лёва? Футбол — это игра здоровыхлюдей. Это чистый воздух. Это трава. Ну в крайнем случае грунт. Но не асфальт! Ас-фальт — это страшная пыль... Это кашель... Это одышка... Это растяжение связок...Это перелом ноги... Это перелом руки...— Это печень! Это почки! Это желудок! — закричал я. — Ну хватит, Сурен! Что тызаладил одно и то же!..— Но есть ещё третья проблема, Лёва! — сказал Сурен после некоторой паузы. — Унас совершенно не растёт мастерство!— То есть как? — обиделся я. — У меня например очень даже растёт мастерство.— Это тебе кажется, — снисходительно улыбнулся Сурен, — нам всем так кажется.Мы же играем на пятачке. У нас сплошная обводка. Мы топчемся на месте, как дрес-сированные слоны. А в футболе нужно бегать! Нужно совершать рывки... Нужно вы-ходить на свободную позицию. Нужно делать диагональные и поперечные пасы.Представь себе, что ты рывком освободился от опекуна и вышел на свободную пози-цию. Каковы твои действия?— Каковы мои действия?— Ты подал мне знак! — торжествующе поднял палец Сурен, как он это делал все-гда в минуты неподдельного волнения. — Подготовился к приёму мяча! Я отдал тебесильный диагональный пас!.. И что дальше я вижу?— Что дальше ты видишь?— Что мяч улетел в огород! — Сурен заходил от волнения вокруг меня нервнымишагами. — Так продолжаться не может... Лёва, мы должны найти какой-то выход.... Никаких огородов в нашем дворе конечно никогда не бывало. Да и быть не мо-гло. Поскольку огороды — вещь, как известно, частная. Или личная. А земля во дворене личная, а общественная. Или государственная.Однако палисадники у нас бывали. Кусты. Ну в крайнем случае какие-то подозри-тельные грядки, на которых наши старушки умудрялись высаживать петрушку илиукроп. Вот их-то и имел в виду Сурен, когда произносил своё обвинительное заключе-ние в адрес нашего мастерства, которое совершенно не росло и не думало расти. В от-личие от петрушки и укропа.Самым же страшным для футбола было то ужасное мгновение, когда мяч залеталпод окна жёлтого дома с библиотекой. И приходилось к нему (мячу) пробираться. Чтотут творилось! Что тут начиналось! Со страшным и ужасным стуком распахивалисьокна. Доносились ужасные проклятия. Даже безнадёжно больных и парализованныхподвозили в эти мгновения к окнам, чтобы они могли совершить свой законный пле-вок в нашу сторону. Потрясая палками, авоськами и пенсионными удостоверениямина нас выходила целая армада старушек. Наконец, в жаркую погоду на нашу площад-ку начинали выливать воду целыми ведрами. Вроде бы мы гоняем пыль. Надо мол этупыль прибить. А то мол дышать нечем.Из-за воды перемешанной с пылью мяч становился облепленным грязью за десятьсекунд — и играть им было ужасно неприятно. Перемазанные и обозлённые мы пре-кращали игру, садясь возле асфальта на бордюрчик, выломанный во многих местах.И ждали пока мяч обсохнет. Ждать приходилось долго.— Ну что мне им, стекла бить, что ли? — тоскливо говорил Колупаев.— Должен быть какой-то выход! — горячо восклицал Сурен....Фамилия у Сурена была футбольная — Иштоян. В родном Ереване у Сурена оста-лись бабушка, дедушка, куча двоюродных братьев и сестёр, а также друзья детства.Сурен регулярно уезжал к ним на каникулы. И болел поэтому за «Арарат».Это было золотое время армянского футбола — начало 70-х годов. «Арарат» вы-игрывал, ну буквально у всех. О «Нефтчи» в то время даже и говорить не приходилось— они плелись в хвосте, в то время как «Арарат» был на самой что ни на есть верши-не. И оттуда гордо посматривал на остальных.Нападающий Левон Иштоян был гордостью армянского народа.— Он тебе кто, родственник? — хмуро спрашивал Колупаев.— Родственник! — гордо отвечал Сурен. — У отца спроси!— Родственник не родственник, всё равно ты уже в Москве живёшь! — угрюмо го-ворил Колупаев. — Болей за «Спартак». Не хочешь за «Спартак» болей за «Динамо».Не хочешь за «Динамо» болей за «Торпедо». Ну в крайнем случае за ЦСКА.— Я за «Арарат» болею, — тихо вздыхал Сурен. — Ничего не могу с собой поделать.— А ты попробуй! — ввязывался Хромой. — Ты однажды включи телик, сосредо-точься, а потом повторяй по себя: «Спартак», «Спартак», «Спартак»!..— Но «Арарат» ведь всё равно выиграет! — горячо восклицал Сурен.Наступала хмурая пауза. Все знали, что Колупаев во время хмурой паузы борется ссобой. Ему очень хочется дать Сурену пинка. Но он борется с собой. Он признаёт егоправо болеть за свою команду.— Ладно, болей, раз хочется! — говорил Колупаев, вздыхая. — Только ты со мнойоб этом не разговаривай. Вот с ним разговаривай, — и он кивал в мою сторону.Вдохновлённый его рекомендацией, Сурен часто и много разговаривал со мной офутболе.— Бразилия — это нападение, — говорил он, наставительно подняв палец. — Ита-лия — это защита. Германия... — это быстрый переход от защиты к нападению. СССР— хорошая физическая подготовка. Особенно у украинских футболистов. Но это неглавное. Главное — техника. Бразилия — это фантастическая техника. Италия — этоуверенная техника и грамотная тактика. Германия — это техника, игровая дисципли-на и воля к победе. СССР — это упорство.— Вот смотри, — Сурен для наглядности ставил мяч передо мной на землю и делалзамедленные шаманские движения, смысла которых я частенько не понимал. — ВотЖаирзиньо. Коронный финт — раз-раз... И защитник за спиной! Понял?— Не понял, — говорил я искренне, хотя мне не хотелось огорчать Сурена.— Ладно, потом поймёшь. Пеле. Фантастический приём мяча на грудь. Ты виделПеле?— Видел, — неуверенно говорил я.— А ты знаешь, сколько раз Пеле может делать вот так? — Сурен довольно ловконачинал чеканить мяч, легонько подкручивая его стопой и подбрасывая коленкой по-переменно.После десятого раза мяч обычно падал.— Ну сколько?— Ну сто... — неуверенно отвечал я.— Двести! Триста! Четыреста! Тысяча раз!Сурен замолкал, затаив дыхание и, глядя на меня блестящими карими глазами,расширенными от священного ужаса. Его вера в эту цифру была так велика, что ондолго не мог говорить и крутил в воздухе руками.— Ты понимаешь? — спрашивал он меня. — Что это значит? Пеле придаёт мячу та-кие вращательные движения, что мяч словно прилипает к его ногам! Это король фут-бола... Это король королей!После непродолжительной паузы Сурен снова переходил к нам.— Лёва! — говорил он убедительным голосом. — Ты должен часами работать, по-вышая своё мастерство! Понимаешь? Часами! Иначе всё напрасно!— Сурен, — просил я его. — Давай поиграем.— Давай, — соглашался он неохотно.Играл Сурен плохо. Вернее, хорошо, но мало.В детстве мама перекормила Сурена какими-то витаминами. Теперь по суренов-ской комплекции ему больше подходила тяжёлая атлетика. Но он страстно любилфутбол и верил, что тренировки сделают своё дело и он ещё станет защитником.— Ты видел Капличного? А Шестернёва? А Ольшанского? Это крупные люди! Этоне какие-то там... — он неопределённо крутил в воздухе руками. — Защитнику нуженвес, чтобы крепко стоять на ногах.На ногах Сурен стоял хорошо. Обвести его было действительно довольно сложно.Только Колупаев мог корпусом оттереть Сурена, да и то только на скорости. Не на ско-рости они начинали глупо толкаться.— Судья! Штрафной! — орал Сурен.— Я тебе дам штрафной, жиртрест! — свирепел Колупаев.Мы встречались с Суреном рано. В самый солнцепек. Чтобы тренироваться. Снача-ла тренировали удар. Потом Сурен бил, а я принимал на грудь. Потом Сурен накиды-вал, а я бил с лета. Потом Сурен отдавал пяткой, а я бил с разворота.Железная ржавая дверь трансформаторной с нарисованным на ней красным чере-пом и страшными словами «Опасно для жизни» — сотрясалась от Суреновых ударов ислабо вздыхала от моих. Грохот стоял дикий. Перед глазами плыли круги. Солнце пе-кло наши головы. Вся рубашка у Сурена была мокрой от пота. А мама покупала емурубашки исключительно нежных цветов. Нежный голубой цвет Суреновой рубашкиот жары страшно темнел. Превращался в тёмно-синий, предгрозовой. Но Сурен ужене обращал на это никакого внимания.— Лёва! — кричал он. — Ну я же тебе говорил. Возьми мяч под себя, а потом бей.Не выбрасывай ноги вперёд! Ты делаешь одну и ту же ошибку!..Смотреть на нас наверно было весело. Толстенький неуклюжий Сурен махал рука-ми и кричал на весь двор. Но мы встречались рано. В самый солнцепек. Когда дворещё спал. Над нами некому было смеяться.Вся страсть армянской огненной души, как человеческий вулкан, выплёскиваласьна меня. Я словно цепенел поглощенный этой лавой. Этим страшным потоком чувств.По ночам мне начало сниться футбольное поле. Изумрудное. Яркое. Белые-белыеворота. И Колупаев в роли судьи. Почему-то он постоянно подставлял мне подножки.— Колупаев, ты же судья! — задыхаясь от праведного гнева, кричал я ему во сне.— А пошёл ты! — равнодушно отвечал он и показывал красную карточку.Но это было не главное. Главным был стадион. Стадион ревел! Стадион выбрасы-вал флаги! Стадион готов был разорваться от счастья и воли, которая есть только вэтой игре.Я просыпался по утрам и мечтал о футбольном поле. Но никакого поля вокруг небыло и в помине.Хотя ворота в некоторых дворах стояли. Вообще вся Пресня, все её дворы былиотравлены футболом. Кое-где играли на земле. Кое-где на траве. Ворота были само-делки, деревянные, из ржавых труб, из ящиков, из проволоки, скрученной втрое. Во-рота висели на деревьях, или были двумя врытыми в землю столбами.Но нигде не было настоящего стадиона.Везде мастерство повышалось в условиях страшной скученности, толкотни и пыле-глотания.Почти взявшись за руки, толкаясь плечами и сиротливо озираясь мы искали с Су-реном настоящий стадион. Мы ходили по всей Пресне. Малыши четырёх-пяти лет от-рабатывали удар у всяческих стен и заборов. Отцы семейств учили сыновей забиватьпенальти. Старики свистели в судейские свистки и разнимали дерущихся в клубах пы-ли. Здоровые мужики в майках и тренировочных штанах носились на пустырях,страшно ругаясь.Но нигде не было стадиона.— Должен быть какой-то выход! — говорил Сурен. — Выхода не может не быть!Во время наших доморощенных тренировок Сурен разговаривал сам с собой по-армянски.— Что ты говоришь? — спрашивал его я.— Я говорю, что ты никогда не станешь футболистом! — сверкая глазами, кричалСурен.— Давай поиграем! — говорил я.— Давай! — неуверенно соглашался он.Мы ставили по два кирпича, отмеряли между ними по восемь мелких шагов и бро-сали мяч вверх. После того как он в третий раз стукнется об землю, можно начинатьигру.Я подхватывал мяч и уходил в угол, к бровке или к своим воротам. Сделать это бы-ло несложно. Рыча и сверкая белками глаз Сурен медленно двигался на меня.Через час мы уже почти не видели друг друга от пота, заливавшего лицо. Мы сни-мали с себя всё. Мама Сурена выносила нам большой бидон кваса или кастрюлю ком-пота. Она подолгу стояла на площадке, уговаривая Сурена сделать перерыв. Он кри-чал на неё по-армянски.При счёте 41–35 (или 29–19) в мою пользу Сурен начинал делать вид, что забылсчёт. Он жульничал по чёрному, прибавляя себе не забитые мячи. Он ставил поднож-ки и толкался локтями. Его неукротимая воля к победе подавляла меня. К концу вто-рого часа я начинал плохо соображать. А в Сурене просыпался зверь.— Ты разбудил во мне зверя! — весело кричал он.Мы играли до пятидесяти или до восьмидесяти.Или до ста одного.Порой из дома выходил Колупаев и молча внимательно смотрел на нашу игру.— Может, хватит? — ласково говорил он.Мы сопели и продолжали.— Может, хватит? — повторял Колупаев.Потом он забирал мяч и уходил к себе домой. Мама Сурена кричала ему из окнаслова благодарности.Мы с Суреном находили траву и валились навзничь.Мы смотрели в небо, стонали от усталости и были счастливы. Нам не хватало ста-диона. Нам казалось, что нам не хватает стадиона. Нам чудилось, что нам его не хва-тает.По вечерам, когда солнце садилось за крыши, и двор накрывала благословеннаятень, начиналась большая игра, я стоял в воротах, а Сурен — в защите....Но однажды Колупаеву кто-то сказал, что стадион в нашей округе всё-таки есть.Правда, старый. Штанги у ворот сломанные. Но поле настоящее. Иногда там дажепробивается трава. И ворота настоящие. И когда-то были трибуны.А скоро там будет большая стройка. И поля уже не будет. Поэтому надо сходить по-смотреть.Сурен вспыхнул как маков цвет. Он часто задышал. Он повернулся ко мне и торже-ственно поднял руки.— Где? Где?!!! — только и смог вымолвить он.Оказывается стадион спрятался за строительным забором, где должны были стро-ить полиграфический комбинат. Если перейти сквер на Трехгорном валу, сразу заним.На меня Сурен даже не обращал внимания. Он был уверен, что я побегу вместе сним. И вдруг я отказался....Я сел прямо на мяч и задумался.Я впервые задумался о том, что лучшего стадиона, чем этот асфальтовый пятачок,мне и не надо. Когда мы играли, окруженные окнами, домами, людьми, нас окружалакакая-то защитная зона. Это было лучше, чем стадион.Сурен махнул на меня рукой и они с Колупаевым пошли одни.Вернулись они затемно. Колупаев тащил Сурена, повисшего у него на плече.Сурен был бледен и еле дышал.— Там такие лоси играют! — восторженно кричал Колупаев. — Там такое поле! Тамворота знаешь какие?— Не знаю! — огрызнулся я.— Ладно, Лёва, — примирительно сказал Сурен. — Я же должен был попробовать?Ночью я никак не мог заснуть от жары и от мыслей. Я смотрел в пустую темнотудвора, и распахивал пошире окно.«Ничего», пытался я поймать неизвестно как залетевшую мысль.Ничего, мы им ещё покажем!То, что мне снилось в эту ночь, я помню плохо. Но наутро я сказал Сурену:— Ты не будешь ходить на тот стадион и играть в тот футбол! Понятно?Сурен долго молчал. Он, вероятно, думал о том, являются ли мои слова прямымоскорблением. А потом спросил с тихой яростью:— Почему, Лёва?— Потому что стадион мы будем строить здесь! — ответил я. — В нашем дворе!  

  АСФАЛЬТ 

Однажды мы с Колупайским нашли страшно огромную дыру в асфальте. Вы ко-нечно знаете, что есть в Москве такие места — или почва слабая, или кто его знает,клад рыли, или кабель прокладывали, или, может, мёртвое тело прятали — короче,земля вот так проседает, асфальт подламывается, и всё...Не дай бог попадёт машина в такую дыру. Это вообще ведь авария может быть. Нуа человек он что — не слепой. Обойдёт в крайнем случае, и нормально. На дороге тамправда сразу приедут дорожные рабочие (не сразу, так на следующий день), поставятзаборчик с дорожным знаком, и начнут ждать машину со свежим асфальтом. А водворе — может пройти и день, и три, и даже целая неделя.Вот такую бесхозную дыру в асфальте мы и нашли в тот летний день.— Смотри, какая дыра, Колупайский! — сказал я. — Не дыра, а дырища! Туда чело-век целиком может войти, если его согнуть.— Ну-ка давай я тебя согну! — заинтересовался он....Но я уже сам лёг на асфальт животом и сунул голову в это чудо городской приро-ды.— Ты смотри что делается, Колупаев! — заорал я оттуда, не высовывая голову. Мнееё даже высовывать не хотелось. — Ты только посмотри, что тут творится, Колупянпроклятый!— Ну что, что там делается? — заныл он. — Давай высовывай голову быстрее, чуди-ла.Колупаев тоже засунул голову, но потом сразу вынул страшно разочарованный.— Ну и ничего нет, — раздражённо сказал он. — Только брюки испачкал. С тебя де-сять копеек за брюки.— Как нет? — удивился я. — Ты посмотри получше, Колупайшвили. Там же ас-фальт слоями лежит. Понимаешь?— Не-а, — честно признался он, и я начал ему объяснять.— Ну вот. Наш асфальт положили на тот асфальт. Тот асфальт положили на другойасфальт. Другой асфальт положили на ещё вон тот асфальт.— Ну и что?— А то, что он оказывается, не сливается! Мы то думали, что он сливается, а он несливается. Это как ковёр. Один на другой. Один на другой.— Ну и что?— А то! Что можно отковырнуть этот асфальт и посмотреть — что было, предполо-жим, восемь лет назад.Колупаев задумался.— Кто ж ради этого будет старый асфальт ковырять? Ты будешь?— Ну давай попробуем, — сказал я и снова сунул голову в асфальт. Я ещё раз вни-мательно осмотрелся в этой тихой прохладной дыре.Чудовищных размеров была, надо сказать, дырища. Я спрыгнул туда ногами и сел.— Что ты видишь, Лёва? — взволнованно спросил Колупай-ага-оглы.— Я вижу... Так... Я вижу пять слоёв асфальта! Я вижу на дне рыхлую землю блед-ного коричневого цвета! Я вижу огромное количество старого бутылочного стекла! Явижу слой сухой земли! Слой глины! Слой сухой земли! Я вижу металл! Я вижу многометалла!— Месторождение? — заинтересовался Колупаев. — Чем рыть у тебя есть, Лёва?Я быстро сбегал домой и принёс свою старую детскую лопатку. Колупаев сидел,свесив ноги вниз, в яму.— Слушай, — серьёзно сказал он, — если мы её расширим немного, получится хо-роший окоп. Окоп нам нужен. По крайней мере он нам может пригодится. Или зна-ешь что... Давай лучше вроем здесь столб. Вернее мачту. На мачту привесим флаг на-шего двора. Флаг я придумал такой: череп и скрещённые кости. На чёрном фоне.— Это не ты придумал, — быстро сказал я и пошёл рыть.Я уже прямо весь дрожал от нетерпения, чтобы углубиться в почву. Но сначала яначал отламывать асфальт. Кусками. Слой за слоем. И аккуратно раскладывать.— Что ты делаешь? — заинтересовался Колупаев моей работой.— Это музей асфальта нашего двора. Вот первый асфальт. Видишь? Это ещё при-митивный асфальт. Чёрный пополам с грязью. В нём очень много камней. Но по немууже катали детские коляски. По нему возможно даже ездили машины. Кругом этогопервого асфальта рос бурьян. Росли подсолнухи и какали козы. Но этот асфальт ужебыл городской. Он знал, что рано или поздно на его место положат новый. Гораздоболее прочный, качественный, гладкий.— Красивая легенда, — согласился Колупаев. — Но рыть-то ты будешь ко-гда-нибудь? Асфальт раскладывать и я могу в новых брюках. А тебе уже всё равно.Я мельком осмотрел рубашку. Действительно уже было всё равно. Осколки кирпи-ча, глину, куски расколовшегося асфальта, взрытый песок, камешки и железячки яаккуратно вынимал из земли руками. Пот лил градом.— Ну-ка, Колупайский, давай теперь ты!— Не могу, Лёва! — сказал Колупаев ласково. — Я же тебе сказал, у меня брюки но-вые.— А ты их сними!— Это что же я в одних трусах буду? — изумился Колупаев.— И я тоже сниму, — подсказал я ему простую мысль.Мы сняли штаны и аккуратно положили их на кучку ломаного асфальта, вынутогомной предположительно из второго исторического слоя.Вообще по моему мнению асфальт — это какое-то чудо. Камень, а ведёт себя какстекло. Трескается. Ломается. Разлетается на куски. Кусочками асфальта очень удоб-но играть в классики. Даже в футбол. На асфальте хорошо лежать. Потому что он хра-нит тепло. Попробуй ляг на землю полежи. Даже летом! Простудишься и всё. А на ас-фальте пожалуйста. Асфальт можно мыть. На асфальте очень удобно играть в футболи другие игры с мячом. В общем, когда моя мама говорила: «Пресня — это же камен-ные джунгли! Это же асфальт, один асфальт!», я всегда ей отвечал:— Ну и что? А ты бы хотела? Чтобы здесь была голая земля, мама?Но она не отвечала и только махала на меня рукой....Итак, мы сняли с себя штаны и начали рыть яму вглубь с удвоенной силой.Пришёл Сурен и мрачно сказал:— Хочешь лопату принесу? А?— Нужна мне твоя лопата! — на выдохе сказал Колупайс, выбрасывая из ямы здо-ровенный кирпич.— Кирпич нам тоже нужен, — отметил я, не прекращая ни на миг работы. — Мы изнего делаем ворота в футболе. Мы можем рисовать им классики.— Можем дать кому-нибудь по башке, — продолжил Колупайски. — Знаешь что,Сурен. Ты не стой здесь. Иди действительно за своей лопатой. А то мы на фиг роем,роем, уже мозоли нарыли, а этот стоит просто так, солнце загораживает.И Сурен побежал. Он принёс настоящую острую прямую лопату. Его мрачное му-жественное лицо выражало полную решимость занять своё место в нашей дыре. Номеста здесь пока не было.Стоило мне сделать два сильных копка, как опять заблестел металл.— Вот! Опять! — закричал я. — Металл! Внимание! Под обломками асфальта обна-ружен клад!...Но тут нас немного отвлекли.— Тут собака ваши штаны нашла! — сказал застенчивый женский голос. — Маль-чики, вы меня слышите?Я поднял голову и ахнул.Вокруг нашей дыры, оказывается, собралась целая маленькая толпа: любопытныекарапузы, за которыми поневоле притащились мамы с колясками, потом поодаль сто-яли и обсуждали нашу свежую яму две тихих испуганных старушки, мрачно смотрелна нас издалека пенсионер в белой нейлоновой рубашке с короткими рукавами и вчёрной шляпе. Но самое главное — почему-то прибежали две или три бродячих соба-ки, и одна из них почему-то писала на наши штаны.— Колупаев, Колупаев, что она делает? — взволнованно закричал я.Колупаев высунул голову, и тут же выскочил из ямы могучим прыжком в своих од-них трусах, чем по-моему немного ошеломил молодых мам с колясками. Он сталстрашно орать и кидаться в собаку кусками исторического асфальта.— Мои новые брюки! С тебя за брюки рубль, Лёва, ты понял! — чуть не плакал Ко-лупевич, но тут его голос вдруг повеселел. — Слушай, а собака меткая. Она попалатолько на твои. Мои сухие! Ты смотри какая умная собака!Колупайчюс аккуратно положил свои драгоценные брюки на деревянный столик ипопросил молодых мам присмотреть за ними. Мамы возмущённо загалдели. Они итак были не рады, что дети притащили их на самую жару. А тут ещё Колупай-ага-оглысо своими дурацкими приставаниями и к тому же в одних трусах! От вида этих могу-чих трусов одна маленькая девочка вообще заплакала и её увели.Колупаев протянул мне мои немного потерявшие вид брюки.— Знаешь, ты их лучше спрячь где-нибудь здесь, — ласково сказал он. — А то еслиих на солнце сушиться положить, все собаки начнут сюда стремиться. Они знаешь какзапах чувствуют...Я положил брюки в образовавшуюся нишу.Их, кстати, было немало. Дыра была совершенно неравномерная, а благодаря ас-фальту имела ещё и массу боковых ответвлений и отверстий. Ну как бы шахт. Тудаможно было засунуть руку не то что по локоть, а намного дальше. Туда ногу можнобыло засунуть! Но Колупаев не посоветовал нам с Суреном этого делать (Сурен всё-таки влез в дыру):— Асфальт придавит, вытаскивай потом твою ногу... Не толкайся, Сурен.Работа продолжалась. Гора сырой рыжей земли пополам с кирпичами была ужетакой величины, что некоторые дети забирались на неё с разбега, а потом, провалива-ясь по колено, прыгали вниз с радостным визгом. Мамы с колясками, уже совершен-но обалдев от нашего нескончаемого трудового подвига, ушли в тень и там пили ке-фир. Старушки, которые продолжали живо обсуждать перспективы нашей дыры,принесли себе из дому по табуретке и теперь сидели со всеми удобствами, наблюдаякак мы втроём, голые и грязные, продолжаем идти вниз, к глубинам времён. К облом-кам затерянных цивилизаций.— Слушай, Лёва, — говорил мне Колупаев громким шёпотом, чтобы не услыхалистарушки на табуретках. — Давай здесь оборудуем блиндаж. Укрепим стены. Возведёмкрышу. Можно поставить печку-буржуйку, а трубу вывести наружу.— Какая буржуйка, Пай Колу! Сейчас лето. Здесь наоборот можно будет отдыхатьот жары. Можно здесь открыть ковбойский бар. Принести квасу. И холодильника ненадо!— Это летом здесь прохладно! — опровергал меня Пай Колу-бек. — А зимой, еслиразвести костерок, это будет любимое убежище индейцев, воров и бандитов нашегодвора. Мы здесь поставим круглосуточную охрану, а сами с тобой и Суреном будемиграть в карты и ножички.Тут я решил проверить, куда положил брюки, и попросил всех выйти на некотороевремя из дыры.Неохотно и мрачно Колупай и Сурен покинули обжитое место.Я начал медленно осматривать плоды нашей кипучей деятельности. Плоды былипросто замечательные. Неровно темнела земля, расслаиваясь на типы почвы и поро-ды камня. Красиво и тихо сыпался мелкой струйкой песочек. Асфальт, как и положе-но музейному экспонату, скромно виднелся в нишах и боковых отверстиях, его можнобыло трогать и щупать, но предельно осторожно — иначе он мог рухнуть на ногу. Всёбыло просто прекрасно. Втроём с Суреном мы утоптали почву и теперь она не вязлапод ступнёй, не булькала и не хлюпала противно. Это была настоящая прекраснаяяма, которую можно было использовать на радость людям и в назидание потомству.Но брюк не было. Наклонившись, чтобы разглядеть какой-то боковой ход — не попа-ли ли туда мои несчастные брючки, я вдруг снова обнаружил странный блеск металлапод ногами.— Эй! — заорал я. — Смотрите! Я вам точно говорю, здесь что-то есть.Мой голос выдавал неподдельное волнение золотодобытчика.Люди, давно уже бесцельно сидевшие и ходившие вокруг дыры, подошли близко,с изумлением глядя как я руками счищаю грязь с металлического слитка шириной вхорошую потолочную балку.— Дети! — вдруг сказала одна из старушек. — А что вы здесь делаете?Мы с Колупансоном чуть не прыснули от смеха. Ничего себе, мы тут целый час ро-ем, а она только решила узнать. С другой стороны, её вопрос застал нас врасплох.— Что, не видите? — сказал я сурово. — Мы нашли слиток белого металла. Ученыебудут проверять его происхождение. Нас наградят почётной грамотой. И дадут денеж-ную премию.— Вы что, не видите, что это обычные хулиганы? — злобно сказала молодая мама-ша с ребёнком на руках. Уже давно этот ребёнок стремился слезть с её рук и прямо от-правиться к нам в дыру. И всё время получал за это по попе. Однако своих усилий неоставлял.— Были бы руки свободны, — мечтательно сказала эта молодая мамаша. — Ух, я быуши им надрала... Устроили тут!— Граждане! — сурово произнёс я. — Неужели не понятно, что мы роем не сами, апо заданию? Здесь будет закладка памятника первопроходцам Красной Пресни. Дляначала надо установить мемориальную плиту. В плите заложить капсулу. В капсулебудет лежать письмо от молодого поколения нашего двора к молодому поколению то-го двора, который здесь будет через пятьдесят лет. Дети ваших детей или их внукидолжны достать эту капсулу и достроить памятникам первопроходцам.Постепенно люди начали от нас отходить. Дети стали проситься домой, старушкиунесли свои табуретки. Остался только пенсионер в белой рубашке и чёрной шляпе.— Мальчик, — сказал он, — а ты уверен, что вы удачно выбрали место? Не лучшели было поставить мемориальную плиту где-нибудь в сквере, или предположим наплощади?— Нет, — сказал я. — Именно во дворе. По крайней мере, такое у нас задание.— Спасибо вам за всё, — сказал пенсионер и сильно успокоенный удалился.Между тем солнце вдруг скрылось куда-то. Небо заволокло серым и противнымналётом, от которого не последовало никакой прохлады, одна духота. Сильно захоте-лось есть и пить.— Ну что, перекур? — сказал Колупаев. — Пойдём водички принесём. Заодно ихлеба. А то уже каторга какая-то получается, а не закладка памятника первопроход-цам.— Лёва, а действительно зачем мы её роем? — вдруг пытливо посмотрел на меняСурен. — Какая цель нашей работы? Будет ли от неё польза?Колупаев начал было ему объяснять про ковбойский бар, мачту для пиратскогофлага, окоп и блиндаж, как вдруг замолк и смущённо закашлялся. Он смотрел на ме-ня, поражённый моим молчанием и полностью отсутствующим видом. Лицо егосквозь трудовую испарину начало медленно наливаться багровым цветом заката....Ну что я мог им сказать?Ну не мог же я им сказать то, что думал на самом деле?Что дыра прекрасна и огромна сама по себе. Что стены её уютны и прочны, ас-фальт надёжен, глина мягка, песок бел и сыпуч, кирпич тёмен и загадочен... Что наштруд на благо двора объединил нас, таких в сущности разных, в одном трудовом по-рыве. Что памятник первопроходцам Красной Пресни, которые жили во времена пер-вых асфальтов, когда вокруг ещё цвели подсолнухи и какали козы — это не шутка, амоя заветная мечта. И что, наконец, мы с ними стояли уже по пояс в дыре, а ноги на-ши находились на уровне — страшно подумать — на уровне какого-нибудь тысяча де-вятьсот пятьдесят девятого года! Или даже ещё раньше! Голова у меня даже слегка за-кружилась от понимания того, на какой исторической глубине стоят мои старые сан-далии, и я хрипло сказал, повинуясь неожиданной интуиции:— Смотрите. Он опять появился. Слиток белого металла.Колупаев издал вопль и начал руками счищать слой за слоем. Сурен острой лопа-той взрыхлял почву по бокам слитка.— А если это золото? — прошептал Колупайшвили страшным голосом.Сурен издал радостное бульканье и сказал, что побежит за отцом и братом, иначенам одним не справиться.Вскоре семья Сурена во главе с мамой в тапочках и фартуке взволнованно прибли-зилась к нам на безопасное расстояние.— А это не бомба, Суренчик? — гортанно сказала мама. — Москву же бомбили вовремя войны, я знаю. Одна бомба запросто могла не разорваться. Такие случаи были,я знаю.— Бомба была бы ржавая, — сказал отец. — Это явно не бомба.— А ты уверен, что это слиток? — сказал брат Сурена в чёрных очках и с сигаретой.— Слиток не может быть такой большой.Сурен гордо стукнул лопатой о металлическую штуку, которая уже прилично высо-вывалась из земли, и раздался страшный звон.— Ох! — сказала мама Сурена. — Ох мне не нравятся эти ваши дела! Что скажетмилиция интересно мне знать? Вы роете московскую землю на глазах всего двора...Что скажут люди в конце концов?Отец Сурена, ещё более мрачный, чем он сам, и очень небритый мужчина молчаспрыгнул в нашу дыру и вытолкнул Колупянчика и меня одним движением короткойсильной руки.— А чёрт его знает, — сказал он по-армянски. — Я не знаю, что это такое....Но мы всё почему-то поняли.— Рыть опасно. Но и так бросать глупо. Чем чёрт не шутит, вдруг дети что-то на-шли. Совершенно случайно. Так ведь бывает. А?... Мы с Колупаевым продолжали понимать армянский язык без всякого перевода.Это даже нас немного испугало.Серый налёт на небе опять куда-то делся и солнце начало жарить по новой.— Иди покорми мальчишек обедом, — сказал отец Сурена. — А мы с Левоном покаразберёмся....— Нет! Нет! Спасибо! — разом закричали мы с Колупаевым и отец Сурена уди-вленно посмотрел на нас. Видимо, он решил что мы действительно знаем армянский,потому что сказал тут что-то такое, чего мы уже не поняли.— Он говорит, идите спокойно к нам в гости. Умойтесь. Поешьте. Никуда не денет-ся ваш слиток, если это слиток, — сказала мама Сурена.— Кладоискателям полагается пятая часть, — сурово сказал Колупаев.Отец Сурена захохотал.— Хороший парень! — хохотал он. — Пятая часть!Потом он неожиданно кончил хохотать и рассудительно сказал:— Вот втроём и разделите эту пятую часть. А пока идите, поешьте. У нас домаочень вкусный суп приготовила мама. А мы с Левоном посторожим вашу яму...Колупаев предусмотрительно захватил с собой Суренову лопату, чтобы они пока невздумали без нас копать, и мы пошли обедать. Есть действительно хотелось оченьсильно.Но до обеда мы дойти не успели. Навстречу нам бежал и страшно махал рукамибелый человек в белом костюме и белой панамке.— Стойте! — кричал он и махал руками. — Здесь нельзя копать. Здесь ни в коемслучае нельзя копать... — задыхался он.Увидев в руках Колупаева острую прямую лопату и двух мрачных мужчин над на-шей дырой, белый человек зашатался и стал падать. Но падал он недолго. Мама Суре-на его подхватила и немного встряхнула. Человек отдышался и оказался начальни-ком ЖЭКа.— Вы что, копали вот этим? — с ужасом спросил он, глядя на лопату.— Ага! — гордо сказал Колу-Пай.— Это ужасно, — тихо вздохнул начальник ЖЭКа. — Однако хорошо в таком слу-чае, что вы живы.Тут начала валиться набок мама Сурена, но начальник ЖЭКа тоже подхватил её инемного встряхнул. Так они обменялись любезностями. Папа Сурена мрачно смотрелиздали на эту сцену.— А вы! — накинулся на него начальник ЖЭКа. — Что вы смотрите! Как вам нестыдно! Вы что не можете отличить кабель от трубы? Ведь могла произойти авария!— Я же тебе говорил, что это кабель, — сказал по-армянски брат Сурена.— Отстань, Левон, — мрачно буркнул отец Сурена.Теперь я понимал по-армянски настолько спокойно, что и сам мог бы что-нибудьсказать на этом красивом наречии.— А почему у вас дыра уже три дня стоит? — спросил отец Сурена. — Или неделю...Это как? Хорошо?— Интересно, как это дыра может стоять? — удивился начальник ЖЭКа.— Ну, лежит! — пожал плечами отец Сурена.— Я жду рабочих! — вдруг плаксиво закричал начальник ЖЭКа. — И не надо да-вать мне указания! Я сам знаю, что надо делать в таких случаях не хуже вашего.— Не волнуйся, дорогой, — сказал отец Сурена (в этом месте я уже и сам не пони-мал, на каком языке он говорит). — Мы пришли специально, чтобы дети чего-то ненатворили. Слава Богу, взрослые были дома. А если бы нас не было?— Спасибо, — сказал начальник ЖЭКа, пожал руку отцу Сурена и они втроём бы-стренько закопали нашу дыру. Я смотрел на них и думал: кабель-кабель! Ну что ка-бель! Ну надо писать, что кабель! Есть же такие таблички: «Копать только в присут-ствии представителя». Где табличка? Вся наша работа пошла псу под хвост. Осталсятолько асфальт. Груды старого асфальта. Он грустно лежал на другом асфальте, ста-рый и никому не нужный. Я подошёл и стал его гладить по шершавой поверхности. Аодин самый красивый кусочек решил даже отнести домой.И тут я заметил маму. И сразу вспомнил про штаны.— А! А! А! — кричал я диким нечеловеческим голосом.— Что, что, что? — в один голос спрашивали меня все. Но я ничего не мог сказать итолько показывал рукой в сторону мамы.— А-а-а-а-а!!! — вопил я на весь двор и постепенно меня стали окружать всё те желюди: Сурен, Колупаев, старушки, карапузы, пенсионер в чёрной шляпе — они кру-жили вокруг меня хороводы, участливо заглядывая в глаза.— Что ты хочешь наконец! — кричал по-армянски папа Сурена.— Я понял! — раздался голос Колупаева. — Вы зарыли его штаны!— Что? — удивился начальник ЖЭКа. — При чём тут его штаны? Какие штаны?— Штаны! Штаны! — отчаянно кричал Колупаев, пока моя мама неумолимо при-ближалась к нам.Когда отец Сурена, его брат и начальник ЖЭКа поняли наконец в чём дело, онистали дико хохотать. Мама Сурена тоже улыбалась, и все вокруг тоже начали подхихи-кивать. Наступило безумное веселье. Все ржали как лошади. Даже я.Не смеялась только моя мама. Дождавшись пока все угомонятся, она спросила:— Простите, что здесь происходит? А ты, — сказала она мне, — будь добр, одень по-жалуйста свои штаны.Опять раздался взрыв хохота.— Он не может! — задыхаясь пытался объяснить начальник ЖЭКа. — Он... то естьмы... мы их зарыли!Брат Сурена начал кататься по асфальту.— Понимаете, — сквозь смех говорил моей маме Колупаев. — Мы чтобы не испач-каться, мы рыли дыру, ну чтобы сделать блиндаж или там окоп... Ну вот, а потомпришёл начальник ЖЭКа, и сказал, что мы нашли какой-то кабель, и вот эти дядень-ки зарыли дыру вместе со штанами. Вот.После этого все вдруг замолчали и в наступившей тишине отчётливо прозвучалхолодный голос моей мамы:— Прекрасно. Я всё поняла. Теперь отройте пожалуйста эту яму обратно. Потомучто без штанов я его домой не пущу.— Что? — завопил начальник ЖЭКа. — Ни в коем случае! Об этом даже не можетбыть и речи! Мало того, что ваш мальчик устроил всё это безобразие, вы ещё требуе-те, чтобы мы опять тут копали без представителя, опять с нарушением техники без-опасности, опять самовольно... А меня за это по головке между прочим не погладят!Из-за каких-то штанов я под суд идти не хочу! Имейте это в виду!Начальник ЖЭКа снова стал весь белый, но маму это почему-то не смутило.— А вы имейте в виду, что штаны у него одни. Может, вы ему купите новые?— Я? — изумился начальник ЖЭКа.— Ну а кто же? — в свою очередь изумилась моя мама. — Вы оставляете во двореогромную дыру. В дыре, оказывается, зарыт опасный кабель. И что? И кто виноват,что дети оказались в этой дыре?— Дети, — ехидно сказал начальник ЖЭКа, — должны во время каникул посещатькружки и спортивные секции.— Всё хорошо, что хорошо кончается, — тревожно сказал папа Сурена и посмотрелна маму Сурена.— У нас тоже нет вторых штанов, — сказала мама Сурена. — А эти тоже придётсястирать.Эти слова окончательно добили мою маму.— Ну что ж, — сказала она. — Если всем наплевать на просьбу женщины, женщинасама должна выполнить свою просьбу.Она взяла лопату из рук Левона и начала копать землю.— Ну что мне делать? — жалобно сказал начальник ЖЭКа. — Ну давайте я вам вконце концов действительно куплю новые брюки. Я виноват. Я признаю. Но тольконе откапывайте вы бога ради обратно этот кабель. Он опасен! Он может разгермети-зироваться... И тогда...— Не нужны мне ваши брюки. Мне нужны наши брюки. — отвечала мама, непре-клонно роя землю. — А ты, — сказала она мне, — ответишь за эти фокусы дома по пол-ной программе.И тут я к стыду своему заплакал.Должен вам заметить, что быстрые слёзы довольно часто в этом возрасте приводи-ли меня к выходу из тупиков и самых неразрешимых ситуаций. Но во взрослом состо-янии это уже никогда мне не помогало. Да и плакать я перестал. А жаль...Увидев как я безутешно рыдаю, мама плюнула в сердцах, взяла меня за плечи иувела домой, посылая проклятья начальнику ЖЭКа. А начальник ЖЭКа, посовещав-шись с отцом Сурена и с его братом Левоном, разрешил им быстренько вскрыть нашудыру и найти штаны.Больше того, мама Сурена их постирала, что окончательно примирило мою маму сэтой замечательной армянской семьёй.Вечером все мы пили чай у нас дома и смеялись над этой историей.— Ну зачем? Ну скажи, зачем ты полез в эту дыру? — смеялась моя мама. — Я толь-ко одного не могу понять — зачем ты это сделал?А я молчал.Ну что я мог ей сказать?  

  ЖЁЛТЫЙ ДОМ С БИБЛИОТЕКОЙ 

Были раньше в Москве такие дома со сквозными подъездами. Входишь с улицы, авыходишь со двора. Очень удобно. Сейчас правда уже совсем их не осталось. Законо-патили, забили.Ну и так далее.Но не в подъездах счастье. Хотя — честно говоря — было даже очень удобно. Осо-бенно для тех, кто из школы идёт. Делаешь тут же сразу два дела — попадаешь в свойдвор быстрее на пять минут — и заодно смотришь, как там люди живут.Вот и в нашем дворе был такой старый дом со сквозными подъездами....Стоял он тупой коробкой в начале нашей Большевистской со своими сквознымиподъездами. Мама его не любила.— Что за дом уродский! — говорила она. — И вообще эта ваша Красная Пресня, од-но название, а вообще пыль, духота, гарь, один сплошной каменный мешок... Ну про-сто вообще! И кто живёт? Один рабочий класс, прости господи.На что папа всегда спокойно молчал.А я начинал с мамой ласково разговаривать.— И ничего не каменный мешок. Вон какой сквер на Трехгорном валу огромный, внём заблудиться можно. И Краснопресненский парк, гуляй не хочу. И революцияздесь была. Даже две.— Везде была революция, — упрямо отвечала мама.— А здесь было две! — не сдавался я.— Ну и что? — не сдавалась мама.— Да ничего! — наконец обижался я и уходил в свою комнату.— Ну вот и поговорили! — кричала мама мне вслед.А я ужасно не любил, когда кто-нибудь обижал мою родину, мой народ, мою сто-лицу нашей родины и Краснопресненский район столицы нашей родины со всеми егодомами, улицами и переулками в особенности. Я начинал злиться, беситься и выхо-дить из себя по страшному. Кричал, плакал и лез драться. И ничего со мной нельзябыло поделать. Хоть врача вызывай.Все в нашей семье привыкли к этой моей особенности. Например, если взрослыеговорили о какой-нибудь заграничной тряпке, которую кто-то чудом достал, купил,привёз и так далее:— Это Франция?— Нет, Германия.— Ну как делают, а? Ведь умеют, а? — я тут же высовывался из своей комнаты и го-ворил нехорошим голосом:— Наши тоже умеют. Не надо, мама.И все начинали смеяться.— А тебя не спрашивают, — сквозь смех кричала мама. — Ты там сидел, и сиди!— Я сижу, но всё слышу, — говорил я нехорошим голосом.— У него уши как локаторы, — говорила мама громким шёпотом. — Бесполезно!...Короче говоря, мне лично этот жёлтый дом со сквозными подъездами тоже вооб-ще-то не совсем нравился.— Дом барачного типа, — говорил мой папа.И правда.Не был похож этот угрюмый грязно-жёлтый дом ни на какой другой знакомыймне дом Красной Пресни — ни на уютные пятиэтажки серого кирпича «с хорошимиквартирами» (как говорила моя мама), ни на «новые дома», что стояли на Шмитов-ском проезде «правильными рядами в шахматном порядке», как говорил папа, ни насталинские громадины (по направлению к ипподрому), где по преданию жили лётчи-ки-испытатели, ни на наши брежневские уютные крупноблочные «башни» в восемьэтажей — на зависть всей Красной Пресне белые-пребелые... Ни на что он не был по-хож, зараза, со своими сквозными подъездами, а похож он был на кубик из детскогонабора, который вечером потеряли, а к утру он вырос как гриб, но всё равно я его лю-бил, как и всё прочее на нашей улице.Да и люди в этом доме жили необычные — по своей удивительной вредности.Например, остановишься около дома, вдруг из подъезда выходит человек в шляпеи строго говорит:— Не стой здесь.— Почему? — начинаешь возмущаться.— Здесь стоять нельзя, — отвечает человек в шляпе и главное дело сам идёт мусорвыбрасывать, с ведром.Я понимаю, он бы сам здесь стоял или на лавочке сидел, думал, воздухом дышал —нет, он идёт с ведром, а мне стоять нельзя!Или вот такой фокус: заходишь в подъезд, чтобы выйти с другой стороны — а тамвдруг палкой дверь закрыта. Причём не то что закрыта, а так закрыта, что фиг вый-дешь. Ну не обратно же идти! Начинаешь дёргать, стучать, пытаться эту палку вы-рвать как-нибудь... Тут просто вообще начинается дурдом — выскакивает женщинаобязательно с полотенцем на голове и давай страшно орать:— Я тебе покажу! Я тебе покажу стучать! Я тебе сейчас знаешь что покажу! Пошёлотсюда, я тебе говорю! Ты слышал, что я сказала? Пошёл отсюда, я тебе говорю, мер-завец такой маленький!Я на женщин ругаться не могу. Тем более если они бешеные, могут вообще уку-сить. Начинаю спокойно выяснять:— А что такое? Почему у вас дверь закрыта?Она начинает белеть и зеленеть:— Что ты мне сказал? Повтори что ты мне сейчас сказал, мерзавец такой малень-кий! Он меня спрашивает! Ты кто такой чтобы меня спрашивать! Ты из какого домавообще!— Из восемнадцатого, — отвечаю спокойно.— Ах из восемнадцатого! Я с тобой сейчас по другому поговорю! Ты у меня узна-ешь, как с женщиной разговаривать! Ты у себя дома стучи! Ты у мамы на голове сту-чи! Ты что не видишь, что заперта дверь? Здесь нельзя больше ходить, мерзавец та-кой маленький, я тебе говорю...Ну и так далее.Вот такие люди жили в этом жёлтом кубическом доме! Такие вот были у них при-вычки! И главное дело: любили они запирать с одной стороны подъезд...Почему — не знаю.И в общем-то, странный это был дом.Я лично считал, что наш дом, восемнадцатый по Трехгорному валу, самый конеч-но лучший, потому что он новый, туда поселили хороших всяких людей, из центра:нас например, с Кропоткинской переселили, а это вообще считай до Красной площа-ди рукой подать, Кремль из окна видно; ну и прочие не хуже, вероятно, или вот про-стой пример: не прошло и месяца после переезда, как в нашем доме стали уже игратьна пианино. Чему правда мама была не так уж рада, мол, в доме всё очень хорошовроде бы слышно. Ничего там особенного не было так уж слышно. Только если налестнице....Велико же было моё удивление, когда я услышал как и в жёлтом доме играют напианино. Причём не гаммы или песню сурка, а просто выводят какие-то рулады. Ясначала думал, что это пластинка, а потом понял, нет, не пластинка, а наверное живётпианист-любитель.Потом послушал и понял, что нет, не любитель, а просто вообще пианист. Его порадио можно передавать. Такой он силы музыкант.Вероятно, подумал я тогда, жильцы в этом доме живут очень разные. Ну вот еслибы я так играл на пианино, я бы разве жил в этом жёлтом доме в коммуналке? Я быдавно уже жил в высотном доме на площади Восстания! Я бы на своей машине навер-ное ездил! И была бы у меня собака. Овчарка.А на следующий день грянула новость. Мама мне вдруг сказала:— Знаешь что дружочек, ты вместо того чтобы по улице шастать, пошёл бы лучшезаписался в библиотеку. В жёлтом доме открыли как раз библиотеку.— Что? — поразился я. — В жёлтом доме? Библиотеку? Я уже давно, мама, записанв библиотеку.— Да-да-да, — сказала мама. — Я знаю. Но ты там не берёшь никаких книг, потомучто они детские. А в этой библиотеке книги разные. И взрослые, и какие хочешь вооб-ще. Потому что эта библиотека общественная. Понял?— Нет, не понял, — сказал я, потому что я действительно ничего не понял.— Короче, там две бабушки такие есть, они для вас открыли библиотеку. Видят,как вы носитесь в свой футбол, захотели для вас библиотеку устроить. Сходи давай. Иребят с собой возьми...Я вылетел во двор и начал делиться новостью. Но все её уже знали. Хромой ужепошёл заполнять формуляр. Хромой любил фантастику и про войну. И все любилифантастику и про войну. Кроме меня.У меня насчёт книг были странные наклонности.Я даже в общем-то не любил рассказывать во дворе о том, что я читаю. Нет, конеч-но, как и все другие мальчики моего возраста я любил романы Фенимора Купера,Майн Рида и Александра Беляева (фантастика с приключенческим уклоном). Напри-мер — «Чингачгук — большой змей» или «Последний из могикан» или «Вождь дела-вэров». Или — «Голова профессора Доуэля», «Человек, потерявший своё лицо». Илиещё хорошее было чтение «Затерянный мир» Конан-Дойла.Однако с этими книжками была проблема. Ну их не было и всё. Глухо не было иникто не давал. Ни в библиотеке ни за какие деньги, ни так почитать. И до того я ма-ме надоел с этими книжками, что она даже во взрослый читальный зал отвела меняна свой билет читать «Вождь делавэров».— Вы уж извините, — сказала она библиотекарше, — он будет тихо сидеть, а есличто, вы его сразу тогда гоните.Библиотекарша улыбнулась, и я замирая от счастья открыл великое произведениеФенимора Купера, классика американской литературы, и стал его сразу читать.Но странное дело.То ли мне мешала происходящая вокруг меня взрослая тихая жизнь, то ли не-обычный свет, то ли то, что сидеть надо было прямо, ни лечь, не пройтись, ни поже-вать чего-нибудь — но «Вождь» у меня совершенно не пошёл.Кстати, это будет любопытно знать исследователям далёкого прошлого: в читаль-ном зале в те годы было полно народу. Просто битком. В любой день, хоть в будни,хоть в выходной. И не в каком-нибудь великом читальном зале типа Исторички, Ле-нинки или Театральной библиотеки — а просто в рядовой районной библиотеке име-ни Тургенева или Гоголя. Люди писали диссертации, сочиняли статьи, повышалисвой культурный уровень, решали кроссворды, листали газеты и журналы, переписы-вали любимые стихи в тетрадочку. Много было интересных занятий, чтобы не сидетьдома с соседями по коммунальной квартире. Да и вообще как-то все любили ходить вчитальный зал — одни вспомнить молодость, другие познакомиться с девушкой, тре-тьи глубже узнать о международном положении... И не случайно в те времена так ча-сто устраивались встречи писателей с читателями — и не где-нибудь по месту работы,а именно здесь, в читальном зале. Это были такие большие светлые просторные поме-щения, с огромными окнами, в старых как правило домах... Приходили на встречу списателем всякие разные старушки и задавали ему острые вопросы о современности.Настроение у людей здесь сразу становилось чуть торжественным и строгим, так чтовстречи эти проходили как правило хорошо...Почему я об этом знаю, потому что мама у меня была химик-технолог и писаладиссертацию о свойствах искусственных волокон. И чтобы написать её, иногда браламеня в библиотеку в читальный зал, подсовывала какую-то ерундовую детскую книж-ку и говорила, чтобы я сидел тихо. Но я долго не сидел, выходил во двор и начиналкопаться в любимой мной с детства городской земле.Ну так вот... О моих странных наклонностях.Книжек про индейцев и хорошую фантастику никто мне не давал, а давали всякоебарахло. С большим трудом у тёти Розы обнаружил Буссенара «Капитан Со-рви-голова». Прочёл пять раз. А потом я однажды взял и заболел.Ну а для того, чтобы получить как следует удовольствие от боления, как известно,надо читать толстую книжку. Причём лучше всего в постели. Лежать целый день ичитать. Ничто не может сравниться с этим делом по степени получаемого удоволь-ствия. Ну а мне-то читать было совершенно нечего! Все эти детские штучки-дрючки яуже пролетел, Том Сойер был прочитан (тоже взял у тёти Розы), и вот горестно вздох-нув я отправился к родительскому книжному шкафу. Не очень-то большой это былкнижный шкаф, скажу я вам, но интересный. Так уж у моего папы с тётей Розой полу-чилось, что когда они делили дедушкину библиотеку, то решили вообще ничего неделить, чтобы не обижаться друг на друга, а просто папа возьмёт что ему хочется. Нуон и взял.Взял он толстые-претолстые однотомники Салтыкова-Щедрина, Чехова (за чтовпоследствии я ему был очень благодарен), а также собрание сочинений Н. С. Сергее-ва-Ценского. По-моему, двенадцать томов. Или десять.Очень быстро я вдруг понял, что процесс чтения интересен мне сам по себе. И чи-тать можно о чём угодно. Поэтому я взял первый том «Севастопольской страды» и на-чал её читать. А это книга, как известно, о Крымской кампании 1853—56 гг.(проигранной, кстати, Россией объединённым войскам союзников подчистую), о Кор-нилове и Нахимове, о других героических адмиралах, о Севастополе и обороне Сева-стополя. В четырёх томах. И вот я прочёл первый том, второй, третий... И стали роди-тели думать — уж не вундеркинд ли я? А потом я начал читать другое произведениеСергеева-Ценского — «Освобождённая Россия» — тоже в четырёх томах. И тут уже ро-дители всерьёз забеспокоились, стали выяснять что-то насчёт спецшколы, насчёт до-машнего преподавания на двух языках, сколько это стоит и легко ли найти, но тут яСергеева-Ценского бросил читать собрание сочинений, и взял у тёти Розы роман Ни-колая Шпанова «Поджигатели» в трёх томах (эпопея о холодной войне, страшно по-пулярная в те годы в районных библиотеках) — и тут вообще наступил кризисный мо-мент. Мама ходила бледная, во дворе ни с кем не здоровалась и в присутствии менякак правило молчала. Я же приходил после школы, бросал портфель и сразу садилсяза «Поджигателей», даже не доев суп.Так продолжалось два или три дня, и я наконец бросил «Поджигателей»... И всяэта проблема со спецшколой и с домашним обучением как-то сама собой рассосаласько всеобщему удовольствию (маминому, папиному и тёти Розиному, поскольку онатоже считала себя в ответе за всё).Короче, поделиться Сергеевым-Ценским, Гоголем, Чеховым, а также Мопассаномбыло мне во дворе решительно неудобно, а пожалуй, что и не с кем, кроме Жень-ки-Хромого. Поэтому когда в жёлтом доме открыли две бабушки-общественницысвою общественную библиотеку, я тоже туда побежал за Женькой. В надежде как-торасширить круг своих познаний. И найти наконец Фенимора Купера или Майн Рида.Исследователям далёкого прошлого наверняка будет интересно узнать, что хотьбиблиотека у двух бабушек-общественниц была и не государственная, а всё равно нанеё через ЖЭК полагались какие-то там средства, то есть деньги. И хотя, я думаю, на-чальник ЖЭКа долго плевался и отбивался от этих двух безумных старушек, при-шлось ему всё-таки раскошелиться и, представьте себе, отремонтировать подвал, за-везти книжные стеллажи (откуда он их взял, интересно было бы спросить теперь, че-рез тридцать лет), покрасить дверь и выделить некую сумму наличных денег на при-обретение наглядной агитации.Поэтому когда мы в первых рядах пришли с Хромым в этот отреставрированныйдля приёмов населения подвал, который просто весь блестел и пах свежей краской,здесь нас встретили как дорогих гостей, записали в книжечку и пригласили самимпройти в зал выбрать то, что нам больше нравится.Отмечу, что старушек звали Анна Степановна и Юлия Моисеевна, обе белые каклунь, но совершенно бодрые и похожи были как родные сёстры из-за необычайно ма-лого роста и живого блеска в глазах.Женька-Хромой быстро выбрал себе что-то про войну, а я начал медленно ходитьмежду пахнущих свежей весенней помойкой стеллажей и искать книгу по душе.«Вот так, — думал я, — в других дворах разве есть библиотеки? Да нету ни фига.Что там вообще может быть? Жалко только, что не в нашем доме библиотека, а таквообще здорово. И старушки молодцы, Анна Степановна и Юлия Моисеевна». Тут язаметил, что как-то ничего интересного мне на полках не попадается, и повернулобратно.— А скажите, — набравшись смелости, спросил я Анну Степановну, которая как разв этот момент разговаривала с каким-то пожилым человеком в очках, — нет ли в ва-шей общественной библиотеке книг таких писателей — Фенимор Купер или МайнРид?Повисла пауза.— Видишь ли, мальчик, — улыбнулась мне Анна Степановна, — таких книг у наснет. У нас библиотека общественная, жильцы нашего дома отдали, кто что может. Восновном пожилые люди отдали свои библиотеки личные. А таких новых книг, не-давно выпущенных, у нас нет. Так что извини. Поищи ещё...И я пошёл искать.Плохого я был мнения о жильцах этого дома, думал я, продолжая бесцельно кру-жить между стеллажей. А ведь они молодцы. Они не пожалели для нас, молодого по-коления, своего труда, своих сил. И своих между прочим книг. Наверняка Анна Степа-новна и Юлия Моисеевна свои книжки тоже отдали. Но только подтверждается моямысль, что дом этот старый и люди в нём живут очень давно. Принесли всякое старье,прости господи. Ну вот кто будет это читать?И я стал раздражённо ворошить поэтическую полку, где стояли Асеев, Мартынов,Антокольский, Багрицкий и другие великие советские поэты.Тут ко мне подошла Юлия Моисеевна.— Мальчик, — сказала она, — скажи мне, а ты читал «Три толстяка» Юрия Олеши?И тут в моей голове что-то сверкнуло.— Скажите... — загадочно ответил я вопросом на вопрос. — А у вас есть романы?— Романы? — встрепенулась Юлия Моисеевна. — Русских писателей? Или совет-ских?— Ну, может и русских, — уклончиво ответил я.— Пойдём, — радостно сказала Юлия Моисеевна. И отвела меня в укромный уго-лок, где стояла целая полка романов русских писателей, ужасно истрепанных, пере-клеенных, зашитых суровой ниткой. И среди них особенно выделялась своей толщи-ной «Анна Каренина» Льва Николаевича Толстого.— А вот я это возьму, — торжественно сказал я и показал пальцем прямо на «АннуКаренину».Тут Юлия Моисеевна немного всполошилась:— А ты уверен, мальчик, что эта книга тебе подходит? А ты не думаешь, что этакнига скорее предназначена взрослым, нежели детям? А как ты считаешь, твоя мамаодобрит твой выбор? — семенила она вокруг меня, пока я решительно вытаскивалкнигу, примеривал её на вес, проверял, все ли целы страницы, и шёл записывать её всвой формуляр...Анна Степановна, слыша весь этот разговор из-за своей тумбочки, молча, не гово-ря ни слова, записала «Анну Каренину» на моё имя и протянула мне книгу.Женька, который ждал меня на улице, чтобы поинтересоваться моим выбором и вцелом обменяться животрепещущими впечатлениями, как-то странно посмотрел итоже молча побежал к себе домой.Но самое главное было дома.Когда мама увидела «Анну Каренину», её наконец прорвало. Всё, что она хотеламне сказать по поводу Сергеева-Ценского и «Поджигателей» — пришлось на долюбедного Льва Николаевича Толстого.— Ты меня замучил с этими книжками! — кричала она самым настоящим криком.— Ну почему ты выбрал этот роман! Детям нельзя читать этот роман! Там недетскийсюжет!— Ну и что?— Да ничего! Ничего! Просто это смешно! Это очень смешно и глупо — в твоёмвозрасте читать «Анну Каренину»! Я её прочла, когда мне было восемнадцать лет!— Ну и что?— Нет, ничего! Раз ты такой умный, раз ты такой вундеркинд, что будешь читатьтакие сложные вещи, то будь добр и в остальном веди себя как взрослый! Если ты ещёхоть раз разбросаешь свои вещи по комнате, или принесёшь из школы хоть однудвойку, или опять будешь гонять весь день по улице с этими хулиганами, я не знаю...Я не знаю что я с тобой сделаю! — заканчивала мама свою свирепую тираду с пылаю-щим лицом.— Ну и что? — глухо повторял я потупившись, и мама наконец сдалась.— Читай, — сунула она книгу мне в руки и вышла из комнаты.«Все счастливые семьи счастливы одинаково...», — начал читать я первую фразу изадумался. Ничего не одинаково. Вот наша семья, разумеется, счастливая. Но как жемного в ней всяких непростых и даже тяжёлых моментов и переживаний! Вот, напри-мер, я — за каким фигом действительно я выбрал этот роман, хотя мог бы в крайнемслучае вообще ничего не выбирать, ограничиться осмотром подвала. Видно, такой ужя хвастун и цинципер, если лезу всем показывать свои умственные способности. Этоже нехорошо. А с другой стороны — ну что я могу поделать, если мне хочется прочестьчто-нибудь такое необычное, жуткое и захватывающее? А его всё нет и нет...Не помню, как долго я пытался одолеть несчастную «Анну Каренину». С однойстороны, она была гораздо лучше Сергеева-Ценского и Шпанова. А с другой хуже. Ма-ма была права. Читать эту книгу было как-то неловко, неудобно и даже стыдно. Я чи-тал её с конца и с середины, пропуская любовные объяснения, страдания Анны иостанавливаясь на некоторых описаниях или разговорах. Мне было жалко Сережу, истарого глупого мужа Анны тоже было жалко, жалко было и ту лошадь, которую за-гнал Вронский, но вообще всё это дело резко мне не понравилось. Общее ощущениебыло таким, что не по Карениной, а по мне проехал какой-то поезд, тяжёлый и могу-чий, и унёсся вдаль, оглашая поля и леса протяжными гудками.Я читал Толстого и день, и второй, и третий, а на четвёртый забросил его куда-то,спрятал, заложил, и решил, что больше в эту общественную библиотеку не пойду.Встречаться с Юлией Моисеевной и публично вступать с ней в объяснения по поводупрочитанного я не мог физически.Меж тем мама ныла и стенала, чтобы я сдал книгу обратно в библиотеку, что срокхранения от силы две недели, что ей перед старушками неудобно, что она каждыйдень ходит по двору и встречается с ними, и они спрашивают, как я там, когда приду,что ничего страшного в конце концов нет, что нехорошо так поступать со старымилюдьми, что я в конце концов просто негодяй, если так могу обращаться с библиотеч-ной книгой, что её давно бы читал какой-нибудь другой нормальный человек, а не та-кая свинья, как я, ну и так далее, и так далее... но пойти туда всё-таки я никак не мог.Наконец, мама сама отнесла книгу, обидевшись уже до последней степени, а я про-должал избегать жёлтый дом с его старушками и странными людьми, от которых те-перь у меня были ещё и свои дурацкие неприятности с мамой.Библиотека между тем исправно существовала, в неё стали ходить люди из даль-них даже дворов, некоторые приносили тоже свои книги, старушки цвели, Женькапрочитал уже чёрт знает сколько томов, про войну и фантастику (с уклоном в при-ключения), а у меня настроение при виде жёлтого кубического дома почему-то сразурезко портилось.Так продолжалось довольно долго.Однако постепенно неудача с «Анной Карениной» забылась, и я стал иногда заха-живать в библиотеку вместе с Женькой, хотя по-прежнему ничего там для себя не на-ходил, как вдруг однажды меня во время этого посещения пронзила здравая и про-стая мысль. (Не имеющая, правда, к чтению и самообразованию никакого отноше-ния). Но в тот момент она показалась мне ужасно важной.— Женька! — сказал я. — Но теперь-то они просто обязаны открыть подъезд с на-шей стороны...— Точно! — обрадовался Женька. — А то я обхожу-обхожу, а ноги, между прочим,свои, не казённые.В словах Женьки была особая правда, потому что из-за своего дефекта ступни хо-дил он медленно и тратил на это сил довольно много. Когда до меня дошло это обсто-ятельство, я просто воспылал праведным гневом и обратился к Анне Степановне(скоро я понял, что в тандеме двух общественниц она играла ведущую роль) с настоя-щей речью, в которой живописал Женькин недуг, его страстную любовь к чтению, по-том в целом очертил те невероятные трудности, с которыми сталкиваются постоян-ные посетители библиотеки, особенно маленькие дети, когда идёт дождь, снег, дуетветер: книги и журналы мокнут, сыреют, портятся, их вырывает из рук порывом ура-гана, и в конце концов всё это небезопасно для здоровья, тогда как именно лишняяпара минут (секунд тридцать я накинул, учитывая больную Женькину ногу), эти це-лые две минуты могут в критический момент сыграть в этих вопросах важнейшуюроль!..— Не знаю... — растерянно сказала Анна Степановна. — Не знаю, что и сказать. Этоведь распоряжение домуправа (так по старинке она называла начальника ЖЭКа). И яне в силах его отменить. Но в то же время я наверно попробую.Понимая, что встал на глубоко верный путь, я начал работать в этом направлении.Я просил каждого приходящего в библиотеку похлопотать по данному вопросу. Нако-нец я соорудил целую делегацию среднего и младшего школьного возраста, котораямолча встала и сопела посреди подвала до тех пор, пока Анна Степановна ещё раз, бо-лее решительно не пообещала похлопотать....И вот долгожданный миг наконец настал!Пришёл начальник ЖЭКа и одним ему ведомым способом убрал зловредную пал-ку (выяснилось к тому же, что дверь ещё и закрыта на замок), затем обернулся к АннеСтепановне и довольно едко, хотя и приглушенно, сказал:— Но учтите!— Читатели просят... — развела руками Анна Степановна.— Я вас предупредил! — сухо сказал начальник ЖЭКа и ушёл.Это был роковой момент. Общественная библиотека, поначалу снискавшая лаврыи широкое признание, мгновенно стала для вредной части жильцов (описанной мноювыше) просто врагом номер один. Но отступать было некуда, непреклонная Анна Сте-пановна не могла в отношениях с властью так просто менять туда-сюда свои решения,и тяжело вздыхая, несла свой крест. Ей говорились в лицо порой очень неприятныевещи, а уж за глаза просто называли старой дурой, а то и похлеще.Но почему?Почему жильцы дома так не хотели, чтобы их подъезды были сквозными? Почемусчитали, что люди, проходящие сквозь подъезд, угрожают их безопасности? До сихпор мой ум бьётся над этой загадкой. Так или иначе, но борьба началась, и послед-ствия её были чрезвычайны. Жильцы первых этажей стали обманывать посетителей,говоря им ещё у подъезда, что сегодня библиотека не работает. Стали распространятьабсурдные слухи про Анну Степановну, утверждая что половину книг она украла. Инаконец, стали звонить и писать в ЖЭК, райком партии, а также другие высокие ин-станции с настоятельной просьбой немедленно закрыть библиотеку, которая распро-страняет по подъезду антисанитарию (крысы грызут книги), чуждое влияние на умыподрастающего поколения, ну и прочую гадость по мелочи — хлопают двери, гуляютсквозняки, бродят неизвестные подозрительные личности, скорее всего воры и туне-ядцы, под видом посетителей библиотеки.Затем выяснилось самое страшное — на ступеньках, ведущих в подвал, которыеоказались как бы ничейной зоной, потому что жильцы теперь считали эту террито-рию чужой, не своей, а библиотекарши не могли дежурить там целыми вечерами —стали и впрямь собираться алкоголики, которые внаглую стояли и распивали спирт-ные напитки, отвечая всем приходящим и уходящим, что пришли в библиотеку, и незнают ли приходящие и уходящие, когда её наконец откроют. При этом алкоголикистрашно веселились, а жильцы мрачно торжествовали свою правоту.Анна Степановна, видя у дверей библиотеки такие удивительные картины, занемо-гла, стала часто отсутствовать, и кончилось вся эта поднятая мною история настолькоужасно, что я и сейчас, по прошествии стольких лет, не могу писать о ней спокойно:одним глухим осенним вечером какие-то негодяи вышибли дверь библиотеки, устро-или там безобразие, и библиотека сгорела.Приезжала пожарная команда.Начальник ЖЭКа, говорят, ходил лично объясняться с Анной Степановной и уко-ризненно втолковывал ей, что из-за её упрямства не только придётся закрыть би-блиотеку, но ещё и ремонтировать подвал снова, чего он, начальник ЖЭКа, уж никакот неё, Анны Степановны, не ожидал...Говорят, что после всего этого Анна Степановна разболелась всерьёз, отправиласьна полгода в больницу, и библиотека закрылась навсегда....Честно говоря, только встав взрослым, я в этой истории кое-что понял и сопоста-вил. Возможно, что-то я плохо помню. Возможно, моя борьба за то, чтобы открыливторую дверь в подъезде не так уж прямо связана с пожаром, и вообще происходила вдругое время. Но что-то осталось в памяти. Какое-то странное чувство горечи и вины.Став взрослым, я снова попробовал читать «Анну Каренину».«Все счастливые семьи счастливы одинаково...» — прочитал я с детства знакомыеслова.И тут же вспомнил подъезд, в который забегал с улицы. А выходил со двора.Да, нет теперь таких подъездов.А жаль. Очень жаль!  

  КОРИДОРНАЯ СИСТЕМА 

Откровенно говоря, мы с Колупаевым совершенно по-разному смотрели на окру-жающий нас мир.Иногда это бесило меня настолько, что я говорил своему верному другу:— Не будь ты такой здоровой дубиной, Колупаев, я бы тебя убил. Понял?Он довольно смеялся, а потом начинал выворачивать мне пальцы, больно щипатьза шею, откручивать уши и вообще вести себя по-свински....По-моему, это совершенно не мешало нашей дружбе. Точно так же не мешало ейто, что мой папа был главным инженером, а его папа — то ли рабочим, то ли масте-ром. У нас были одинаковые игрушки, одинаковая одежда и вообще всё довольноодинаковое, кроме роста и веса. Дружбе мешало только одно — наша разница вовзглядах на наше время.Не буду от вас скрывать, что я относился к окружающему миру с восторгом и вдох-новением. Иногда это вдохновение доходило даже до какой-то крайней степени поме-шательства.— Послушай, Колупаев! — говорил я. — Разуй глаза! Посмотри, какое сейчас вре-мя!— Ну какое? — спрашивал Колупаев угрюмо.— Сейчас отличное время, если хочешь знать! — горячился я. — Родился бы ты летна двадцать раньше, знаешь, какое бы было время?— Ну какое, какое? — наседал Колупаев.— Вот тогда бы ты узнал, какое! — орал я. — Тогда бы ты сам всё понял, без посто-ронней помощи!— Да не нужна мне твоя помощь, — отвечал Колупаев разумно. — Я и сам всё вижу.— Что ты видишь? Ну что ты видишь? Может, у тебя бревно в глазу и ты видишьтолько это бревно?— Сам бревно, — коротко отвечал Колупаев и прекращал на время дискуссию.Иногда моё отчаяние во время этих споров доходило до того, что перед моим вну-тренним взором вдруг начинали плыть какие-то цветные круги и бешеные галлюци-нации. То я видел Марата Казея, своего любимого пионера-героя с автоматом ППШна распахнутой груди. Я видел, как Марата Казея берут в плен гестаповцы и начинаютего пытать — больно щипать, откручивать уши, выворачивать пальцы... Дальше ониначинали с ним делать что-то такое, чего я уже не мог выдержать и закрывал наглухосвой внутренний взор. То я вдруг видел Юрия Гагарина на корабле «Восток» — ко-рабль, почему-то прозрачный, мягко летел над поверхностью голубого земного шара,овеваемый всеми земными ветрами, а под ним плескался океан и на суше жили про-стые мирные люди.На самом-то деле я видел перед собой не Гагарина и не Казея, а время. Это оно,время, слегка покачиваясь, текло перед моим внутренним взором. Плотное, блестя-щее, как вода в невесомости, оно переливалось сотнями деталей, подобно рыбьей че-шуе. И в этом плавном замедленном движении была удивительная свобода и в то жевремя постепенная закономерность: время становилось лучше!Не заметить этого было нельзя!Но Колупаев этого в упор не замечал.Что составляло содержание нашего времени? Концерты, Олимпиады, чемпионатымира и Европы по футболу, кинофестивали, встречи на высшем уровне, полёты в кос-мос... Но это так, если по газетам.Если не по газетам, тоже неплохо — то открывали рядом, практически на нашейулице новый магазин тканей, то маму посылали в командировку в ГДР, то папе дава-ли путевку в Крым, а он, между прочим, даже отказывался!..Однако факты были, в общем-то, ни при чем. Если сам человек не чувствует, непонимает, не ценит, в какое время он живёт — факты ему ровным счётом ничего недокажут. Ведь и для меня главными были не факты, а чувства.Достаточно было пройти по улице вечером, вдохнуть горячий воздух Москвы, что-бы поймать эти чувства. Чувства времени. У меня даже голова начинала кружиться отэтих чувств, когда вдохнёшь несколько раз подряд.На улице меня окружали мужчины в белых нейлоновых рубашках, женщины влёгких красивых туфлях, киноафиши с новыми фильмами, киоски с квасом и гази-ровкой, трамваи чешского производства, красивые башенные краны, продавцы яблоки укропа, малыши в колясках, а по праздничным дням — милиционеры в белых па-радных кителях...Даже машины (кроме грузовиков) были чисто вымыты и блестели.Мир вокруг динамично развивался и радостно гудел.Однако Колупаев умудрялся смотреть на мир по-другому. С какой-то другой, со-вершенно дикой для меня точки зрения.Больше того, он то и дело заводил разговор на эту неприятную для меня тему. Емудоставляло большое удовольствие мучить меня своим идиотизмом.— Ну, космос, космос. На палец намотать твой космос, Лёва! Что я, космонавтом,что ли, буду? Не буду, на фиг, им курить нельзя.— Дурак, — бледнел я. — Они же для тебя стараются, погоду узнают, чудила.— Пусть узнают! Мне всё равно какая погода. Дождь — я в беседку спрячусь! Снег— в хоккей играть буду. На палец намотать твою погоду! Опять же ты говоришь —квартиры. А мать говорит, в коммуналке было лучше жить.— А телевизор? — бледнел я.— На палец намотать телевизор тоже! — бубнил Колупаев упрямо. — Без телевизо-ра проживу. Там один Лёлик Брежнев. И новости дня. А фильм в кино посмотрю.— Ну ты чего, совсем, что ли? — выходил я из себя, до того он выворачивал мне ду-шу своей дремучей дикостью.— Да не в том дело, Лёва! — презрительно плевался Колупаев. — Ты меня слушай!Не в том дело, что телевизор, космос, квартира! Мне не надо твоё время! Я сам время!Я хочу, чтобы у меня что-то было, а не у времени!И замолкал надолго, шумно сопя и переживая.— Балда ты! — говорил я ласково и нежно, поглаживая Колупаева по широкомуплечу. — Если у времени ничего не будет, у тебя тоже ничего не будет!— Неправда! — говорил Колупаев глухо. — Неправда, понял?Тут наступал момент и мне умолкнуть и задуматься.Разрешить наш спор, короче говоря, никак не удавалось, пока однажды мы не ока-зались в одном странном месте.Произошло это вот каким образом.Если Колупаеву надоедало сидеть с нами во дворе, то он заставлял нас гулять попереулкам. Мы были как бы его почётным караулом.— Да никто вас не тронет! — насмешливо говорил он.Охваченные противоречивым чувством — страхом и любопытством — мы неохотнопокидали родной пятачок. В тот раз с нами пошли Сурен и хромой Женька.Старая деревянная Пресня, откровенно говоря, нам уже поднадоела.Конечно, в этих маленьких деревянных домиках было что-то загадочное — но Ко-лупаев в два счёта умудрялся разрушить всю загадочность одним грубым прикоснове-нием.— Вот, товарищи, обратите внимание! — говорил он гнусавым голосом экскурсово-да. — Перед вами здание девятнадцатого века. Памятник истории всё такое. Построенкупцом Брюхо-Сухо. В тыща восемьсот не помню каком году в этом доме наклал кучупоэт Пушкин.В жару у калиток по-деревенски сидели бабушки.— Ну чего, бабка, живёшь ещё? — орал Колупаев.— Живу, сынок! — отвечала бабка, пытаясь получше разглядеть Колупаева из-подруки.Мы смеялись неизвестно чему. Маленькие деревянные переулки спускались круток фабричной набережной. Там работал мой отец, и туда мне идти не хотелось — скуч-но, глухие корпуса, маленькие окошки.Мы лежали на пустырях, ковырялись палочками в золе кострищ, пытаясь угадатьоставленную печёную картошку, собирали железные пробки от бутылок. Это были на-ши монеты.Среди деревянных домиков и пустырей стоял дом, которого мы все почему-то боя-лись. На его глухой огромной стене с двумя «ложными» окошками был выложен год:1936-й.Когда-то кирпич был жёлтым или красным, но дом давно не красили, не ремонти-ровали, он закоптился и стал почти чёрным, вернее, просто грязным. Поэтому и годбыл виден с трудом.Его восемь высоких этажей казались гигантскими среди дореволюционных избу-шек и деревенских садиков.— Слабо зайти? — вдруг сказал Колупаев....Огромная дверь лязгнула пружиной и мы оказались в темноте.— Ну вот, — сказал Колупаев значительно. — А теперь я вам кое-что покажу.Он распахнул ближнюю дверь и вдруг мы увидели то, чего я никогда не забуду.Перед нами была не лестничная клетка, не парадный подъезд и не привычный дляменя заставленный барахлом предбанник с четырьмя дверями отдельных квартир.Вдаль уходил гигантский, невероятный коридор, по бокам которого сплошняком,одна за другой, торчали двери.— Коридорная система, Лёва! — сказал Колупаев, обращаясь именно ко мне. — Воттебе время, Лёва! Смотри! Вот видишь, какое время?Он толкнул меня в спину и неожиданно захлопнул за мной дверь.Сначала я очень испугался. Потом глаза привыкли, и я разглядел этот фантастиче-ский коридор лучше. В принципе, это был ничей коридор. В конце него была, очевид-но, громадная кухня. Но в то же время нельзя было назвать это место квартирой. Ско-рее, это была улица без названия.По коридору ехал малец на трёхколесном велосипеде, шла женщина с мокрой го-ловой, обмотанной полотенцем, ковыляла бабка с двумя луковицами в руках — но ни-кто мне не удивлялся, никто не спрашивал, кто я и откуда, что, собственно, и порази-ло меня больше всего.Опрометью я бросился вон.Колупаев хохотал, сидя на подоконнике между четвёртым этажом и чердаком.Сурен и хромой Женька смотрели из высокого окна вниз и молчали.— Они говорят... — хохотал Колупаев. — Они говорят... ой, не могу... они говорят,что это дом для туберкулезников.— Чего смеешься, — невозмутимо сказал Женька, по-прежнему глядя в окно. —Мне бабка говорила, есть такие дома для туберкулезников, кто в тюрьме сидел, онивсе такие. Вышел из тюрьмы, тебя в такой дом прописывают.— Да я сам в таком доме жил! — обозлился Колупаев. — Нет там туберкулезников.— Правда, что ли? — изумился Сурен.— Эх вы, салаги, — Колупаев спрыгнул с подоконника и стал плеваться. Он плевал-ся себе под ноги, длинно и смачно. Меня всегда от этого немного тошнило.— Есть дома генеральские, — разумно говорил Женька, не отрывая взгляд от окна,— а есть для туберкулезников. Какая разница?Все помолчали, не зная, что на это сказать.— А ещё есть второе метро, — вдруг заговорил Женька немножко тише.— Которое для Сталина вырыли? — делано-равнодушно переспросил Колупаев.— Сам ты для Сталина. Его ещё для Ленина рыть начали, но не успели. Потом пре-кратили, а потом, когда война началась, вырыли, но только все думают, что его выры-ли так, — Женька длинно провёл рукой вдоль окна, — а его вырыли так...И он показал рукой у себя над головой, а потом резко опустил её вниз, к полу.— Шахту, что ли? — изумленно спросил Колупаев.— Ну вроде того. И на каждом этаже целый город.— А это кто тебе говорил? — насмешливо переспросил Колупаев. — Тоже бабка?— Нет, отец. Он там работал. Там магазины, буфеты шикарные, стадион есть. Тамвсё не так вообще, как здесь, — мечтательно пробубнил Женька и вновь уставился вокно.Я думал, что Колупаев начнёт яростно спорить, но он отчего-то спорить не стал. Онзадумался и вдруг таким же тихим голосом сказал:— А говорят, от атомной бомбы не умирают. Если за стенкой спрячешься, ещё дол-го жить будешь. Говорят, только кожа на руках синяя становится. И пупырышки та-кие, типа звёздочек.— А у Берии, когда его арестовали, целый склад золота нашли, — опять загроб-но-тихим голосом сказал Женька. Я вспомнил, кто в моей жизни ещё говорил такимголосом: моя бабка, когда приезжала из деревни. Она всегда рассказывала мне передсном всякие ужасы.Теперь была моя очередь, но я не знал, что сказать.— Хватит, а? — жалобно попросил я. — Кому нужны эти ваши сказки?— Какие же это сказки? — спокойно возразил Женька. — Это не сказки. Это ты намсказки рассказываешь: про наше время, про космос, про квартиры. А мы тебе правдуговорим, как оно есть. Вот почему у Берии много золота было? Потому что он нас аме-риканцам хотел продать. Он сначала сделал так, что мы бомбу украли у американцев,секрет ядерного сгорания. А потом Сталин умер, а американцы ему миллион долла-ров предложили. За весь Советский Союз. Он уже успел половину взять в золоте идрагоценностях. Но ему Жуков не дал этого сделать. А потом Хрущёв Жукова посадил.Под домашний арест. Его даже в туалет водили с солдатом, боялись, что убежит. И од-нажды Жуков говорит этому солдату: что ж ты делаешь, что ж ты мне посрать недаёшь, чудила? И солдат его пустил одного. А Жуков посидел, подумал, и не убежал.Куда ему бежать, не к американцам же?— А ещё вот есть такой способ стать умным, — продолжал Женька. — Нужно ка-ждый вечер молитву одну про себя читать: Господи, спаси меня и сохрани, дай мнеума и избавь меня от врага дьявольского, чтобы он меня не смутил и в землю не опу-стил мои мысли.— А у нас в Ереване, — подхватил Сурен, — был такой дедушка Арам. Он говорил,что можно прожить до ста пятидесяти лет, если хочешь. Только нужно каждый денькупаться и не делать злое.— Да пошли вы, — вдруг сказал Колупаев и резко распахнул окно. Оно, как оказа-лось, не было закрыто на задвижку.Нам по щекам и по глазам ударил летний ветер, закричали птицы, облака огляну-лись на нас и вся наша Пресня, вся Москва открыла своё лицо.— Вот она, столица, — сказал Колупаев, сладко вздохнув. — Сверху-то красивая. Авнутри?Угрюмый дом за нашими спинами вдруг замолчал и перестал глухо греметь ка-стрюлями и отдаленно переливаться женскими голосами. Было совершенно тихо.И я всё понял про время.  

  КИНОТЕАТР «КРАСНАЯ ПРЕСНЯ»

Папа давал мне по воскресеньям целый рубль.Он оставлял его на кухне, на белом столе, а я брал этот рубль и уходил на детскийсеанс, когда родители ещё крепко спали....Билет на детский сеанс стоил десять копеек.Оставалось ещё целых девяносто.Это были какие-то дикие, сумасшедшие деньги. Я тут же начинал их копить.Копил деньги я, как правило, только в уме. Я прикидывал, что если каждое воскре-сенье откладывать ну хотя бы по шестьдесят копеек, то уже к концу месяца накопитсяцелая трёшница. Её слабый болотно-зелёный цвет приводил меня в такой трепет, что,воображая трёшницу, я замирал от страха.— Слушай, — взволнованно говорил Колупаев, глядя на мой рубль, — если у тебяотец такой добрый, ты давай копи... Копи давай, а там посмотрим! Может, новый мячкупим... И вообще.Особенно я любил, когда отец оставлял на столе железный рубль. Это была огром-ная тяжёлая монета, совсем не такая, как сейчас. Наверное, ему не хотелось носить вкошельке или в кармане эту тяжесть, и он с лёгким сердцем с ним расставался. Же-лезный рубль я нагревал в кулаке до такой степени, что он становился почти живым.Профиль Ленина, крупно и размашисто выбитый на лицевой стороне монеты — тожемне нравился.— Ильич! — уважительно восклицал Колупаев, глядя на профиль.Хорош был также и железный полтинник, оттягивавший карман не хуже рубля.Что касается бумажного, красивого, как рисунки Мавриной к русским народнымсказкам, с синими водяными знаками и словами «один рубль» на пятнадцати языкахнародов СССР — то как раз этот нормальный рубль я не любил. Он был какой-тослишком лёгкий, и я страшно боялся его потерять.— Ну хочешь, я понесу? — благородно предлагал мне Колупаев. Я отказывался.Плотная денежная бумага от моих рук становилось липкой.Что же касается идеи накопить приличную сумму денег — она всё время отодвига-лась куда-то вдаль. В чём тут было дело — я так до сих пор толком и не пойму. Внуши-тельные двадцатикопеечные монеты, строгие пятиалтынные — пятнадцать копеек,медная мелочь, крошечные зловредные копейки — все они как-то несуразно болта-лись по моим карманам, потеряв свой счёт и вес. Колупаев гораздо лучше меня по-мнил все наши расходы.— Подожди! — говорил он и вдруг останавливался как вкопанный. — Вот мы с то-бой воду пили в буфете. Забыл?..— Забыл! — обреченно говорил я.— А ещё ты мне денег на табак добавил! Забыл?— Забыл!— А ещё мы на трамвае заплатили! Тоже забыл?— Да ничего я не забыл!— Ну тогда всё правильно!...Однако порой отец неожиданно требовал финансового отчёта.— Сдачу принёс? — небрежно спрашивал он меня, когда я приходил домой как разк их позднему с мамой завтраку.Я обреченно разворачивал ладонь, и он так же небрежно кидал взгляд на разроз-ненные деньги, которые сиротливо лежали на ней.— Сходи-ка давай за хлебом! — вздохнув, коротко бросал отец.Если сдачи не хватало даже на хлеб, в разговор иногда вмешивалась и мама.— Ну вот послушай, — говорила она. — Ну вот ты взял у отца деньги. Он тебе за-чем-то даёт целый рубль, но это его дело. Ну вот ты взял эти деньги, что ты с нимисделал? Отвечай.— Я ходил в кино, — тихо говорил я. — Мы ходили в «Баррикады», там билет стоитпятнадцать копеек.— Так, — удовлетворённо кивала мама. — Что дальше?— Я заплатил за Колупаева, — ещё тише говорил я, — ему забыли дать деньги.— Так! — ещё громче кивала мама. — Забыли. Очень хорошо. Что дальше?— Мы ехали на трамвае.— Так!— Мы пили воду!— Так! Сколько всего получается?Я долго считал.— Сорок четыре копейки...— А у тебя?Я опять разжимал ладонь...— Марина, ну перестань, — ласково говорил папа, медленно забрасывая в рот кусо-чек яичницы. — Всё нормально. Я ему дал рубль. Пусть учится тратить сам. Пустьучится планировать свою жизнь.— Вот именно! — вспыхивала мама. — Пусть учится, а не только тратит! На! — онадобавляла мне на хлеб копеек десять-пятнадцать, я с облегчением летел в булочную ипокупал белый, чёрный и рижский, если был (как правило, не было)... Воскресныеденьги кончались. Я с облегчением вздыхал, ощупывая в кармане какой-нибудь по-следний пятак.Да, деньги уносились как ветер, как дым. Но это был сладкий дым и волшебныйветер.Если же деньги у меня оставались — я страдал. Я не знал, куда их деть, где их спря-тать. Перекладывал с места на место. Я боялся, что они провалятся в какую-нибудькарманную дырку и упадут навсегда за подкладку, поэтому лихорадочно и часто щу-пал край своей куртки.Отец подарил мне свой старый маленький кошелёк, куда влезал только рубль, сло-женный вдвое, но — я решительно отказывался носить его с собой. Наконец, раз ужденьги всё равно лежали на видном месте, я затевал с ними игру в «футбол» или в«рыцарей» на трельяже, на чёрном стекле — и в результате мама находила разбросан-ные монеты на полу, что приводило её уже в совершеннейшую ярость.— Я когда в институте училась, иногда всю неделю одну картошку ела! — угрожаю-ще говорила она. — А ты деньги по полу разбрасываешь? Негодяй!И захлопывала за собой дверь на кухню. В следующее воскресенье мне оставлялина столе сорок, тридцать, а то и всего лишь двадцать копеек — это папа уступал мами-ным требованиям.Увы, но поделать с собой я ничего не мог. Деньги разлетались в разные стороны,как какие-то вольные птицы, сами по себе....Но и отец ничего не мог поделать с этой своей странной привычкой. По воскре-сеньям — если обстоятельства складывались удачно — я опять находил на кухне веч-ный отцовский рубль. Бумажный, но чаще — железный. С Лениным.Все вышесказанное является только предисловием к моему основному рассказу.Сам же рассказ — как это видно из названия — будет о нашем местном кинотеатре«Красная Пресня».Это было здание грязно-жёлтого цвета с покатой крышей. В маленьком тесномфойе не было практически никаких удовольствий, кроме стакана сладкого лимонада уугрюмой буфетчицы, да и то пил я этот стакан всего один раз на вечернем сеансе, кудапочему-то попал вместе с родителями.По сравнению с вкусно пахнущими горками пирожных и бутербродов в ДК имениЛенина или с набором конфет и леденцов в «Баррикадах», по сравнению с баром,блистающим бутылками шампанского, вина и коньяка, с «живым» оркестром в«России» или «Художественном» (стареющая певица в концертном бархатном пла-тье, джазовые трубы, аккордеон и ударные) — этот наш «местный» кинотеатр могсчитаться просто откровенной забегаловкой.Неуютный, холодный зал с огромными, как в конюшне, дверями, до потолка, при-чём открывались они прямо на улицу, и через них входили и выходили время от вре-мя какие-то странные тёмные личности — этот всегда полутёмный зал со сквозняка-ми тоже ничего хорошего не предвещал.И тем не менее, мы ОЧЕНЬ любили этот кинотеатр....Любили за то, что в нём, как правило, крутили старые третьеразрядные фильмы,затёртые проекционными аппаратами до слёз, до треска, до сплошных бегущих свер-ху вниз пятен. Но что это были за фильмы!Только здесь на чудовищной афише художник кинотеатра никогда не считал за-зорным нарисовать дикую морду лошади, бандитскую ухмылку из-под шляпы и рас-плывающийся от дождя кольт в почему-то шестипалой руке....Только здесь, в «Красной Пресне», на утренних сеансах могли крутить подряд —друг за другом! — фильмы про индейцев немецкой студии «Дефа» (с культуристомГойко Митичем) или вдруг какой-нибудь случайно попавший в наш кинопрокат«Стадион Уэмбли»: абсолютно молчаливый, загадочный британский детектив с мол-чаливыми — опять же — сценами любви, во время которых зал погружался в тихое во-сторженное шипение, прерывание свистом.Только здесь мы могли посмотреть то, на что в других местах нас просто не пуска-ли — занудные и страшные японские саги о каратистах (типа «Семь самураев» или«Гений дзю-до»), великую «Золотую пулю» (здесь я смотрел её раза три), да ещё ка-кую-нибудь итальянскую муру с бесконечными поцелуйчиками и раздеваниями. Ро-дись я лет на десять раньше — много ещё хорошего мог бы показать мне этот мрач-ный, любимый и родной кинотеатр «Красная Пресня», но... Но наступала другая эпо-ха, и советский ширпотреб, которого становилось всё больше и больше — вытеснял сэкрана настоящее старое кино.Расположен был кинотеатр «Красная Пресня» на Мантулинской улице. Сейчас этострашно модное место: международная гостиница, Экспоцентр, эстакада, а раньшеулица была совсем пустая, тихая, и всех достопримечательностей — только и было чтостарый Краснопресненский парк культуры и отдыха... да ещё этот маленький киноте-атр.В соседстве с парком как раз и было его единственное преимущество. Возле огром-ных старых дверей клубились стайки подростков, собирались большие разношёрст-ные компании, стояли мужики с пивом. На пятачке возле касс, перед малой афишей,происходило планирование жизни, а это, как я узнал впоследствии, есть важнейшаясоставная часть нашего существования...Но это — по воскресеньям, в хорошую погоду.А хмурыми буднями сюда забредали также школьники и школьницы, чтобы отси-деть положенные полтора часа на киносеансе, а потом долго гулять, или даже катать-ся на лодке, есть мороженое, обниматься, громко хохотать и вообще жить в своё удо-вольствие.Были здесь и мамы с колясками, и пенсионеры с палочками, и собаководы с соба-ками, и просто всякий разный сброд.Парк собирал под свои кроны любителей праздности.И эта счастливая праздность отбрасывала ласковую тень на соседнее мрач-но-жёлтое здание с грязной афишей на боку.Однажды пошли мы смотреть в «Красную Пресню» что-то наше, знакомое, люби-мое — то ли «Золотую пулю», то ли «Верная рука — друг индейцев», а то ли вообщечто-то такое невообразимое, неожиданно выплывшее из глубин кинобудки, забытоетам киномехаником с незапамятных времён — с удивительным названием типа«Скупой платит дважды». Фильм был, как я помню, не просто хороший, а даже заме-чательный. Великий был фильм. Хотя и не помню какой.Мы с Колупаевым вышли из огромных дверей кинотеатра, переполненные разны-ми чувствами. Мы просто не знали куда их девать.Колупаев часто и глубоко дышал.— Нет, а как он этого! Как он этого! — бессвязно восклицал мой дорогой друг, раз-махивая в воздухе могучими ладонями. — Раз! Раз!Вдруг он остановился, переменился в лице и строго сказал:— Знаешь что, Лёва, ты, конечно, ничего такого не думай, но я, наверно, в Америкускоро уеду.— Как это? — испугался я.— Ну вот вырасту и уеду.— А...— Ничего не «а...» — скоро уеду, это точно.— А почему?— Почему? — Колупаев задумался ещё глубже. — Надоело мне здесь всё. По-мнишь, как он ему говорит: «Я вас ненавижу...»? Ну вот и я их всех ненавижу. Хочудышать полной грудью, короче.Я внимательно посмотрел в лицо своего любимого друга (сам он после столь от-кровенной тирады предпочел скромно отвернуться). О, как я его понимал!— Давай вместе, а? — тихо сказал я.— Давай... — с сомнением прошептал Колупаев.Мы стояли, обнявшись, как два брата. Лёгкий волнующий ветерок обдувал наширазгоряченные лица. В этот момент чья-то могучая рука легла на моё плечо.— Парень, дай двадцать копеек! — донёсся суровый мужской голос откуда-то свер-ху.Я поднял голову...И, как пишут иногда в таких случаях, подо мной разверзлись хляби земные. Вер-нее, я резко ощутил под ногами эти самые хляби — лучше и не скажешь — потому чтоколени мои отчего-то мелко задрожали и ватные ноги напрочь отказывались держатьослабевшее тело....Какой-то взрослый человек, в белой нейлоновой рубашке, сурово фокусировална мне нетрезвый взгляд.Негнущимися пальцами я вынул из кармана двугривенный и передал ему монету,как индульгенцию от всех своих прошлых и будущих грехов.— Иди, парень! — сурово приказал нейлоновый мужчина и присоединился к своимтоварищам, которые лениво и всё же с некоторой опаской смотрели по сторонам. —Иди, не обижайся...«Где Колупаев?» — вертелось в моей голове отчаянное восклицание. «Может, егоубили?». Колупаев, однако, стоял совсем недалеко, на другой стороне улицы, и отча-янно махал мне руками, делая какие-то знаки. Как выяснилось позднее, он предупре-ждал меня о том, что надо скорее убегать — но, увы, я не понял его жестов.Наоборот — я решил, что опасность уже миновала. Ничего более страшного, чемграбеж среди бела дня, произойти со мной уже не могло. И тут я вдруг увидел парнялет пятнадцати, который быстро шёл мне наперерез. Я оглянулся — вокруг былоопять-таки полно народа, все оживлённо о чём-то беседовали, и было совершенноочевидно, что все планировали свою жизнь.— Че, парень, деньги отняли?Он стоял передо мной, ласково и по свойски улыбаясь....И вместо того, чтобы подтвердить, ну хотя бы кивнуть, или просто промолчать —я кисло усмехнулся, вынул из кармана свои последние тридцать копеек (два раза попятнадцать) и показал их сочувствующему мне доброму человеку. Мол, всё в порядке.Не волнуйтесь, спасибо. У меня всё хорошо. Я ценю вашу заботу. Я тронут вашим уча-стием. Но не стоит об этом — не так уж всё плохо. Вот ещё тридцать копеек. Так чтовсё нормально. Я пошёл...Он протянул ладонь, продолжая улыбаться, и только тогда... я всё понял.— Не дам! — отчаянно захрипел я.Он ничуть не изменился в лице, только высоко поднял красивые брови.— А если по яйцам?..Потом он быстро разжал мои пальцы, крепко перехватив другой рукой кисть, взялденьги — и легко, не оглядываясь, убежал к своим....Я стоял на трамвайной остановке и... нет, я не плакал. Просто мне было холоднои противно, как бывает, когда внезапно заболеешь гриппом.Колупаев пытался как мог утешать меня.— Лёва! — говорил Колупаев тихо и убедительно. — Это же такое место! Это гиблоеместо! Гнилое! Здесь нормальные пацаны вообще не гуляют. Здесь одни шелепихин-ские, твари, понимаешь...— Шелепихинские, — страстно шептал мне в ухо Колупаев, — они же не люди. Дляних человеческая жизнь — копейка. Они же нас ненавидят, пресненских пацанов!Они, твари, людей похищают! И буквы «ПП» на спине вырезают. «ПП» — значит«Помни Пресню». В это кино если хочешь знать — вообще ходить нельзя! Я сюда, ме-жду прочим, вообще в последний раз хожу!— Ну и не ходи! А я буду... — вдруг упрямо и твёрдо сказал я Колупаеву каким-тосухим голосом.Он удивленно посмотрел на меня и без слов сел на трамвай.Ещё никогда в жизни мы не ссорились.Дело же было в том, что я совершенно не представлял себе, что скажу папе. Ну и,разумеется, маме.Если бы у меня оставалась ну хоть какая-то мелочь, можно было бы в конце кон-цов что-то наврать, что-то придумать — ну, скажем, что фильм был двухсерийный, би-леты почему-то дорогие, как на взрослый сеанс, ну, пришлось заплатить за Колупае-ва, и так далее...Это была почти правда, которую говорить всегда намного легче.Но говорить родителям настоящую правду — мне почему-то совсем не хотелось.Нет, с одной стороны это было бы так прекрасно — пожаловаться, облегчить душу,ярко и полновесно описать это зверское нападение, эту подлую выходку, а в конце до-бавить:— Я, кстати, знаю. Это шелепихинские. Они на спине вырезают два «П»: «ПомниПресню»... Мне ребята говорили.И папа сразу побежит в милицию, а на место происшествия пришлют розыскнуюсобаку. Ну или хотя бы одного милиционера с пистолетом. Он будет ходить по парку испрашивать меня скупо:— Этот? Этот?А я буду отрицательно качать головой.А потом вдруг мы встретим «этого» (не в нейлоновой рубашке, а того, красивого иподлого), и милиционер спросит меня:— Этот?Я посмотрю ему прямо в глаза и скажу тихо:— Нет, не этот...И пройду мимо.Вот с такими интересными мыслями и богатыми переживаниями я дошёл непо-средственно до своего подъезда и вдруг понял, что ничего родителям рассказывать небуду. Потому что в таком случае они уже никогда меня с Колупаевым, а тем более од-ного, не отпустят.У меня оставалось буквально несколько секунд, я всё осознал, всё представил себехорошо и ясно (как всегда всё хорошо и ясно представляет себе человек, у которогоосталось несколько секунд), нажал на звонок, а потом крикнул почти с порога:— Пап, а я за хлебом не пойду!— Почему это? — опешила мама.— Я деньги потерял. Целый рубль. Сразу.Я выпалил эти слова на одном дыхании, и мне мгновенно стало легче.Не буду повторять всё то, что было мне высказано тогда. Родительский консилиумпродолжался около часа. Мама была смертельно возмущена. Папа молчал и внима-тельно смотрел на меня. Он, видимо, чувствовал, что здесь что-то не так. Перехожусразу к принятым мерам и сделанным выводам.Я лишался карманных денег на два следующих воскресенья. Отныне рубль навсе-гда превращался в пятьдесят копеек, и с этим расточительством (мама в этот моментгневно взглянула на папу), будет навсегда покончено. Отныне я научусь считать день-ги и буду давать во всех своих тратах полный отчёт. Если же только это повторится(мама гневно взглянула на меня) — о всяких там развлечениях можно будет забыть доконца учебного года, а там будем смотреть на годовые оценки....В следующее воскресенье, рано утром, я встал в прохладных свежих сумерках ипрокрался на кухню.Железный рубль по-прежнему лежал на столе.Не веря своим глазам, я взял его в руку и приложил к щеке.Этот был тот самый юбилейный рубль с Лениным. Я даже грешным делом поду-мал, что папа, наверное, нашёл целый клад этих рублей. Или не клад, а просто чемо-данчик с рублями. Прийти в магазин с карманом, набитым железными рублями, па-па, конечно, не может — поэтому отдаёт их мне постепенно.Но тут же прогнал от себя эту мысль, как глупую и недостойную моего папы....Рубль лежал здесь на своём обычном месте безо всяких причин, явных и тайных,лежал без всякой логики, без рассуждений и намеков, он просто был, как был на светемой папа.Я понял это раз и навсегда, и никогда больше его не спрашивал о причинах стольупорной и непонятной щедрости.Хотя сейчас мне очень хотелось бы сделать это. Но папа, мой папа, уже не можетответить ни на один мой вопрос...Выйдя из дома, я тут же зашагал к кинотеатру «Красная Пресня» — в полномутреннем одиночестве, без всякого Колупаева.Путь мой лежал вниз, по Шмитовскому проезду, через «новые дома» — дома этистояли вокруг меня одинаковыми угрюмыми каре, и в каждом угрюмом дворике зажелезным заборчиком цвела угрюмая клумба.Здесь я как-то некстати вспомнил рассказ Колупаева о том, что на могилах убитыхманьяками детей вырастают обязательно синие гладиолусы неестественной величи-ны, и от запаха этих гладиолусов, (если нанюхаться их как следует), можно тоже от-дать концы.За «новыми домами» следовал поворот налево к Мантулинской улице, к кинотеа-тру и парку, и неприятные видения, так сказать, встали передо мной во всей своей от-вратительной красе.Я замедлил шаг и задумался (опять же если можно так выразиться) об особенно-стях того направления, куда неудержимо волокли меня сейчас мои бессмысленныеглупые ноги.Странным и опасным было это направление.О людях с Шелепихинского моста ходило множество страшных историй, и Колупа-ев был лишь одним из разносчиков этой заразы. В сгущающихся сумерках мы ча-стенько собирались в ветхой беседке и из темноты доносились голоса, которые страст-но хотели поведать об отрезанных пальцах, пропавших мальчиках, растерзанных де-вочках, кошельках из человеческой кожи и обедах в школьной столовой из человече-ского мяса.Почему народная молва наплела столько всяких небылиц о простом железнодо-рожном разъезде близ платформы «Тестовская» — мне лично сказать трудно.Однако же до сих пор я вздрагиваю, когда проезжаю эти и в самом деле неприве-тливые места, которые, однако, плавно переходят в замечательный Филевский парк, вуютную Горбушку, и в тенистые аллеи, плавно спускающиеся к Москва-реке.Именно близость реки с её пустынными берегами, обилие совершенно безлюдныхпустырей возле железной дороги и Западного речного порта, где стоят мрачного видабаржи и башенные краны, проржавевшие от дождя и ветра (особенно хороши онивидны как раз с Шелепихинского моста) — вероятно, и породили эти странные суеве-рия и народные легенды....Кстати, именно в этот день я наконец воплотил в жизнь папин завет, и положилжелезный рубль в старый кошелёк, который он мне когда-то подарил.Кошелёк лежал в кармане и непривычно топорщился. Я подошёл к кассе, купилбилет, сложил сдачу в кошелёк, и пошёл смотреть кино.В зале сидели одинокие люди. Показывали что-то неинтересное. Какую-то мело-драму, типа «И дождь смывает все следы».Рядом со мной сидела мама с двумя девочками и что-то им непрерывно шептала.Наверное, это был её любимый фильм, и она, как могла, объясняла двум девочкам егобогатое содержание. Я скучал и вертелся.Вдруг дверь на секунду открылась, и неуклюже пригибаясь в зал вошёл кто-то сулицы. Постояв секунду в проходе, этот человек вдруг сел рядом со мной. Я не виделего лица, но определил, что это был толстый молодой мужчина лет двадцати пяти. Отнего шёл какой-то едва слышный неприятный запах.Я пытался смотреть кино, как вдруг увидел, что его лапа (по-другому и не ска-жешь) ползёт к моему карману.«Кошелёк хочет вытащить» — похолодев, подумал я.И пересел на одно кресло. Ближе к женщине. Мужик пересел следом за мной. Иснова дрожащая лапа поползла почти по моей ноге.«Сиди тихо», — вдруг зло прошептал он. Запах от мужчины становился всё силь-нее и сильнее, и повинуясь чувству отвращения и страха, я снова пересел ближе кженщине и её девочкам — на соседнее с ними кресло.В сущности, это меня и спасло. Бросив неприязненный взгляд вбок, на меня и намужчину, женщина с девочками вновь что-то громко зашептала.Чертыхнувшись, мужчина встал и вышел из зала, чуть покачиваясь и хлопнув засобой дверью.Да, бывают в жизни такие удивительные совпадения — в то утро на скучном сеансев кинотеатре «Красная Пресня» я чуть не встретился с настоящим маньяком.Вероятно, это произошло совершенно случайно.Маньяки бывают разные. Позднее я выяснил, что в сущности, это просто несчаст-ные люди, с которыми всё-таки лучше никогда и ни при каких обстоятельствах невстречаться. В то утро я предпочел не спрашивать себя, за чем именно тянулась тол-стая потная рука и чем бы всё это могло закончиться.Но, повинуясь безотчётному чувству опасности, — сразу рассказал родителям обэтой встрече....После этого мои воскресные посещения кинотеатров стали редкими....Железный рубль исчез из моей жизни как-то незаметно и плавно.Но вот что удивительно — кинотеатр «Красная Пресня», в который мы с Колупае-вым ходить с некоторых пор просто боялись, теперь вызывает у меня только щемящеечувство любви и настоящей нежности.Лица людей, которые сидели в кинозале, были освещены синюшным светом экра-на. Темноту прорезал бледный луч проектора.А воздух был переполнен фантазиями и снами.Ни один из встреченных мною позднее кинотеатров не был так наполнен фантази-ями и снами, как кинотеатр «Красная Пресня». Мир загадочный и уютный, которыйвнушал мне абсолютно полное чувство безопасности и счастья — хотя и находился вместе довольно опасном.Но разве могут сравниться все эти опасности — с теми опасностями, которые ожи-дают нас за пределами кинотеатра «Красная Пресня»?Конечно же — нет......Прошло много лет, и старые советские деньги вдруг отменили.Я бросился искать по знакомым, по соседям, даже, по-моему, обращался в сберкас-су и к знакомой продавщице — однако железного рубля, разумеется, так и не нашёл.Все предлагали мне пятаки, трёхкопеечные монеты, в крайнем случае — пузатыедвугривенные и пятиалтынные.Но эти деньги уже не стоили ничего. Я бросил их все в железную банку и забыл....А вот цена на юбилейный рубль с профилем Ленина — остается неизменной.Но мне не хочется его покупать. Это будет слишком просто.Вдруг мне повезет, и я однажды тоже найду целый чемоданчик с большими итяжёлыми монетами? Как мой папа...Хочется в это верить.  

  НОВЫЕ ДОМА 

Трамвай останавливался и водитель сурово объявлял:«Шмитовский проезд.Гастроном.Новые дома...».— Послушай! — говорил я маме. — Объясни наконец: что значит «Новые дома»,если они всё-таки старые? Новые они или старые?— Но я же тебе объясняла, — вздыхала мама. — Они когда-то были новые. И вотсделали эту остановку. И вот её назвали — «новые дома». Опять не понял?— Ну понял, понял! — недовольно отвечал я и в который раз с недоверием огляды-вался по сторонам.Вокруг стояли одинаковые строения неопределённо-бурого цвета в форме ква-дратной буквы «П».Казалось, войдешь в какой-нибудь один двор — и уже никогда не выйдешь, будешьбродить, как заяц из журнала «Мурзилка». Заяц бродил в нарисованном лабиринте заморковкой.За одной буквой «П» стояла другая буква. За той — следующая. Налево, направо,вдаль, вдоль, вбок и назад — одни сплошные буквы «П». Дворы переходили один вдругой, растворялись как щёлочь в кислоте, вели тебя в неизвестном направлении.Одинаковые стены и одинаковые подъезды создавали головокружение.Буквы «П» поднимались на горку. Спускались к набережной. Уходили в даль све-тлую. Это было что-то особенное — Новые дома.В каждом дворике — клумба и качели. По стеклянным шахтам ездили старые лиф-ты. По подъездам гуляли сытые старые кошки. А дома при этом назывались«новыми»....— Ну, пойдём! — строго говорила мама.И мы шли.Мы шли мимо Новых домов бесконечное количество раз. Проходить диспансери-зацию, ставить пломбы, делать прививки, брать справки, опять ставить пломбы, про-верять у хирурга рахит, у ухо-горло-носа гаймарит, у невропатолога рефлексы. У тера-певта — желтуху.Ко всему прочему, маме приходилось водить меня на занятия к логопеду: в школея сразу начал заикаться и мучительно боялся отвечать у доски.Таким образом, дорога до детской поликлиники была тошнотворно-знакомой.Или знакомо-тошнотворной... Тошнота определённо присутствовала: каждый раз, ко-гда меня тащили по этой дороге, я начинал мелко и бессознательно трусить. А от это-го неприятного чувства меня всегда немного поташнивало.Приземистые четырёхэтажные дома смутно-бурого цвета, обступавшие со всех сто-рон буквой «П», ничего хорошего не предвещали. А вдруг меня заберут в больницу, авдруг будут резать живот, вырвут все зубы, заставят делать прогревание, засадят та-кой укол, что потом и не встанешь... Я смотрел на Новые дома, как на стены больнич-ного коридора, ещё мы только ехали на трамвае, а я уже чувствовал исходящий от нихзапах лекарств.Особенно я не любил в детской поликлинике две вещи — регистратуру и прогрева-ние.За стеклом в регистратуре сидела хорошая женщина.— Ну что я могу сделать? — ласково говорила она. — Я же не волшебница.Чтобы с ней поговорить, мама низко-низко наклоняла голову к полукруглому око-шечку, какое бывает только в поликлиниках и в кассах.— Ну, пожалуйста, — умоляла мама. — Выпишите, Серафима Андреевна. Мы поси-дим и всё. Вдруг кто-то не придёт. Вдруг останется время, и нас в конце примут.Но хорошая женщина Серафима Андреевна талончик на приём к специалисту ма-ме не давала.— Ну вот вы подойдёте, — ласково говорила она. — ещё кто-нибудь подойдёт. Амне потом что? Строгий выговор? Вы лучше заходите пораньше с утра. И я вам дамталончик в порядке очереди.И улыбалась красиво.Но не любил я регистратуру не только из-за окошечка с хорошей женщиной. Тамна полках хранили мою толстую карту, которая приводила маму в тихий ужас.— Ты не можешь прочесть, что здесь написано? — спрашивала она, нахмурившисьи поднося к моему носу раскрытую страницу. Но в торопливом почерке врачей я ни-когда не мог разобрать ни одной буквы.— Ну ладно, — мама опять начинала читать карту сама.— Это какой-то ужас! — стонала она. — Какие у тебя анализы! Это же умереть невстать!Маму смущало, что я болел сразу по всем фронтам — зубы были ни к чёрту, печеньшалила, дыхательные пути то и дело закупоривались.— Хорошо хоть с сердцем у тебя всё в порядке! — вздыхала она.У меня со многим было всё в порядке. Но мама этого не понимала. Ей казалось,что я слишком много болею.— Ты у меня какой-то ослабленный, — говорила она, с сомнением изучая моё ли-цо. — Какой-то жёлтый. Живой труп.Дома мама заставляла меня дышать над горячей картошкой, парить ноги, пить та-блетки, лежать с горчичниками, сидеть с колючим шарфом.И всё время что-нибудь есть.Зелень, свежие огурцы, малину, облепиховое варенье, сало, рыбий жир, куриныйбульон, жареную печень, мумиё и кожуру от апельсинов.Любое новое средство пробуждало в маме талант народного целителя.— Ну, посмотри, Сима, — весело говорила она папе. — У него сегодня совсем дру-гой цвет лица.Папа с сомнением смотрел на меня и тихо качал головой.— Залечишь, — односложно выражался он и мама начинала возмущаться, а иногдадаже кричать.— Ну, хорошо! — кричала она. — Если ты не веришь в этот способ, давайте вместедумать! Обратимся в платную поликлинику! Должен же быть какой-то выход! Не мо-гу же я всё время сидеть на бюллетене!Бюллетенем называлась голубая бумажка. На самом деле у неё было простое рус-ское название: листок нетрудоспособности.Я часто читал мамин листок нетрудоспособности. Врач выставлял в нём числа: спервого ноября по восьмое ноября, с восьмого ноября по пятнадцатое ноября...Это были дни, когда мама была не способна трудиться. Из-за меня. Я мечтал уни-чтожить свою карту. Но знал, что из этого ничего не выйдет.На обратной дороге, по пути из поликлиники, мы заходили в «Гастроном».Это был самый самый большой дом среди всех Новых домов. Мама совершала тамразные неординарные покупки.— Мама, зачем же тебе живая рыба? — тихо и потрясение спрашивал я.— Ты можешь немного помолчать? — так же тихо отвечала мама.Она сжимала меня за локоть и глядела умоляюще.— Я сейчас подойду! Только чек выбью и подойду! Постой в очереди! Ну хоть триминуточки... Ладно?...Наверное, вы прекрасно знаете, что такое очередь.Но вы наверное, а вернее, вы конечно не знаете, что такое очередь за мясом. Поку-патель в очереди за мясом не просто стоит и тихо ждёт. Он волнуется. Он переживаетза всех, кому нужно мясо. А потом сам подходит к прилавку и, например, говорит:— А без жира нет?Или он говорит:— Ну вообще! Одни кости!А продавец ему на всё это отвечает:— Не нравится — не берите!И у них возникает горячая дискуссия.Покупатель наседает:— Да что вы мне подсовываете!А продавец отбивается:— Не нравится — не берите!И очередь начинает немного гудеть. Одни гудят в защиту покупателя. Другие гудятв защиту продавца.Так гудят зрители на футболе. Так в унисон актёрской паузе сладко вздыхают теа-тралы.Покупатель в очереди за мясом, конечно, тоже переполнен разными чувствами.Он, например, говорит продавцу:— Мне вот нужно для второго! Я вот жаркое хочу приготовить! А вы что даёте? Су-повой набор?Но продавец молчит. Смотрит мимо него белыми глазами.Очередь перестает гудеть. И начинает вопить и колыхаться.— Не задерживайте людей! — кричат одни.— Что за безобразие! — кричат другие.— До обеда всего полчаса осталось! — заводятся третьи.Продавец гнусно ухмыляется и выжидательно смотрит на покупателя.— Ну, хорошо! — брезгливо говорит покупатель. — Дайте мне вот тот кусок... Нет,знаете что, лучше вот этот...— Тот или этот? — уточняет продавец.— Этот. Этот! — вопит покупатель.После чего грубый нехороший продавец пишет ему химическим карандашом ценумяса на обрывке оберточной бумаги. Скажем, он пишет ему — рубль восемьдесят две(1.82). И протягивает ему этот обрывок грязными и мокрыми от сырого мяса пальца-ми. И покупатель, совершенно раздавленный и оскорблённый в своих лучших чув-ствах, несёт эту драгоценную цифру в кассу. Потом он выбивает свой чек, сует его про-давцу и хватает завёрнутое в бумагу своё мясо, а потом дома, или прямо здесь, на спе-циальном таком шатающемся столике с алюминиевыми гнутыми ножками, внима-тельно разглядывает дико и прихотливо разрубленные мясные кости, из которых емуи предстоит делать своё выдающееся жаркое.К продавцу мясного отдела подходит скромно одетая пожилая женщина. Прощедаже сказать — старушка.— Сынок, — жалобно говорит старушка, — ну пожалуйста... Мне для котлеток.И только продавец избавляется от старушки, вырубив громадным топором для неёиз другого куска маленький постный кусочек — как на прилавок грузно наваливаетсябольшая женщина с большим подбородком и крупными яркими губами.— Вы мне, пожалуйста, вон тот окорочок покажите, — низким голосом просит она.— Вон тот, мне кажется, такой сочный-сочный. Как вы считаете?...Бедная мама! Как она порхала от одного отдела к другому, пытаясь всюду занятьочереди, всюду успеть, всюду протолкаться, протиснуться, ну а я испуганно взирал наэти её героические попытки.Она ставила меня в эти очереди, и я наблюдал великую жизнь Гастронома — с егомраморными ваннами, в которых плавала полуживая рыба, с его мясными отделами,где продавец в белом колпаке клоуна остервенело рубил бараньи рёбра, с его величе-ственными кассами, с его блистающими люстрами и густым слоем опилок на грязномполу.Из гулких железных люков выплывали как в сказке ящики с мороженой рыбой имешки с зелёной капустой, кто-то швырял синих цыплят и они летели по воздуху по-чти как живые, старушки вежливо уносили маленькие бумажные кулёчки с конфета-ми, а старики раздражённо гремели пустыми бутылками из-под кефира.Я смотрел и смотрел на этот великий Дом Еды, и голова начинала кружиться.— Мама, — говорил я, когда мы шли домой, нагруженные свёртками. — Скажи, за-чем ты покупаешь это сырое мясо?— Не говори пожалуйста ерунды, — отвечала мне мама.— Мама, ну зачем нам сырое мясо? — чуть не плача, уговаривал я её. — Я же таклюблю котлеты пожарские по двенадцать копеек. Или домашние шестикопеечные то-же люблю. Я люблю и пельмени русские. Я и сосиски люблю молочные. Или хочешь,свиные люблю. И особенно колбасу докторскую. Я, правда, ещё много чего люблю.— Ну и люби, — сурово отвечала мама. — А я знаю, что растущему организму нуж-но свежее мясо. Мне и доктор так сказала: жареная вырезка полезна для лейкоцитов.У тебя лейкоциты что-то не очень в последнее время.— Мама, ну какие лейкоциты? — продолжал чуть не плакать я. — А зачем тебе этидохлые караси? Кто их будет есть? Я терпеть не могу жареную рыбу! Я её вообще неем! Она же бьёт хвостом! Вот смотри, как бьёт! Как живая...— Она и есть живая, — мужественно отвечала мама. — Папа любит жареную рыбу.Он может есть её прямо с головой. В голове много всего ценного для организма. И во-обще прекрати разговаривать со мной на эту тему. Это очень хороший гастроном.Здесь прекрасный рыбный и мясной отделы. Здесь бывает дефицит. Здесь буженинадаже бывает. Здесь майонез всегда есть в баночках. Здесь всё самое свежее всегда, са-мое лучшее. Поэтому чуть-чуть надо постоять в очереди. Надо постоять чуть-чуть, а неныть. Вырастешь нытиком, ну кто за тебя замуж выйдет тогда?И смеялась звонко.Иногда Колупаев спрашивал меня строго:— Лёва, ты курил когда-нибудь? Только честно.И я признавался:— Никогда.— Ну и правильно! — восхищался мной Колупаев. — Завидую тебе, Лёва! Тебе ужене нужно бросать. Ты уже не куришь. А вот я никак не могу бросить. У меня вместолёгких одна чернота.— Ты что? — пугался я.— Я знаю, знаю, — скромно говорил Колупаев. — Мне врач рентген показала. Ещё,говорит, годик, и ты инвалид. А я вот что-то никак не брошу! Организм сопротивляет-ся.Колупаев важно вынимал из непонятного места жёваную-пережёваную сигарету,большим и указательным пальцами доставал пустой спичечный коробок с од-ной-единственной спичкой — и закрыв её воротником куртки, красиво прикуривал,так красиво, что я замирал от ужаса и восторга.— Что ты куришь, Колупаев? — с восторгом спрашивал я.— Ява явская, — небрежно отвечал Колупаев. — Второй сорт. Вот мне один Маль-бором тут давал затянуться. Это да.— А почему ты Явой не затягиваешься? — вежливо интересовался я.— Как это не затягиваюсь? — кашлял от неожиданности Колупаев. — Ты чего, с умасошёл? Я даже кольца пускать могу.И долго и с удовольствием пускал кольца.Мне, конечно, не нравилось, что Колупаев так вредит своему здоровью. Но я обо-жал вместе с ним табачный ларёк.Я любил его нежно и глубоко.Мы с Колупаевым подолгу могли стоять и изучать его маленькую уютную витрину.Наш любимый табачный ларёк был как раз неподалёку от Новых домов. НапротивГастронома. Туда мы добегали буквально за пять минут. А обратно шли долго.— Ты понимаешь, — убедительно говорил Колупаев, когда мы шагали назад, вверхпо Шмитовскому. — Ну вот, скажем, что такое Герцеговина флор? Ну да, внешнийвид. Упаковка. А содержание? Ведь это же папиросы. А стоят тридцать копеек...Колупаев копил деньги на табак. Иногда я даже одалживал их ему. То десять копе-ек. То пять. Он бывал мне по-настоящему благодарен.— Или взять для примера «Пегас», — говорил Колупаев, поднимая указательныйпалец. — Тоже тридцать копеек! Их, правда, сначала сушить надо. Но ведь это сигаре-ты с фильтром!.. Если уж папиросы, тогда бери «Беломор». Или в крайнем случае«Казбек», — советовал он на будущее.Но мне нравился только один сорт: сигареты «Лайка».Во-первых, они стоили всего двенадцать копеек. Во-вторых, были какие-то порта-тивные, крошечные, легко умещались в ладони.На них была нарисована симпатичная собачья морда. Вернее, на них была нарисо-вана маленькая белая собачка. Всю жизнь я хотел завести маленькую белую собачку.Мама не давала. Мама говорила:— Я с ней гулять не буду, понятно?Маме было некогда. Она день и ночь писала диссертацию. В этой ситуации у неё неоставалось времени даже на маленькую белую собачку.Я подолгу стоял у табачного ларька, изучал его внутреннюю жизнь. Стоял не пря-мо перед продавцом, а так, чуть в стороне. Как бы между прочим. Продавец иногдапоглядывал на меня, но ничего не говорил.К ларьку подходили мужчины и женщины. Женщины хмуро совали рубли, трёшкии пятёрки.— Блок «Примы»!— Блок «Столичных»!— Блок «Явы»!Все спрашивали:— А Ява явская?И недовольно хмурились, услышав ответ. Яву явскую продавали редко. Все сигаре-ты были фабрики «Дукат» — оранжевые «Краснопресненские», зеленоватый«Пегас», длинная чёрная пачка «Явы-100». И даже тёмно-синий солидный «Космос».Женщины покупали сигареты, как в магазине. И шли домой с сумками, куда вдо-бавок ко всему запихивали ещё целый блок сигарет.Я смотрел в их грустные спины и смутно жалел.Мужчины подходили совсем не так. Кидали мелочь небрежно. Шутили с продав-цом. Тут же у ларька, открывали пачку — медленными, волнующими меня движения-ми. Сжимали её в больших руках. Срывали тонкую целофанновую плёнку зубами. Не-уклюжими пальцами ворошили в блестящей фольге. Доставили нежную длинную си-гарету.Выпускали первый дым и глубоко вздыхали. Я понимал: сигареты помогают имдышать. Дышать глубоко и нежно. Чтобы воздух кружил голову.Но главное — мне нравился сам ларёк. Хотя в нём вообще-то продавали всякуюмелочь, ерунду.Пластмассовые разноцветные мундштуки. Расчёски. Тугие пачки махорки (ни разуне видел, чтобы их кто-нибудь покупал). Трубки. Подарочную коробку сигарет«Столичные». В коробке двадцать пачек с разными картинами: то богатыри, тоАлёнушка, то Университет, то Кремлёвская стена. Игральные карты. Зажигалки.Это был удивительный ларёк — в нём продавались странные и никому не нужныевещи. Бумага для самокруток. Железные напёрстки. Пластмассовые клипсы. Трубоч-ный табак «Капитанский».Если бы я был богачом, казалось мне, то я бы купил в этом ларьке всё сразу. Какдревний индеец. И долго-долго рассматривал. Но я не был богачом.Короче говоря, однажды я очень сильно попросил Колупаева купить мне «Лайку».Он долго меня отговаривал.— Да не могут сигареты стоить двенадцать копеек! — говорил он убежденно. — Этогадость, Лёва! Если тебе так нравятся собаки — бери сигареты «Друг». Там и фильтрполучше. И качество... Хотя, между нами, тоже барахло.Но я твёрдо стоял на своём. И Колупаев сдался. Его в ларьке уже знали. Густым го-лосом он говорил: «Для папы. Он болеет». И ему с некоторой ухмылочкой продавалисигареты.Колупаев протянул мне маленькую, портативную пачку с белой собачкой, котораялегко уместилась в ладони.На ватных ногах я вошёл в первый попавшийся двор. Следом за мной шёл Колупа-ев и воровато оглядывался.— А ты не умрёшь? — сказал он, с сомнением глядя на меня.— Сам ты умрёшь, — машинально ответил я. Губы и язык плохо слушались. Былоочень страшно. Одно поддерживало мой боевой дух — белая собачья морда на пачке.Колупаев помог мне вскрыть «Лайку».— Кто же её курит? — всё пытался вспомнить он. — Милиционеры, что ли? Нет. Непомню.Я стал доставать сигарету.— Давай уж раскурю... — грубо и с каким-то плохо скрытым чувством вины сказалКолупаев, вырывая у меня из рук маленькую белую палочку с белым фильтром. —Вот, учись, пока я жив.Колупаев вдруг закашлялся, выплюнул дым и сказал мне, протягивая сигарету:— Гадость! Кто же её курит? Водопроводчики, что ли? Не помню.Я закрыл глаза, сжал губами «Лайку» и сделал глубокий вдох, как в поликлинике,когда врач говорит: «Не дышать!».В эту секунду мир впервые в моей жизни по-настоящему, заметно для глаза, по-качнулся на своей оси....Конечно, бывали и прежде у меня головокружения, слабости и даже обмороки.Особенно в поликлинике.Но никогда прежде мир не чернел так вдруг и не сползал набок так мгновенно.На освободившемся месте перед моими закрытыми глазами встало большое ра-дужное пятно. Тут меня кто-то очень больно ущипнул за шею.— А! — закричал я и начал кашлять.Я кашлял так долго, что меня вырвало. Вы уж простите мне эту некрасивую по-дробность. Меня вырвало на какие-то чахлые кусты, в которых сидело две старых тол-стых кошки. Кошки отпрыгнули и воззрились на меня с изумлением зелёными глаза-ми.— Ты что, дурак? — шипел за спиной Колупаев. — Ты что, псих? Разве можно сразузатягиваться? А если бы ты помер? А если бы тебя на «Скорой» отвезли? Я тут вообщене знаю что бы делал... — Колупаев вдруг как-то странно на меня посмотрел.Но мне уже было хорошо.Некоторым людям в критические моменты почему-то везет. Двор в момент моеговнезапного позора был абсолютно пуст. Кошки, понюхав мои штаны, снова деловитозалезли в низенькие кусты.Отдышавшись, мы сели на лавочку. Колупаев зашвырнул «Лайку» куда-то далековслед за кошками.— Ну что, попробовал? — зло сказал он.Я понял, что мы с Колупаевым оказались внутри Новых домов, в каком-то из этихбесконечных дворов, которые образуют загадочный квадратный лабиринт.Я почувствовал себя зайцем, который гонится за морковкой. Быть зайцем былогрустно. Никуда идти больше не хотелось....Добрая бурая стена надвигалась на меня, как большое ватное одеяло, стремясьукрыть до самого подбородка. Стена двигалась вместе с подъездом, из которой бокомвылезал одноногий инвалид с собакой на поводке. Над подъездом в раскрытом окнеженщина мыла окно. Она висела на третьем этаже, вцепившись в раму и рискуя рух-нуть на асфальт вместе с железным ведром и тряпкой. Из окна пахло влажным запа-хом мокрой тряпки, и той же мокрой тряпкой вдруг запахло небо над головой, и тотже запах мокрой тряпки — живой и терпкий — шёл из Гастронома, который пряталсяза бурыми стенами Новых домов, и от старой лавочки, на которой сидел мой друг Ко-лупаев, и даже от него самого...И я вдруг почти ясно подумал о том, что запах этот — наверное и есть запах взро-слой жизни. И весь двор вдруг поплыл куда-то, вместе с голыми ветками тополей икусками холодного солнца, которые вываливались через крышу прямо мне под ноги....Пока я делал это странное открытие, на какую-то долю секунду, я вспомнил по-чему-то и полукруглое окошечко регистратуры, из которой достают мою пухлую кар-ту, и загадочное лицо продавца в мясном отделе, и равнодушный голос медсестры изфизиотерапии, и все-все мои будущие очереди, будущие анализы, будущие неприят-ности и обязанности — показались вдруг нестрашными. А точнее, терпимыми.«Вытерплю», — отчего-то решил я и окончательно успокоился.— Ну ты даёшь, — взволнованно сказал Колупаев. — Реветь-то зачем?Он больно взял меня за локоть и куда-то повёл.По дороге Колупаев сурово объяснял:— От тебя с непривычки табаком знаешь как будет разить? Хотя ты практически ине курил. Я вот курил, а от меня табаком не будет разить. Потому что привычка.Он завёл меня в маленькую булочную, и вдруг в его руке появился бумажныйрубль. Я никогда не видел у Колупаева таких больших денег, и очень удивился. Он ку-пил пакет леденцов, и заставил меня съесть все.— Ты что? — сначала изумился я.— Ешь, Лёва! — прикрикнул Колупаев и снова посадил на знакомую лавочку.Леденцы оказались страшно сладкие и липкие. Я давился ими, жевал, выплевы-вал, выкидывал тайком под лавочку, но Колупаев не отпускал меня, пока пакетик некончился.— Так... — деловито сказал Колупаев, окидывая меня цепким взором. — Вроде ни-чего, отбило маленько. Кто же курит эту «Лайку»? Хоть убей, не помню... А! — вдругозарило его. — Эти! Железнодорожники!Успокоенный и даже умиротворенный, Колупаев бережно вёл меня под руку вверхпо Шмитовскому проезду.— Если мать чего заметит, вали на меня, — сурово объяснял он. — Мол, большиеребята стояли, курили, Колупаев к ним подошёл, а я нет. А почему, мол, от тебя пах-нет — так, скажи, это... запах легко на человека переходит. На одежду переходит. Набрюки. Понял, нет?— Понял-понял, — шептал я.Не знаю, что именно искала мама в «сталинском» Гастрономе, но сейчас я думаю,что она была совершенно и во всём права. Всё, что было нужно для моего слабого здо-ровья, там нашлось. И богатая йодом капуста морская, и икра зернистая, и вырезкаговяжья, и рыба сом, богатая фосфором. Где-то в этих удивительных продуктах таил-ся эликсир, спасший моё хилое тело.Иногда во сне я как бы вижу маму, шагающую по облакам с этими сумками — в од-ной сумке сырое мясо, в другой — живая рыба.Ну вот и всё пока — про Новые дома.  

  ЧЁРНОЕ СТЕКЛО ЖИЗНИ 

Было у нас дома трюмо — высокое такое зеркало и под ним столик на ножках. Кра-сивое зеркало, хотя стояло в коридоре. Все перед ним любили подолгу находиться, да-же папа. Папа перед ним причесывался такой маленькой расчёсочкой.— Знаешь, как твоя причёска называется? — кричала ему мама.— Ну? — притворно-хмуро спрашивал папа.— Внутренний заём!Мама начинала хохотать и бегать по квартире. Папа за ней.Удивительное, скажу вам, ощущение — когда два таких больших человека бегаютпо квартире. Страх и ужас. И в то же время весело. Но случалось это, конечно, крайнередко. И кончалось всегда одинаково: меня отсылали в другую комнату.Хотя ничего особенно сверхинтересного я лично на голове у папы не наблюдал.Умеренная такая лысистость. Типа — как у меня сейчас.А мама не только подолгу стояла, но и подолгу сидела перед этим трюмо.Стоя, она рассматривала себя в платье или в пальто, особенно в новом. Сидя —украшала лицо.А иногда просто так... сидела и смотрела на себя. Это занимало у неё больше всеговремени.— Не устала? — спрашивал папа ехидно.— Отстань! — говорила она, как бы не слыша, и продолжала смотреть в тёмное зер-кало.— Мама, ты чего там смотришь? — испуганно спрашивал я.— Смотрю, как годы летят, — непонятно отвечала мама....Хорошо это зеркало было именно тем, что стояло в коридоре. А в коридоре, какизвестно, света мало, потому что нет окна. Полумрак. Зеркальное стекло от этого при-обретало слегка матовый, странный оттенок. Как будто внутри у зеркала была темно-та. Может, в эту темноту мама и смотрела, не знаю.С другой стороны, сидеть в коридоре ей было неудобно. Особенно утром, если хо-чется посидеть перед зеркалом после сна, в халате. По ногам дует. Все мимо тебя хо-дят в ванну и туалет.— Какая же у нас квартира маленькая! — жаловалась мама. — Даже зеркало и то вкоридоре стоит. Ни черта не видно. По ногам дует. И вы ещё толкаетесь.Папа же был к этому обстоятельству совершенно равнодушен. Ну, а я...У меня с этим зеркалом была связана своя, не то чтобы тайна, но история.Довольно длинная история. Прямо-таки эпопея.В отличие от всех остальных известных мне людей, я в зеркало смотреть не любил.Уж очень мне не нравилось своё лицо. Особенно в первые годы сознательной жизни.Мучили веснушки. Не хватало волевого подбородка. Торчали уши. Ну, в общем,обычная ситуация.По-настоящему интересовала лишь та темнота, которая угадывалась в зеркальномстекле. Темнота была не снаружи, а внутри. Как третье измерение. Моё зеркальное от-ражение словно проваливалось в какое-то ущелье.Ухало в бездну. Падало с обрыва. И я с интересом следил за этим процессом.В коридоре пахло гуталином. Старыми газетами. Стельками. Папиным болонье-вым плащом. Моими ботинками. Дождём от маминого пальто и зонтика.Помимо использования по прямому назначению, в трюмо держали всякую кар-манную мелочь. Ненужные ключи, лотерейные билеты, какие-то отвёртки, ножницы,дикое количество оторванных пуговиц, счета из прачечной, мамины записки: «Лёваи Сима! Ешьте суп из холодильника! Не съедайте всю селёдку! Это вред-но!», ну и прочие предметы, которые я уже не могу вспомнить и перечислить.Кроме того, попадались среди этих мелочей и монетки достоинством в одну, три,пять, десять и пятнадцать копеек. А то и двадцать. Мама не любила носить мелочь,потому что она рвёт карманы и падает за подкладку. Потом доставай.Папа говорил:— Марин, у тебя деньги даже в кошельке не держатся, не то что в руках.У папы был хороший кошелёк на защёлке, там он держал свёрнутые в квадратикрубли и монетки на всякий случай. Крупные купюры лежали у него в портмоне, вовнутреннем кармане пиджака. А кошелёк для мелких денег — в плаще.Надо сказать, что монетки были папе совершенно не нужны. В магазин он не хо-дил, в прачечную тоже. Ездил на персональном автомобиле «Волга».Монетки до зарезу нужны были именно маме, потому что в любом магазине на неёистошно кричали кассирши:— Женщина! Найдите мелочь! Не может быть, чтоб у вас не было мелочи!А мама кричала в ответ:— Нету у меня мелочи! Ну что я могу сделать!А кассирши кричали в ответ:— Да как же вы ходите в магазин без мелочи! Взрослая женщина, а ходит без ме-лочи!А из очереди кричали:— Да что там у вас происходит! Прекратите безобразия!...И вот такие концерты каждый раз случались с нами в магазинах, куда нас с ма-мой частенько заносила наша судьба. И тем не менее, мелочь мама аккуратно выкла-дывала на трюмо. Чтобы не рвался карман и не падало за подкладку. Потому что папаподарил маме такой кошелёк: из крокодиловой кожи. Но со слабой молнией. Молнияпорвалась и мелочь в кошельке не держалась.А почему я так хорошо знаю всю эту историю — вы, наверное, уже догадались.Мама иногда подозрительно смотрела на меня и спрашивала:— Мелочь есть?На что я всегда честно и прямо отвечал:— Мне ваша мелочь не нужна!И верно. Не было у меня склонности к такому интересному занятию, как собира-ние денег. А была у меня склонность к совершенному другому занятию.Вот тут-то и начинается моя история. Можно сказать, эпопея....А для всяких баночек-скляночек, духов и пудры, кремов и губной помады, длязапонок-колечек было ещё вставлено в это хитрое немецкое трюмо такое толстенноечёрное стекло. Под стеклом образовывалась ниша, где вечно что-нибудь исчезало. Всеуже знали, что бывает, если засунуть что-нибудь под чёрное стекло, где ничего невидно. Называли это место как-то даже неопределённо.— Куда ты положила мои запонки? — кричал папа.— Туда!— Я же тебе говорил, чтобы ты ТУДА ничего моего не засовывала! — раздражалсяпапа, делая ударение на последнем слове, и долго шарил под чёрным стеклом, черты-хаясь и лазая коленками по полу.При переезде на новую квартиру с этим стеклом вечно была морока. Тяжёлое, какдворницкий лом. Да ещё хрупкое. Да ещё чёрное — царапины видны. Но пока до пе-реезда было далеко.По этому чёрному стеклу я и гонял упомянутые монетки. Сначала гонял простотак, без смысла. Бумц-бумц. Весело. Приятно. Отдых для души. Потом придумал пер-вую игру — хоккей. На большее ума, наверное, не хватило.Монетка стоимостью одна копейка — шайба. Монетки по пятнадцать копеек —хоккеисты. Чёрное гладкое стекло — лед. Воротами служили железные скобочки, вкоторые было вставлено стекло. Идеальные были условия. Играй — не хочу. Техникаигры такая. Вбрасываешь шайбу. Отдаешь пас. Второй удар по воротам. Не попал(или вратарь помешал) — начинает та команда, к которой копейка ближе.Мама приходила от этих игр в тихий ужас. Правда, выражался он у неё довольногромко.— Когда-нибудь ты займёшься делом? — кричала она из большой комнаты, торо-пливо переодеваясь, чтобы начать готовить ужин.— Каким делом? — обиженно кричал я в ответ.— Не знаю каким! — кричала она. — Обычным нормальным делом, которым зани-маются мальчики. Клей модель танка! Собирай конструктор! Занимайся в кружке!Ходи в изостудию! Ты же от всего отказываешься... Ты даже книжки перестал читать!Прочёл, видите ли, Льва Толстого и всё, освободился на всю жизнь!Я затихал как мышь.Больше всего на свете я боялся, что меня опять начнут записывать во Дворец куль-туры Павлика Морозова.Мама между тем в припадках бессильного гнева угрожала мне то бальными танца-ми, то клубом интернациональной дружбы, то даже зоологическим кружком....Впрочем, модель танка у меня всё-таки была. Танк стоял на книжном шкафу,угрожая миру своей полуотвалившейся пушкой. Его когда-то начинали клеить Колу-паев с Суреном, но потом, увидев моё прохладное отношение к модельному делу, онисурово заявили, что работать на меня не нанимались и посылают меня с моим танкомк чёрту.К танку я иногда подходил и смотрел в его дуло. Танк был пыльный и нестраш-ный, но увидев меня, он как бы сощуривался, готовый выстрелить в лицо. Играть внего совершенно не хотелось....Правила же игры в монетки я с годами усложнял.Вначале вместо двух игроков в каждой команде стало три. Затем появились врата-ри по десять копеек. Потом я начал прилеплять к монеткам крошечные кусочки пла-стилина, чтобы каждая команда имела свою форму.Я проводил чемпионаты мира. Заполнял таблицы. Записывал в квадратики счётматчей. Монетки аккуратно прятал в выдвижной ящик трюмо.Все это славное занятие отнимало у меня довольно много времени. Час. Два. Ино-гда и больше.Если я болел и не ходил в школу, хоккей на чёрном стеклянном льду продолжалсяцелый день с перерывом на обед. Иногда и на обед времени тоже не оставалось.Если мама и папа вечером уходили в гости или в кино, я выключал телевизор, за-крывал учебники и устраивал игры по круговой системе. Финляндия играла с Кана-дой, Швеция с СССР и так далее.Примитивность тактики меня не смущала. Главное — чтобы монетки проявили ха-рактер. Силу духа и волю к победе.«Вперёд! Вперёд!» — шептал я пузатеньким игрокам в одинаковой форме.Мама, однако же, нещадно боролась с этой запрещённой в нашем доме игрой, врезультате которой деньги «валялись по всему полу», стекло «царапалось», а я рос«неисправимым балбесом».В частности, она сажала меня под домашний арест...— Ещё раз увижу, как ты этой глупостью занимаешься, — говорила она доволь-но-таки зло, — вообще на улицу не выпущу!Помню, я дошёл до такого состояния души, что угроза домашнего ареста на менясовершенно не действовала. Живая жизнь за окошком привлекала куда меньше, чемпридуманная под моими руками. Некоторые монетки я стал различать по году выпус-ка. Одни были шестьдесят третьего, другие шестьдесят первого. Некоторые — шесть-десят седьмого, то есть совсем молодые.Я стал узнавать игроков, придумывать им имена. Поскольку от трения и от моихприкосновений монетки нагревались — ощущение, что они какие-то живые, поройпереполняло меня настолько густо, что я начинал переживать, болеть, подыгрывать,или напротив сопротивляться — настолько по-настоящему, что порой почти плакалот обидного поражения или радовался победе, так что сердце выпрыгивало из груди,словно ненормальное.По-настоящему боролся с этой игрой только один человек — мой папа. Он ничегоне говорил и даже меня не ругал. Но когда до него доносились отголоски наших с ма-мой скандалов, он молча подходил к трюмо и выгребал и «оттуда» и «отсюда» всюмелочь до последней копеечки.— Играй на свои! — говорил он мне коротко, пряча деньги в аккуратный малень-кий кошелёк с защёлкой.Любимые игроки навсегда исчезали в папиной ладони. До следующего раза, покамоя мама, выбегая из дому второпях, не выкладывала машинально монетки из карма-на на чёрное, гладкое стекло....Иногда я ощущал странное дыхание на затылке. Казалось, в затылок дышит моясобственная совесть или моя собственная жизнь (что в сущности одно и то же).Помню эти минуты. Чёрный страх перед мамиными звонкими шагами струитсячерез входную дверь. По лбу течёт пот и по спине бегают мурашки.— Вот сейчас доиграю! Только одну игру! — шепчу я сам себе в забытьи.Но всё продолжалось снова и снова...Я находился так близко от зеркала, что не мог в него не смотреть. В полутёмномтрюмо отражался какой-то человек. Я или не я? Быстро и часто я вглядывался туда.Куда? Я и сам не знаю...Дело в том, что при взгляде на себя в зеркало, мы невольно приобретаем опре-делённое выражение лица. Словно бы разговариваем сами с собой.Вот подойдите сейчас к зеркалу и внимательно посмотрите.— Ну, что? — говорите вы себе строго. — По делу пришёл или сказать чего хочешь?Давай, выкладывай!...Я же в минуты игры припадал к зеркалу так близко, что как будто проваливалсяв него, скользя в темноте по невиданным просторам и океанам.Мне было страшно, я задыхался, но игра продолжалась.Монетки стучали. Тёмное зеркало смотрело на меня в упор.Потом я ещё придумал «турнир рыцарей» достоинством по двадцать копеек, кото-рые со страшным стуком вышибали друг друга с чёрного стекла жизни. В пузатой ци-фре 20 и гербе Советского Союза с серпами и колосьями на земном шаре — и впрямьбыло что-то средневеково-могучее. Не разжимая губ я трубил в английский рожок по-зывные состязания и восторженно гудел вместо простолюдинов и слуг.Но приятнее всего было стонать и кричать после нанесённого удара.— О!!!— Я убью вас, сэр!— Чёрт побери!...Потом наступил новый исторический этап.Рыцари и футболисты вдруг начали дико враждовать между собой. Объединив-шись, футболисты втроём-вчетвером нападали на одного рыцаря. Он отбивался какмог. В чёрной скользкой тишине футболисты лупили пузатого и даже случалось уби-вали совсем. Рассердившись я хватал их в горсть и швырял на пол, навсегда лишаяправа ступать на чёрное стекло жизни.Между тем, игра превратилась в такую сильную привычку, что отучиться от неё яуже не мог. Изо дня в день повторялось одно и тоже. Рано или поздно наступал такоймомент, когда я вновь садился на колени и начинал игру.— Ну что с ним делать? — спрашивала мама.— Пусть играет, — скупо говорил отец. — Дуракам закон не писан.Прошёл третий, четвёртый, пятый класс.А я всё никак не мог отучиться играть в монетки.— На что ты тратишь своё время? — уговаривала меня мама. — Тебе же скоро в ин-ститут готовиться...Я пожимал плечами и уходил в свою комнату. Мне и самому было стыдно. Но чёр-ное стекло жизни и тёмное стекло зеркала тянули меня к себе так же властно, как ираньше.Кончилось всё довольно внезапно.Когда у нас в гостях были тётя Роза, дядя Юра и сестра Лариска, произошёл не-счастный случай. Пухлая Лариска, постеснявшись зажечь свет в прихожей, принялачёрное стекло за твёрдую поверхность. И села на него, чтобы зашнуровать ботинки.Стекло лопнуло ко всеобщему ужасу.Мама не могла скрыть отчаяния.— Боже мой! — повторяла она. — Боже мой!— Марина, я тебе всё сделаю! — басил дядя Юра.— Да где ты такое найдешь... Оно же чёрное! — чуть не плакала мама.Тётя Роза и Лариска подавленно молчали.И только папа вдруг взглянул в мою сторону.— Кончился твой хоккей! — сказал он мне тихо, так, чтобы никто не услышал.Удивительное дело, но единственным человеком, который нисколько не расстро-ился от этой потери, был именно я. Я испытал правильное и слегка противное чувствоосвобождения. Так бывает, когда тебя пронесёт или вырвет.Папа аккуратно вынес расколовшееся на два куска чёрное стекло жизни на помой-ку. Трюмо превратилось в «черте что» — как сказала мама — под зеркалом виднелсяпотрескавшийся и пыльный провал. В нём сразу нашлись позапрошлогодние билетына ёлку, которые мы искали, по-моему, дня три. И целая куча маленьких монеток.Я посмотрел в знакомое и незнакомое зеркало, лишившееся своей важной подзер-кальной части, и увидел перед собой что-то странное.Зеркало было гладкое, ровное, без всякой черноты.Довольно взрослый парень смотрел на меня выжидательно и виновато.Приблизив нос к самому стеклу, я дыхнул....И увидел, как кто-то беззвучно и бесповоротно падает в темноту. В ту самую тем-ноту, откуда много лет приходили ко мне странные гости с цифрами на круглой спи-не.  

  ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ! 

Вы прочитали или пролистали рассказы о том, как мой друг Лёва жил в дет-стве.Естественно, каждый человек задаст после этого себе вопрос: чье это дет-ство? И был ли этот Лёва? И не выдаёт ли автор себя за этого Лёву? И если вы-даёт, то с какой целью? Может быть, с целью прославиться или лёгкого обогаще-ния?.. Или просто обманывает, из любви к искусству?...Писатели всегда очень уклончиво отвечают на подобные вопросы. Очень онине любят, когда их об этом спрашивают. Но я не простой писатель, даже в ка-ком-то смысле необычный, и я вам честно всё расскажу.Писать эту книжку я начал очень давно, лет двадцать пять назад. Однаждылет двадцать пять назад я заболел гриппом, но не сильно. Порывшись в ящике сто-ла я достал общую тетрадь по предмету «Обществоведение», вырвал первые не-сколько страниц, на которых были записаны конспекты по этому предмету, и на-чал писать простым карандашом воспоминания о своём старом доме на Пресне и освоём дворе.В голову закрадывалась осторожная мысль: зачем это я, такой ещё в сущностинеокрепший ум, а уже пишу воспоминания? Не рано ли?Но я настолько любил свой старый дом на Пресне, свой двор и то время, когда ятам жил и гулял, что мысль эту я гнал от себя, как ненужную и несносную.Я исписал полтетради. Потом начал показывать некоторым друзьям и девуш-кам. И о чудо! Несмотря на то, что все они признали мою тетрадь невыносимогрустным произведением, всем она очень понравилась, и все превозносили меня донебес как будущего знаменитого писателя.Уже тогда я понял, что в качестве писателя мне легче будет решить некото-рые проблемы с девушками, которые никак не решались. Например, никак в то вре-мя не решалась проблема лёгкого, но интересного разговора, который с девушкаминеобходимо регулярно заводить... Но, впрочем, об этом я расскажу как-нибудь вдругой раз.На самом деле, что делать с тетрадкой, я совершенно не знал. С одной сторо-ны, она была действительно невыносимо грустная (тут друзья и девушки былиправы), а с другой — описывала то время, в котором я был безусловно счастлив. Содной стороны, это была мрачная и скорбная исповедь, а с другой — по теме онаявно шла под грифом «детской литературы». Путаница и несуразица была оче-видной. Словом, тетрадь я положил в стол, а сам стал больше времени занимать-ся девушками, что впрочем, к делу не относится.Хотя нет, почему же не относится!Когда я женился на Асе (а произошло это в девятнадцать лет), её папа подарилнам на свадьбу пишущую машинку. Тогда это был дорогой и чудесный подарок, при-мерно как сейчас компьютер. Ася немедленно перепечатала мою тетрадь, а я на-писал первые рассказы о своём дворе, своих друзьях, и о том, как мы делали луки истрелы в сквере на Трехгорном валу.«Ну, ты что, так и будешь всю жизнь писать про своё драгоценное детство?»— спросила как-то Ася. — «Пора бы уж про что-то другое написать, не нахо-дишь?»И я начал писать много чего другого....А через год умер мой папа, Дориан Михайлович Минаев.Когда он умер, я был уже взрослым двадцатилетним парнем, даже женатым.И я вдруг осознал, что очень мало его знал. Я почти никогда не говорил с нимтак, как говорят родные взрослые люди — откровенно, и обо всём. Я даже о егожизни мало что знал, в основном, по маминым рассказам. И мне стало от этогоочень горько. У меня от папы остались только очки и записная книжка, профсоюз-ный билет и партбилет — он был директором ткацкой фабрики и членом партии.И тогда я решил, что обязательно напишу о нем. Что расскажу о нём для своихдетей.И вот что интересно — я писал, писал о папе, но ничего у меня не получалось.Выходило всё как-то мутно и надрывно. А вот когда родился мой первый сынМитька, я, как-то сидя с ним на даче, вдруг написал первый рассказ, потом вто-рой. И понял, что писать отдельно о папе у меня всё равно не получится. И я дол-жен рассказать обо всём сразу — о папе и маме, о нашем доме на Пресне, о нашемдворе и о ребятах.А потом должен был появиться на свет мой второй сын Санька, и я уже оконча-тельно осознал себя папой, да и лет мне уже было немало, двадцать девять, и мыбыли в Юрмале, Ася ходила с большим животом по мокрым от снега улицам, а я си-дел на кухне в странном треугольном доме и писал, писал, писал эти маленькиерассказы. Писал о себе. О маме. О папе. Это были очень счастливые дни....Тогда я ещё не знал, что это будут рассказы о Лёве.Но чем дальше я их писал, тем больше я забывал: что было со мной, а что — смоим братом Мишкой, что мне просто почудилось, а что я услышал от кого-то.Поначалу я не обращал на это внимания. Я по-прежнему считал, что это — чи-стая правда, которую нужно рассказывать как правду, исключительно честно.Те первые рассказы я уже считал книжкой. Так считали и многие мои друзья.Меня даже приняли в Союз писателей, чем я очень гордился.Но было у меня такое странное чувство, что, несмотря на то, что рассказыэти можно печатать, всё-таки главная проблема остается — для детей они оченьвзрослые, а для взрослых слишком детские....И если честно, в глубине души мне почему-то не хотелось выпускать этукнижку. Почему — я даже и сам не знаю.А потом прошло ещё лет девять-десять, у меня появился новый маленький ком-пьютер, и я... стал опять писать рассказы о своём доме на Пресне, о маме, о папе, оребятах.Сначала я немного испугался. «Это какая-то патология», — подумал я. «Нучто ж я, так всю жизнь и буду писать эти рассказы?».То ли от того, что с момента написания первой тетрадки прошло много вре-мени, то ли от того, что меня мучила эта мысль о книжке, которую я пишу, пишуи всё никак не могу написать — я вдруг ясно понял, что окончательно забыл и пере-путал — что было на самом деле, а что мне кто-то рассказал или я придумал. Итогда я решил, что буду писать не о Боре, а о Лёве. Лёва — мой друг, который ре-ально существует в жизни. Но я решил, что пусть он вместо меня гуляет по этойкнижке, пусть его родителей, его родственников и знакомых, его друзей зовут как-нибудь по-другому — и может быть, тогда мне удастся снять это странное за-клятие и наконец дописать эту книжку.Можно верить или не верить в мистику, в магию... но так оно всё и получилось.Видимо, души людей, которые населяют эти страницы, перестали обижаться нато, что я что-то за них придумал, что-то наврал, что-то взял из другой жизни —и простили меня. Некоторым из них, правда, я так и не поменял имена, просто несмог. Поэтому дядя Юзя и дядя Матвей путешествуют по книге прямо под своимиименами. Хотя может быть, они себя и не узнают, прочтя эти рассказы. Пожа-луйста, не обижайтесь!Что же касается мамы и папы...Не знаю, как отнесётся к этим рассказам моя мама. Надеюсь, что хорошо. Онапоймёт, что кое-что я сочинил. Поймёт и простит.А мой папа, которого в этой книге зовут Симон, сокращенно Сима, пусть про-стит меня тоже....И последнее. Как вы уже поняли, эта книжка писалась безумно долго. Вернее неписалась, а рождалась. Нормальные книжки пишутся месяца за три, ну, в крайнемслучае, за год. За двадцать пять лет можно написать собрание сочинений. Поэто-му я никогда не относился к этим рассказам, как к профессиональной литературе.И вдруг нашёлся издатель, который захотел всё это напечатать. За что емубольшое спасибо.Но странное дело — когда книжка была уже закончена, собрана и названа, мневдруг захотелось продолжать её дальше. Конечно, я писал её для себя. Но раз онауже находится у вас в руках... почему бы и нет?Я даже придумал, какие дальше у Лёвы могут быть приключения.Лёва пишет роман, Лёва ходит в школу, Лёва преодолевает себя, Лёва влюбля-ется.И если вам эта книжка понравится, я, пожалуй, попробую написать о Лёве ещё.Вдруг получится?Борис Минаев.